Десять - Солнечный луч и тёмные вести
28 декабря 2024 г., 23:42
Солнце, пробиваясь сквозь шелка балдахина, ласково касалось щеки Хюррем. Рыжие волосы, рассыпавшиеся по подушке, отливали медью, словно отблески закатного солнца. Голубые глаза, обычно сверкающие огнем, были сегодня наполнены тихой, безмятежной радостью. Долгие недели тревог, бессонных ночей, проведенных в молитвах и слезах у постели больного Мехмеда, наконец-то остались позади. Её сын, её гордость, её солнце, выздоровел.
Она провела рукой по вышитой золотом подушке, остатки утренней прохлады еще ощущались на коже. Сегодняшний день казался таким особенным. Не было привычной суеты, интриг, борьбы за власть. В душе царил мир, подобный той безмятежной тишине, которая окружала Мехмеда, когда он наконец-то уснул крепким здоровым сном.
Хюррем медленно встала, чувствуя легкую слабость после пережитого. Но это была приятная слабость, слабость исцеления и радости. Она подошла к большому зеркалу, обрамленному резным деревом. Отражение показало женщину, похудевшую, но с необычайно светящимся лицом. Рыжие волосы, хоть и потеряли немного блеска от переживаний, касались плеч шелковыми волнами. Голубые глаза, по-прежнему яркие и глубокие, свидетельствовали о силе духа, о пережитой боли и о неизмеримой материнской любви. Даже лёгкая бледность кожи лишь подчеркивала красоту тонких черт лица, делая их ещё более изящными.
Она улыбнулась своему отражению, небрежно поправляя выбившиеся пряди волос. Сегодня она хотела лишь насладиться тишиной, почувствовать тепло солнца на коже и поблагодарить Аллаха за возвращение сына к жизни. Её любовь, словно река, текла к нему, наполняя её сердце нежностью и спокойствием.
Весь день до наступления вечера казался бесконечным счастьем, просветлением после долгой неотступной тьмы. Состояние Мехмеда стало стабильно хорошим, близким к здоровому. Однако лекари, поражаясь столь резким и значительным изменением в состоянии шехзадн, не рекомендовали вставать с постели и дать время организму на то, чтобы окрепнуть. Мехмед был очень ослаблен, хотя пытался доказать обратное, но безуспешно: у него едва ли хватало сил пройти самостоятельно чуть больше шести шагов.
Общее настроение во дворце было настолько праздничным, настолько окрылённым неожиданным известием о выздоровлении молодого Шехзаде Мехмеда, что все, казалось, позабыли о недавней невинно убиенной — кареглазой Энвершах, которую никто здесь никогда не любил, кроме её маленькой Эдже…
— Что с поисками убийцы Энвершах? — отложив бумаги спросил Султан Мустафа у Ибрагима-паши, — нашлись какие-то зацепки?
— Ничего, Повелитель, — признался Ибрагим, — абсолютно ничего. Сюмбюль-ага доложил о допросе возможных свидетелей — рабынь из гарема, однако все показания заканчиваются примерно на одном и том же — ссоре Энвершах Хатун и Хюррем Султан, — на последних словах Ибрагим многозначительно приподнял бровь.
Мустафа, выдохнув, провёл руками по лицу, попытавшись собрать мысли в кучу, затем снова обратился к Ибрагиму.
— Ты же не думаешь, что Хюррем Султан причастна к смерти Энвершах?
— Я думаю — нет, — поразмыслив, ответил Ибрагим, — скорее всего она не причастна. Конечно, все в этом дворце знают, на что способна Хюррем Султан, однако смерть Энвершах хатун не была ей выгодна. Скорее всего кто-то использовал момент после этой публичной ссоры, чтобы вина легла на Хюррем Султан.
— Я согласен с тобой, — негромко произнёс Мустафа, однако мысленно он уже не присутствовал при разговоре.
Страсть…не человеческая, а животная страсть не давала покоя, будоражила разум. Мустафа не знал причины, но Хюррем гораздо чаще будоражила его мысли и тело, когда была груба, в чём-то замешана, закрыта — даже когда покушалась на его жизнь. И вот сейчас что-то произошло вновь. Вспомнилась их первая и, пока что, единственная ночь — это нужно исправлять, очевидно.
То, что было между ними — не просто физическая близость, это был танец страсти, в котором слились тела и души, прошлое и настоящее, запретное желание и свершившееся счастье. Это была кульминация долгих лет тайных мечтаний и скрытых желаний, и Мустафа наслаждался каждой секундой, словно боясь, что та ночь — лишь прекрасный сон, из которого он может вот-вот проснуться. Но это была реальность, и он будет хранить её в своем сердце вечно.
Позже — переговоры с послами, разбирательства с бумагами, подписание законов и еле-еле выкроенное из бесконечной работы времы, чтобы снова навестить Мехмеда.
А сейчас…
Полумрак спальни окутывал всё бархатной пеленой. Только мерцание свечей, расставленных на причудливых подсвечниках, выхватывало из темноты фрагменты роскоши: шёлковые простыни, вышитые золотом подушки, резной деревянный потолок. Вторая ночь. Вторая ночь, когда Хюррем Султан принадлежала Мустафе не только по праву, но и, казалось, по собственному желанию, хотя это желание было переплетено с путаницей других, более сложных чувств.
