Пленённая

Султан Мустафа Хан был убеждён в правильности всех своих решений, поэтому, восседая на троне в зале заседания совета, он с вежливой полуулыбкой оглядывал склонившихся перед ним визирей, во главе которых был Великий визирь Ибрагим-паша. — Заседание объявляется открытым, — твёрдым голосом произнёс Падишах, после чего визири выпрямили головы в ожидании обсуждения цели внепланового собрания. — Повелитель, — мягким, спокойным голосом произнёс Ибрагим-паша, обращая на себя внимание, — прибыл бейлербей Египта Али-паша. — Пусть войдет, — коротко приказал Падишах и двери в залу отворились. Твёрдым, уверенным шагом, но склонив в немом уважении голову в зал вошёл мужчина. Али-паша — мужчина, имеющий достаточную привлекательную внешность, лет тридцати восьми-сорока, с тёмно-каштановыми волосами и такого же цвета бородой, на которой немного заметна рано появляющаяся седина. Он определённо был одного типажа с такими мужчинами, как Султан Мустафа, Ибрагим-паша, Айяс-паша — не только внешне, но и внутренне. Излом его тёмных бровей, его холодный, сосредоточенный взгляд, говорили о том, что этот мужчина видел многое. Он, как и Падишах, как Ибрагим и Айяс, излучал невероятной силы энергию и это привлекало. — Падишах, — остановившись, произнёс Али-паша, после чего Мустафа кивнул ему головой и бейлербей поцеловал полы его кафтана. — С приездом, Али-паша, — с вежливой улыбкой произнёс Падишах, после чего незамедлительно поинтересовался, — как тебе Стамбул? — Благодарю, Повелитель, — ответил Али-паша, — Слава Аллаху, под вашим правлением Стамбул только расцветает. Я успел пройтись по базарной площади. Люди хвалят, благодарят вас за вашу милость и за то, что вы для них делаете. — Слава Аллаху, — улыбнулся Падишах, радостный этим словам, — мой приказ твоего прибытия в столицу связан с тем, что я решил выдать замуж свою драгоценную сестру Михримах. И я счёл, что самой подходящей кандидатурой являешься ты. Поэтому, я тебя поздравляю, и велю начать подготовку ко свадьбе сегодня же. После свадьбы ты вернёшься в Египет с женой. — Это великая честь, Повелитель. Я благодарю вас за оказанное мне доверие, — произнёс Али-паша, после чего снова подошёл к Повелителю и поцеловал полы его кафтана. Али-паша улыбался, однако глаза его оставались холодными, нельзя было понять о чём он думает, рад ли. — До свадьбы ты будешь жить во дворце, Али-паша. На этом всё, заседание окончено, — заключил Султан Мустафа, после чего встал и вышел из зала. Стоило Падишаху выйти, улыбка Али-паши мгновенно пропала, будто и не бывало. Но он оставался на месте, поскольку к нему стали подходить вежливые визири с поздравлениями и пожеланиями. Последним подошёл Ибрагим-паша, коротко поздравив и сразу же предложив выйти в сад. — Мне показалось, ты не рад, Али-паша, — сщурив лукавые глаза, поделился догадкой Ибрагим, — в чём же причина? — Рад, Ибрагим-паша, — произнёс он, в точности повторив выражение лица Великого визиря и сщурив свои чёрные глаза, — только у меня в Египте три жены, теперь с каждой придётся развестись и для каждой найти достойного человека, за которого можно будет выдать её замуж. Слишком много дел, — договорил Али-паша, получив усмешку от Великого визиря. — К тому же, мы с Михримах Султан совсем незнакомы. Я убеждён, что она вовсе не хочет замуж, тем более за человека, которого она не знает и с которым ей придётся уехать из дома в далёкие края, — выдохнул Али-паша, после чего на секунду прикрыл глаза, наслаждаясь воздухом в султанском саду, и добавил, — да и подстраиваться под характер я не хочу. — Без этого, к сожалению, никак, — ответил Ибрагим-паша, желая добавить что-то, однако быстро сменил тему. — Я распорядился, чтобы обустроили твои покои, — произнёс Великий визирь, после чего кивнул одному из сопровождающих их стражников, — он покажет тебе их. Спешно поблагодарив визиря, Али-паша пошёл за стражником. Сам Ибрагим двинулся вглубь сада, мысленно обсуждая с самим собой последние события, а именно приезд шехзаде Селима и Баязеда, ожидающийся со дня на день. Визирь надеялся, чтобы всё прошло спокойно и не принесло новых проблем, а также беспокоился о Хюррем. Хюррем…вот она идёт по султанскому саду, одетая в фиолетовое платье с узорами цвета серебра и меховую накидку, нервно откидывая непослушный рыжий локон и цепляя тонкими пальцами сиреневую ткань платка. Ибрагим говорил ей, что они похоже гораздо больше, чем она думает и чем им обоим хотелось бы. Они оба в разные года, моменты предлагали друг другу мир, вместо войны и оба благополучно отказывались. Эта война длилась годами. А теперь ему, Ибрагиму, её жаль. Жаль, потому что он, как никто другой понимает её чувства и её состояние после смерти Сулеймана. И то решение Мустафы… Увидев Хасеки, Ибрагим хотелось окликнуть её привычным «госпожа», постоять с ней пару минут и обменяться колкостями, но не решился. Хюррем же, увлечённо разговаривая