Четыре - Муж и Жена
19 августа 2024 г., 06:48
Примечания:
длинная, важная и, можно сказать, основная глава, открывающая некоторые детали того, что было, и что будет происходить в будущем
хотела разделить эту главу на две - сначала церемония, потом брачная ночь, но решила оставить так, по скольку давно не было глав
спасибо за внимание к моей работе и прошу оставлять отзывы!
:)
Церемония никяха уже прошла. Отныне Хасеки Хюррем Султан и Султан Мустафа Хан муж и жена перед Аллахом. Единственное — осталось перетерпеть несколько часов унижения на празднике, а потом в постели.
Хюррем Султан, смотря на камин в своих новых покоях, вспоминала свою свадьбу с Сулейманом, а затем проклинала ненавистного Мустафу. От одной только мысли, что её ждёт этой ночью становилось не по себе от появляющегося чувства отвращения, и, так странно, желания. У неё, конечно, давно не было мужчины — Сулейман был в походе несколько месяцев, но это странное чувство появилось слишком внезапно и не к месту.
Но главное — Хюррем благодарила Аллаха за то, что он наделил её такими важными качествами — умом и хитростью. Всевышний дал ей шанс: Мустафа не бросил её в темницу, не казнил её детей. То, что он по воле Всевышнего предложил ей, было спасением. Единственное, что требовалось от неё — её инициатива, которую она должна проявить в их «отношениях», благодаря которой она могла бы вывести Мустафу из равновесия и осадить — он же, словно садист, ждёт её сопротивления.
Хюррем Султан пошла на сделку. Азарт, испытываемый госпожой, перекрыл все принципы. Она не хотела признавать, но как-будто бы её желание поиграться с Мустафой и выбить почву из-под ног сейчас стало уступать потребности увидеть своих детей.
Это — безумие. Сплошное безумие. Она — безумна!
Тем временем в гареме, пока все остальные готовились к великому празднику — свадьбе Султана, в отдалённом уголке, словно крысы, забились две редкой красоты девушки-рабыни. Они, светловолосая и темноволосая, трусливо оглядывались по сторонам и шептались.
— Ты же слышала, что Хюррем Султан разума лишилась? — смотря на собеседницу своими зелёными глазами произнесла блондинка, и, не увидев желаемой реакции, пояснила, — ну, сумасшедшая. Безумная она стала совсем.
— Да! — участливо кивнула ей брюнетка, — конечно, я слышала, об этом многие говорят. Но она перенесла такое горе — смерть Падишаха! И шехзаде Мехмед, да дарует ему Аллах выздоровление, уже столько времени лежит ни жив, ни мёртв. Лишь редкие просветления в сознании, говорят.
— Да-а, — протянула ей в ответ блондинка, отводя взгляд к толпе девушек, — только ещё говорят, что у Хюррем в покоях на ночь по просьбе Сюмбюля Аги оставляют служанок, дабы не сделала с собой ничего. Якобы, как только весть о смерти Султана Сулеймана пришла, она не то с балкона хотела прыгнуть, не то яд выпить, — скучающе закончила она.
— Да что ты?
— Да, так говорят. Правда, думаю. Конечно, если она рассудок потеряла, то она и сейчас может с собой что-то делать. Честно, мне кажется, так и будет. Да не мне одной. Сюмбюль так думает, — недобро усмехнулась блондинка, ожидая реакцию.
— Он тебе сказал? — отпрянула от неё брюнетка, не предполагая, что сам главный евнух может делиться такими мыслями с её подругой.
— Нет, не совсем, — немного раздражённо ответила блондинка, — я на днях подслушала его разговор с Афифе-хатун. Сюмбюль сказал, что госпоже очень тяжело, но она стойко держится, а он боится, что её сил может надолго не хватить и она покончит с собой. Сказал, особенно после того, когда пройдёт брачная ночь или потом, если Повелитель не выполнит своё обещание. Что пообещал, — заключила блондинка, — я не знаю.
— Эта ночь будет брачной, — задумчиво произнесла брюнетка, выслушав подругу.