Султан Мустафа, сбросив халат, стоял над ней. Его тело, мускулистое и сильное, казалось высеченным из мрамора, освещённое мерцающим светом. Волосы, тёмные и густые, падали на плечи, подчёркивая строгие линии его лица. Его взгляд, настойчивый и властный, не оставлял Хюррем ни малейшего шанса на отказ. Она лежала на кровати, тело её было прикрыто тонким шёлковым покрывалом, волосы, цвета пламени, рассыпались по подушке. Её лицо было бледным, с лёгким румянцем на скулах, а глаза — это был водоворот противоречивых эмоций: страха, возбуждения, подчинения, и нежной, едва уловимой протеста.
Он коснулся её руки, пальцы его провели по изгибу её запястья, словно исследуя каждый миллиметр её кожи. Движение было медленным, намеренным, но в нём ощущалась неотвратимая сила. Хюррем вздрогнула, но не отстранилась. Внутри её бушевал шторм чувств, смешивая восторг и трепет с глубоким, почти архаическим страхом перед властью. Его настойчивость не отталкивала, а притягивала. Это было притяжение к неизвестному, к пределам своих возможностей, пределам своей собственной природы.
Он наклонился, его губы коснулись её шеи, потом подбородка, его дыхание было горячим, чувственным, и оно проникало в неё, будучи неотъемлемой частью его неотвратимого натиска. Он не торопился, постепенно разжигая огонь их страсти. Он наслаждался её сопротивлением, которое было скорее игрой, тонким танцем между повиновением и желанием. Она закрыла глаза, её тело напряглось, а затем расслабилось, позволяя ему вести их общий танец.
Он снял покрывало, его руки пробежались по её телу, ощущая каждый изгиб, каждую кривую. Его поцелуи стали более глубокими, более страстными, и они сводили её с ума. Это было смешение страха и удовольствия, смешение власти и покорности, смешение двух миров, двух душ, сливающихся в единое целое. В глубине её сердца пробудилось что-то давным-давно забытое, что-то дикое, необузданное, и она отдавалась ему полностью, без остатка, в этом огненном танце любви, который не был простым физическим актом, а был глубоким и всепоглощающим объединением двух судеб.
В этом моменте страсти исчезла любая грань между желанием и повиновением. Осталась только острая реальность чувств, которые не поддаются словам, но остаются выгравированы на памяти навсегда.
***
Солнечный луч, пробившись сквозь шторы, упал на лицо Мехмеда. Он медленно открыл глаза, чувствуя необычайную лёгкость после долгой болезни. Воздух был наполнен ароматом свежих цветов, а в горле приятно покалывало — признак возвращения сил. Он сел на кровати, потягиваясь, и улыбнулся. Болезнь отступила, оставив после себя лишь приятную слабость и ощущение обновления. Помощница, девушка по имени Яримай, та самая, которую увидела рядом с шехзаде Хюррем, с застенчивой улыбкой вошла в комнату, неся одежду. Её глаза, голубые и выразительные, не отрывались от Мехмеда, в них таилась скрытая, нежная любовь на грани с обожанием, которую он, поглощённый болезнью, не замечал. Её нежные движения, когда она помогала ему одеться, были полны заботы и нежности, граничащей с обожанием. Мехмед, чувствуя себя значительно лучше, с любопытством наблюдал за ней. Он заметил, что она сегодня очень бледна, поэтому полушутя решил поговорить с ней. — Ты выглядишь встревоженной, — сказал он мягко, надевая рубашку. — Что-то случилось? Девушка замялась от смущения, с огромными силами удержала порыв покраснеть, её пальцы нервно перебирали складкии платья. Она замолчала на мгновение, словно собираясь с духом, а затем, почти шёпотом, произнесла: — Я просто счастлива, что вы выздоровели, Шехзаде, — пропела она, — однако, есть ещё кое-что. Полагаю, вам лучше узнать сразу. — О чём ты? — немного напрягшись в ожидании, спросил Мехмед. — Ваша мать, Хасеки Хюррем Султан, сейчас за Султаном Мустафой замужем. Я не знаю всех тонкостей…но.я посчитала уместным сказать вам сейчас, простите, — она склонила голову, закрывая лицо непослушными рыжими прядями. Мехмед застыл, рука замерла на пуговице. Сообщение прозвучало как удар грома в ясное небо. Он не мог в это поверить. Его мать, гордая, независимая Хюррем Султан, вышла замуж… и (даже!) не за кого-то из знатных визирей, а за самого Мустафу. — За Мустафу? — переспросил он, голос его звучал тихо, почти неверие. Мир вокруг него вдруг закружился, пошатнувшись от неожиданности. Яримай кивнула, слёзы заблестели в её глазах. Она продолжала рассказывать шепотом, добавляя в рассказ слухи, услышанные ею от других слуг. Слова её были как удары кинжала, каждый из них пронзал Мехмеда. Он слушал, не перебивая, лицо его выражало смесь недоумения, боли и нарастающей тревоги. Мехмед молчал, опустив голову. Известие о браке матери стало для него шоком. Он не мог представить себе Хюррем в качестве жены Мустафы. Это переворачивало весь его мир, его представление о матери, о дворце, об империи. В тишине, прерываемой лишь тихим всхлипыванием Яримай, он пытался осмыслить произошедшее, осознавая, что его жизнь, казалось, вот-вот круто изменится. Мехмед — не глупец. Он, конечно, догадался, что мать стала жертвой шантажа, который, как гласят слухи, рассказанные Яримай, связан с Баязедом и Селимом, которые вот-вот пройдут через ворота во Дворец Топкапы.
Примечания:
спасибо за прочтение!)
продолжение можно ожидать завтра, край - послезавтра)
