Пленённая

Прошедшая ночь обернулась для Хюррем Султан мукой, пропитанной мигренью, слезами, отвращением и жалостью к себе. Хасеки, попытавшись уснуть, но не добившись желаемого, провела очередную ночь в слезах. «Что ему может быть нужно? Для чего он это делает?» — задала она себе вопрос той ночью. И ответ на него поразил своей очевидностью — конечно, он хочет поиздеваться. Отомстить за то, что его мать — забытая и несчастная наложница, за то, что она и её дети отобрали у него отца, за то, что она пыталась его убить. Мустафа слишком умён, чтобы не понимать, что моральная боль гораздо сильнее физической. Хюррем понимает, что взяв её, Мустафа попросту сломает её. Удовлетворив свою натуру один раз, она уверена, Мустафа сошлёт их. «Я перетерплю это унижение один раз только ради будущего своих детей. Наверняка, после этого, он сошлёт меня и Михримах с Джихангиром в старый дворец за ненадобностью. Пусть. Клянусь Аллахом, Мустафа, я обыграю тебя. Я обязана сделать всё так, чтобы он остался доволен и выполнил своё обещание». Обдумав это, Хюррем снова попыталась уснуть, хотя мысли её сейчас были в покоях Падишаха. Покои Падишаха освещали лишь несколько свечей и свет луны. Мустафа, положив правую руку под затылок, улёгся на султанском ложе, отдыхая после хальвета с наложницей. Он обернулся на неё — спящую, обнажённую, с раскинувшимися по кровати рыжими локонами. Он был доволен тем, как прошла ночь. Однако, оставшись наедине со своими мыслями, задумался о другой женщине. «Она считает меня убийцей и душегубом» — от возникнувшей мысли Мустафа вслух усмехнулся. Пусть считает. Он-то знает, что никогда не опустится до убийства своих братьев также, как и не опустился бы отец до убийства своих детей. Он уверен и не может ошибаться. Мустафа знает, что Хюррем никогда не поверит, что когда он был совсем юнцом, его первой любовью стала именно она — славянская наложница его отца. Это было настолько глупо, нелепо и быстро, что она даже этого не вспомнит, как и не вспомнит то короткое признание, которое пытался он сказать ей однажды. А Мустафа помнит всё. Помнит слёзы матери. Помнит свои юношеские запретные чувства. Помнит в чьих руках судьба его братьев. — Каков ваш ответ? — спросит он, когда она придёт в его покои на следующий день. — Я согласна, — скажет Хюррем, поспешив добавить, — если вы обещаете мне встречу с Селимом и Баязедом, — произнесёт Хасеки. Хюррем хитрее. Эта кровавая игра, затронувшая честь, жизнь и судьбу не сможет закончиться годовым унижением. Хюррем приспособится. Она перетерпит обряд никяха, перетерпит эту одну ночь, а потом будет вкушать плоды своего страдания — её дети будут живы. — Завтра пройдёт обряд никяха, — ответил ей Султан Мустафа. Мустафа проведёт с ней не одну, а тысячу ночей. Его первая любовь, по совместительству женщина, пытавшаяся убить его, теперь полностью в его власти. Он был опьянён только от одной этой мысли. Воображение красочно прорисовывало то, что будет происходить следующей ночью. Падишах открыл глаза, полные желания, с расширенными зрачками, наполненными вожделением. Падишах не узнавал себя. Эта страсть не должна быть настолько серьёзна для него. И не будет. Эта мысль успокоила Мустафу, пока он не посмотрел на девушку, лежащую рядом с ним — она была слишком похожа на Хюррем. Падишах усмехнулся. Всё зашло слишком далеко. На утро Хюррем приняла своё окончательное решение, поэтому, приняв как можно более правдоподобно бодрый и довольный вид, отправилась к покоям Султана. Когда до дверей в главные покои Топ Капы оставалось меньше десяти шагов, из них вышел Ибрагим Паша. Великий визирь был красив, с густой и длинной бородой, в дорогом чёрно-красном кафтане. За последние шестнадцать лет, что Хюррем находится в этом дворце, уже привычным обязательством стало останавливаться у покоев Султана и бросать друг другу колкости. Ибрагим остановился первый. Опустил голову в знак приветствия, и, получив ответ, поднял взгляд и осмотрел госпожу с головы до ног: она, впервые за последние несколько недель надевшая более-менее яркое платье — бирюзовое — смотрелась в нём поистине великолепного. Оно подчёркивало лисьи глаза Хасеки. — Как вы, Хюррем Султан? — спросил Ибрагим искренне, абсолютно без насмешки. — Смерть Сулеймана — невосполнимая утрата для меня, — ответила ему Хасеки, — но Аллах даёт мне сил ради моих детей, поэтому я держусь, — произнесла она. От упоминания смерти любимого человека ком подошёл к горлу, но она смогла выстоять. Ибрагим закивал, выражая своё понимание. — Как Шехзаде Мехмед? — поинтересовался вдруг великий визирь, вцепившись взглядом в госпожу. — Окончательно он не пришёл в сознание, — выдохнула Хасеки, — иногда бывают просветления, он открывает глаза, но это ненадолго. Лекари говорят, что они делают всё возможное, — от проснувшейся боли за сына Хюррем стала болтливее, отчего немедленно себя одёрнула и надела маску равнодушия, услышав от Ибрагима «Да дарует Аллах ему выздоровление». — Вы, конечно, знаете о предложении Мустафы мне? — поинтересовалась Хюррем. Отчего-то ей стало интересно услышать мнение визиря об этой ситуции. — Знаю, — ответил Ибрагим, усмехнувшись и на секунду опустив голову, — более того, я знаю ваш ответ, Хюррем Султан. И поверьте: не стоит себя корить за это. Этот ваш шаг — самый верный шаг, который вы сделали в своей жизни. — Неужели? — приподняв бровь, поинтересовалась Хасеки, — а верно ли поступил Мустафа, сделав мне такое предложение? В нашей религии вдове запрещено выходить замуж до истечения срока в четыре месяца и десять дней. Мустафа толкает меня на грех, — разозлилась госпожа от своих же слов. — На грех тебя толкает только твоя натура, а не Мустафа, — резко произнёс Ибрагим, — ты — это единственная причина всех твоих бед, Хюррем. Помни это. — Мне нужно только знать, что мои дети живы, — хрипло ответила ему Хасеки. — На всё воля Повелителя, Хюррем Султан, — произнёс он, — кстати, Повелитель сообщил мне, что Валиде, — он тоном подчеркнул свое последнее слово, — Махидевран Султан со дня на день выезжает в столицу. — Пусть сдохнет, — резко произнесла Хюррем, быстрым шагом направляясь к покоям Падишаха, слыша отдаляющийся смех великого визиря.