— Да, — ответила она, — но как бы я хотела оказаться на её месте! — грустно от понимания фактической нереальности желаемого сказала блондинка.
— Так вот в чём дело! — рассмеялась брюнетка над подругой, на что та недовольно что-то буркнула.
В торжественно украшенной зале уже собирались женщины всех возрастов и статусов. Невеста, согласно традициям, была в алом платье, расшитом драгоценными камнями и окружена огромным количеством рабынь. Зал утопал в роскоши и величии. Хюррем утопала в боли. Возможно, если бы она услышала разговор тех двух глупых рабынь о своём безумии, то едва ли она стала бы их наказывать. Она знала, что безумна. С ней что-то произошло. Что-то страшное и сводящее с ума, от чего, как и от этих теней и голосов, которые Хюррем слышала в ночи не помогало ничего, даже этот несчастный отвар, который посоветовали лекари.
И сейчас, когда празднество достигло пика, а девушки водили хороводы вокруг невесты, пели, танцевали, после чего пожилая женщина читала Коран, мысли Хюррем были о другом, она была не здесь. Она была готова поклясться: в один момент ей показалось, что одна из танцующих девушек была вовсе не девушкой, а чёрной тенью с красными глазами. Хюррем моргнула — словно наваждение спало. Обычная девушка.
Конечно, это не было её обычным состоянием, зачастую она была «нормальной». Например, сегодня, когда она сидела у камина, её мысли более трезвыми, чем сейчас.
Может быть — нервы. Может быть — безумие. Что бы то ни было, она не потеряет контроль.
«Всё слишком смешанно. Столько навалилось» — пронеслось в голове Хасеки Хюррем. Взглядом она прошлась по помещению: в общей весёлой суматохе было немного печальных лиц. Не считая её и некоторых её слуг, их было четверо. Одно — родное. Михримах. Три — чужие, злые. Махидевран. Хатидже. Гюльфем.
Махидевран вернулась из Манисы несколько дней назад и уже носила статус Валиде. Как её предупреждал Ибрагим, пришлось отдать покои той, кому они отныне принадлежали. Хюррем впервые за вечер улыбнулась от того, насколько Махидевран упивалась своим статусом сегодня. Однако, спустя время настроение Валиде отчего-то ухудшилось. Это было видно по её лицу. Один раз за вечер они — Хюррем и Махидевран — столкнулись взглядами. Зрительный контакт разорвала Махидевран, опустив взор через несколько секунд, когда к ней обратилась Хатидже.
— Что такое, Махидевран? Ты плохо себя чувствуешь? — поинтересовалась госпожа у новой Валиде, усомнившись в её состоянии. Хатидже проследила за её взглядом и увидела Хюррем, лицо которой скрывала розовато-красная фата.
— Нет, Хатидже. Я в порядке, — честно ответила Валиде Махидевран, — однако, мне не даёт покоя происходящее. Я не понимаю, зачем Мустафа устроил это. Взял в жёны Хюррем! Что может быть между ними, кроме презрения, даже ненависти! Я думала, что он сошлёт её.
— Отныне Мустафа — Падишах. Он волен делать всё, что считает нужным. Но, конечно, это странное решение, — согласилась Хатидже, — я тоже думала, что он сошлёт Хюррем из дворца, даже из столицы. Но он женился. Мне кажется, Мустафа хочет просто поиграть на нервах Хюррем. Иногда это полезно, — недобро усмехнулась Хатидже, посмотрев на Хюррем, которая в ужасе таращилась на одну из танцовщиц, но потом быстро прикрыла глаза и больше не выдавала своего настроения.
Хатидже сама с презрением относилась к Хюррем из-за истории со смертью Валиде, её матери, а также истории о связи Ибрагима и Нигяр. Хатидже нашла центр зла — Хюррем, которой досталась лишь ненависть госпожи. И больше ничего.
— Я говорила с сыном на этот счёт, — задумчиво произнесла Махидевран, — я спросила зачем это нужно, какую цель он преследует. Зачем брать в жёны Хюррем? Он ответил, что это его личное дело, имеющее большую предысторию. Когда я снова спросила «Почему?» Мустафа сказал: «А если я всю жизнь любил её?». Но, конечно, шутит. Какая здесь может быть любовь? — от своих последних слов Махидевран содрогнулась.