с Сюмбюлем, не заметила его вовсе. — …и Михримах тоже, конечно, она бунтует, — продолжила Хюррем, — неужели он и правда сошлёт её в Египет? — От Мустафы можно ждать чего угодно, но, простите меня, это сейчас не самое главное, — негромко прознёс Сюмюль, а затем спросил, — госпожа, как ваше самочувствие? Мучают ли вас эти видения? — Да, иногда, — задумавшись, ответила Хасеки, — обычно я вижу Сулеймана или его тень, его отражение в зеркале. Он разговаривает со мной, то жалеет, то злится, но чаще всего…зовёт с собой. Это безумие, эта болезнь медленно убивает меня. За что мне эти испытания? — спрашивала Хюррем, пытаясь найти ответы в себе. — Это не болезнь, госпожа, — нахмурив брови, сказал Сюмбюль, — я уверен, что на вас наслали проклятье, какое-то колдовство. И, наверянка, сам Шайтан приходит к вам в облике Повелителя, зазывая вас к себе, — от произнесённой догадки самому Сюмбюлю стало не по себе, поэтому он продолжил, — можеть бы я снова найду ту женщину, ведунью, она посмотрит, нет ли на вас колдовства. В прошлый раз мы не спросили… — Я не знаю, есть ли в этом смысл, — честно ответила Хюррем, — в тот раз она сказала лишь, что моя погибель — остриё, а спасение — полумесяц. Эту загадку я не могу разгадать до сих пор, что мне с ней делать? — Госпожа! — окликнул Хюррем мягкий, ласковый женский голос, заставив обернуться в сторону шатра, в котором расположились две девушки. Хюррем и Сюмбюль направились к шатру, и, подойдя к нему, остановились. Две девушки — темноволосая и светловолосая — встали и совершили поклон. — Госпожа, присоединитесь к нам? — улыбаясь, спросила светловолосая. Светловолосая — Нурай Султан. Фаворитка Султана Мустафы и мать его двухлетнего сына Мехмеда. Рабыня с Крымских земель, светловолосая и зеленоглазая, она стала наложницей Мустафы в шестнадцать лет. За свой лёгкий, доброжелательный ко всем нрав она полюбилась Мустафе, всему гарему и обрела большое количество приятелей, и, конечно, конкуренток. Темноволосая же — Энвершах Хатун. Фаворитка Мустафы, подарившая ему дочь, которой Мустафа дал имя Эдже. Рабыня с Абхазских земель, она справедливо славилась своей красотой: тёмные волосы, чёрные глаза, пухлые губы и шикарные бёдра — она приковывала к себе взгляд каждого, кто видел её. Энвершах привлекла Мустафу своей красотой, умением петь, танцевать и больше ничем. Он быстро охладел к ней. До Эдже она была беременна сыном — Османом, родившемся на седьмом месяце и умершем в трёхдневном возрасте, что наложило на и так скверный характер Энвершах свой отпечаток. Все, помимо династии, обращались к ней «Энвершах Султан», а не «Хатун», то ли из уважения, из жалости, от страха. Но никто не любил её в этом дворце кроме дочери, даже сам Падишах, который постепенно стал прекращать их редкие встречи. — Благодарю, Нурай, — ответила Хюррем и села на одну из подушек. Она была не против побеседовать с этими девушками, хотя Энвершах, как и всегда, была не в настроении, и, казалось, её лицо стало ещё более недовольным, когда она увидела Хюррем. — Удивлена, что вижу вас вместе, — между делом произнесла Хюррем, следя за реакцией. Нурай по прежнему улыбалась, гладя Мехмеда по голове и поспешила ответить, а Энвершах молчала, укачивая маленькую Эдже, скловнишись над дочерью так, что её чёрные локоны падали ребёнку на лицо. — Мы тоже не ожидали, — ответила Нурай, — я гуляла с Мехмедом и увидела Энвершах с Эдже в шатре, спросила не против ли она, чтобы мы присоединились и Энвершах разрешила, — улыбалась Нурай, на последних словах случайно чуть-чуть повысив голос, за что сразу же получила замечание от абхазки. — Потише, — нахмурилась Энвершах, — разбудишь Эдже, если будешь так кричать. — Я смотрю, вы сегодня не в духе, Энвершах? — спросила Хюррем, желая как-то заступиться за Нурай, не сделавшую ничего плохого. — Я-то? — исподлобья ухмыльнулась Энвершах так, словно её действительно насмешил вопрос Хюррем, — да куда уж мне? Вам, госпожа, нужно быть в духе, — продолжала Энвершах, — не я же, а вы стали женой Султана, да и к тому же второй раз и любимой женой… — Прекрати! — вскрикнула Хюррем и вскочила с места. Она понимала, что Энвершах не сказала чего-то оскорбительного, но нервы и упоминание о собственном положении внезапно разгорелись в Хюррем огнём. — Я не сказала и не хотела сказать чего-то плохого, госпожа, — ответила Энвершах, укачивая проснувшуюся Эдже. Однако абхазка проявила ещё одну черту своего характера — ревность. Она ревновала, завидовала Хюррем, что Мустафа обращает на неё внимание, возится с ней, говорят, шехзаде Баязеда и Селима из провинций велел привезти, дабы ей спокойно было, а Энвершах ему просто не нужна. После этой ссоры никому не захотелось оставаться на месте, пропитанном негативом, поэтому женщины разошлись каждая по своим покоям. И лишь Энвершах Хатун решила — этой ночью она должна всё исправить. Эту ночь она проведёт в покоях Падишаха.