— А почему нет? — обратилась молчавшая ранее Гюльфем к Махидевран и Хатидже, — Хюррем появилась во дворце, когда Мустафе было 5 лет. Он рос, можно сказать, у неё под боком, часто видел её. Могли появиться юношеские чувства. Они, как известно, могут быть очень сильными.
В зале, где заседал Султан Мустафа, а также государственные мужи — визири, религиозные деятели, обстановка была более спокойной и дружелюбной. Султан Мустафа, в отличие от своей ныне жены, был в прекрасном расположении духа, что было сложно не заметить.
— Валиде пыталась меня отговаривать, однако, когда я вдруг сказал ей «А если я всю жизнь любил её?» вопросы пропали — усмехался Мустафа, разговаривая с Ибрагимом-пашой. Последний рассмеялся.
— Вы шутите, а на самом деле это серьёзно, Повелитель, — улыбаясь, произнёс Ибрагим, — как правило, первые юношеские чувства оказывают на жизнь мужчины большое влияние. Если он действительно мужчина и не готов отступать перед жизненными препятствиями, разумеется.
— Я и не шутил, — совершенно невозмутимо произнёс Мустафа, делая глоток из серебряного стакана, после чего отвёл взгляд от великого визиря куда-то вглубь залы.
Улыбка с лица Великого Визиря мгновенно спала. Он посмотрел на Султана Мустафа совершенно другим взглядом. Если он действительно любит Хюррем, или даже если он был влюблён в неё когда-то, то это всё меняет. Мустафа может пасть от чар рыжей ведьмы. Вдруг он в полной мере вернёт ей былое могущество? Нет, этого не произойдёт. Что бы там ни было, Мустафа не оступится. Не пойдет на поводу. Подовольствуется ей какое-то время, насладится от мысли, что та, кто так страстно хотела его убить, теперь в его власти постели, и забудет. Сошлёт. Конечно, так будет. Ибрагим готов поклясться своей головой.
Луна, заменив на общем посту солнце, спустилась из своего царства, принеся с собой вечерний холод. Вид из султанских покоев был невероятен — это стоило запечатлеть самым лучшим художникам.
Приготовления к брачной ночи уже закончились и, наверняка, его жена уже ступала по золотому пути. А, может быть, только выходила из покоев. Мустафа оглядел свои владения — легендарный Босфор. Удушающая эйфория от желания обладать уже прошла, однако предвкушение усиливалось.
Мустафа усмехнулся своим мыслям. Он признался матери и Ибрагиму в любви к Хюррем. Оба посчитали это шуткой. Почему они думают, что он не мог полюбить её? Разница в возрасте? Навязанная вражда? Тот факт, что она — жена его отца и мать его братьев?
Это слишком глупо. Настоящую любовь ничто не может остановить. Если может — это уже не любовь. Конечно, сначала он думал, что давно подавил это запретное чувство в себе, думал, что лишь поиграется, насладится её телом и осознанием того, что «она теперь моя».
Та, что желала его убить, была злейшим врагом, отныне в его постели.
Многое из того, о чём Мустафа думал сейчас, он осознал той ночью, когда заметил, что наложница в его постели донельзя похожа на неё. Он даже не запомнил имени, а, может быть, не спросил вовсе. Но совершенно точно запомнил лицо и каждый его элемент. Если бы он не любил — выбрал бы любую другую. Называть это влечением — кощунство. Те годы мечтаний о ней не могут быть пылью.
Хюррем уже шла по золотому пути.
В белом платье, не имеющим никаких лишних элементов, с рыжими волосами она сейчас походила на ангела, крыльям которого этой ночью суждено окраситься кровью. Госпожа успокаивала себя лишь одним: главный выбор за ней — отнестись к неизбежному, как к каре и муке, или же своими усилиями постараться быть стойкой и спокойной, даже помогать. И ей бы было скорее всё равно, если бы не образ умершего мужа — Сулеймана, преследующего её почти всегда и везде. Ей были стыдно. От стыда ли, от её безумия, но и сейчас Сулейман провожал её лишённым эмоций взглядом в покои, которые когда-то принадлежали ему. В голове всплыло — когда-то, подумать только, совсем недавно, она точно также шла к нему — Сулейману. Состояния, конечно, не сравнить.
Начинается мигрень. Болит голова. Выпила отвар, но он не помогает.
Хюррем уже стояла перед Мустафой. Уже опустилась на колени, поцеловала полы его платья, а он уже поднял её с колен, держа за подбородок. Сначала она смотрела вниз, однако, как только заметила это, перевела взгляд на его карие глаза. Заметила, что они практически одного роста. Странно, всегда казалось, что он значительно выше.
Он так и стоял, держа Хюррем за подбородок, пока не произнёс:
— Обещайте мне быть честной со мной во всём, Хюррем Султан. И этой ночью, и всегда.
Повторять не пришлось.
— Я обещаю. И вы тоже, Мустафа.
— Обещаю.
Мустафа привлёк Хюррем за шею к своим губам. Чувственно, почти с любовью, наслаждаясь, изучая. Не было той грубости, которую ожидала Хюррем. Уж лучше бы она. Но не эти прикосновения, от которых хотелось таять. Впрочем, руки Падишаха недолго задержались на шее. Плавно они перешли к плечам, спине, но — так странно — не спешили двигаться ниже и стягивать с неё платье, хотя, суда по его тому, как менялся темп поцелуя, желание Мустафы было очевидным.
Хюррем решила — настало время действовать. Отстранившись, она мягко подтолкнула Мустафу к дивану, стоящему рядом со столом, где находились бумаги, решающие судьбу империи, не удостоив кровать даже взглядом. Мустафа был немного удивлён порывом госпожи, однако высказывать своё удивление, конечно не стал, решив позволить Хюррем играть по её правилам. Хотя бы недолго. Он неспешно опустился на диван, а Хюррем потянулась за ним. Крепкие пальцы легли на ягодицы, помогая Хюррем усесться сверху. Они горели и сгорали от своей страсти и не было им спасения. Это — любовь?
К тому моменту, когда платье Хюррем отлетело в сторону, руки Мустафы побывали везде — на шее, груди, ягодицах. Он бесстыдно сжимал её ягодицы, припадал губами к пухлой, красивой груди.
Мустафа сам чуть не сошёл с ума от её безумия. Через поцелуи, касания, они обменивались своим безумием. Хотя не было у них врагов злее, чем они друг другу. Это — любовь?
Хюррем уселась на его бёдра плотнее, чтобы стало тесно, жарко. Мустафа целовал, касался так, что дрожали колени. Желания медлить уже не было ни у кого.
Твёрдая плоть, которой он опёрся между ее ног вызвала такую волну предвкушения, что она чуть не сошла с ума окончательно. Они задыхались от своего безумия. Это — любовь?
Мустафа рывком вошёл внутрь, и Хюррем мгновенно сжала его, почти парализованная от этого удовольствия. Прижимая её бёдра к себе, он двигался с всё большей скоростью. Это были резкие и сильные толчки, заставляющие её кричать. Он ловил губами ее грудь, дёргающуюсю от быстрых движений. Чем быстрее и жёстче он двигался, тем быстрее они понимали, что оба скоро закончат. Последние толчки были грубыми, рваными, подарившими незабываемые чувства.
Совсем незадолго до того, как они закончили, Хюррем выгнулась и прильнула к его торсу настолько, насколько смогла, и, повернув голову, она остановила свой взгляд на балконе, где стоял Сулейман. В его лице не поменялось ничего, кроме пары появившихся на лбу морщин от хмурости. Может быть, ей вовсе показалось, на его лицо еле-еле падал только свет белоснежной свечи. Хюррем знала что делать: нужно всего лишь моргнуть, чтобы наваждение пропало. Она моргнула. Сулейман не исчез, напротив, он как будто бы стал ближе и недовольство на его лице чётче. Хюррем моргнула снова — наваждение исчезло.
Мустафа излился ей внутрь.
