Одинадцать - Игра теней или Возвращение из забытия
29 декабря 2024 г., 19:20
Воздух Топкапы, обычно густой от ароматов благовоний и шепота интриг, казался сегодня неестественно тяжелым, словно сдавленным невидимым прессом. Селим и Баязед, вернувшиеся после долгого изгнания, чувствовали это гнетущее молчание, пронизывающее даже роскошно украшенные стены дворца. Всё изменилось. Их сводный брат, Мустафа, стал Падишахом. Их мать, Хюррем, — его жена. Мир, который они знали, рухнул, перевернувшись, оставив после себя лишь осколки разбитых иллюзий и горький привкус неопределенности.
Из них двоих, Баязед был настроен к изменениям гораздо более негативно — с присущей ему нелюбовью к резким и значительным изменениям. Его ярость, граничащая с ревностью (мать должна принадлежать только отцу — не более!) кипела, ждала благоприятного момента для выхода. То, что брат Мустафа взял в жёны их мать волновало его гораздо больше чем то, что его жизнь, и жизнь Селима, может оборваться в любой момент — тогда, когда Мустафа всё-таки решит исполнить то, что предписано кровавым законом Фатиха.
— Развалить бы этот дворец, — с яростью выплюнул Баязед, выходя из кареты, — это уже не тот Топкапы, что был раньше.
— Сил у тебя не хватит, — ядовито ухмыльнулся Селим, решив не уступать «традициям» и попререкаться с братом, — да и к тому же, — добавил он уже серьёзнее, — разве для того его строили наши предки, чтобы ты его развалил?
— Мустафа принудил маму выйти за него замуж, — повысил он голос, — он унизил её. Я всё время после получения известия только об этом думал. А тебе всё равно?!
— Мне не всё равно, — ответил Селим с присущим ему спокойствием, — только не забывай, что брат Мустафа теперь не равный нам шехзаде, а Султан. Преемник нашего отца, да упокоит Аллах его душу, — на последних словах Селим сделал паузу, а Баязед выдавил тихое и печальное «Аминь», — будь благодарен, брат, что мы живы.
— По закону мы должны были быть уже мертвы, — пояснил сам себе Баязед, но и это не смогло его успокоить.
— Давай устроим бунт! — почти вскрикнул он, что заставило Селима подойти к брату и тряхнуть его за плечо, — не сейчас, позже. Нам нужно время для подготовки.
— Замолчи, дурак, — грозно произнёс Селим, — наши жизни и так держатся на добром слове, а ты такие вещи на весь Стамбул кричишь! — он отпустил брата и пошёл вперёд, а Баязед, выждав пару секунд, пошёл вслед за братом, а за ними многочисленные янычары и аги.
Они шли по знакомым коридорам, но всё казалось чужим, инородным. Каждая колонна, каждый поворот, каждый взгляд — всё напоминало о том, что они больше не были теми, кем были. Долгий путь, и время, проведенное вдали от дворца, не подготовили их к этому новому, пугающему порядку вещей. Они не были наследниками престола, они были просто братьями султана, и это чувство было тяжелее любой короны.
Возвращение Селима и Баязеда во дворец Топкапы было омрачено напряжением, которое витало в воздухе, словно тяжелый, невидимый туман. Их прибытие не сопровождалось торжественными фанфарами и ликованием толпы — только тихий шелест шелка на придворных и сдержанное любопытство в глазах слуг.
Встречи, какой они ожидали, не было. Никаких радостных восклицаний или слез восторга. Вместо этого их встретил маленький отряд евнухов, которые почтительно склонили головы, сообщив, что Султан Мустафа ожидает их в своих покоях. Мустафа улыбался, но только ртом, его глаза во время улыбки были холодными. И всё-таки сложно было упрекнуть Падишаха в неискренности, да и не было смысла.Это было первое холодное дуновение нового ветра, перемен, которые перевернули их жизнь.
Внутри дворца царила странная атмосфера. Слуги, обычно щебечущие и суетливые, двигались бесшумно, их взгляды были полны скрытого любопытства и невысказанного страха. Воздух был пропитан молчанием, нарушаемым лишь тихим скрипом дверей и шуршанием шелка. Было ощутимо, что даже стены дворца изменились, пропитавшись новой, неизвестной энергией.
Когда Селим и Баязед, наконец, достигли покоев Хюррем, их встретила не та женщина, которую они помнили. Она была все еще прекрасна, но её красота была холодной, отстраненной, словно ледяной статуи. Её приветствие было сдержано, формальным, лишенным той бурной, страстной любви, которой она одаривала их прежде. И только тогда, когда они трое подошли друг к другу, их обуяла любовь. Шехзаде чувствовали, как при объятиях, горячие слёзы матери капали на их кафтаны. Тем не менее, когда они разомкнули объятия, она не позволила своим чувствам проявиться наружу, держа лицо непроницаемым, перед этим допустив лишь лёгкую улыбку, пролепетав тихое «мои Шехзаде…». И в её глазах, мимолётно, Селим и Баязед смогли уловить проблеск привычной теплоты. Это был короткий миг, быстро погасший под тяжестью новой реальности.
Другие члены семьи также встретили их сдержанно. Махидевран, Валиде Султан, хоть и не демонстрировала открытой неприязни, держалась на расстоянии, её взгляды были полны холодного анализа. Хатидже Султан, по-прежнему ненавидящая Хюррем, не скрывала своего презрения, бросая короткие, ядовитые замечания. Михримах и вовсе казалась испуганной, но всё-таки более спокойной, при виде живых братьев. Даже Мехмед, выздоровевший после долгой болезни, был изменен — его лицо, хоть и освещенное жизнью после выздоровления, носило печать тяжести от перенесённого.
Радость от возвращения Селима и Баязеда была призрачной, затемненной тенью новой, неопределенной реальности. Они были дома, но этот дом стал другим. Все изменилось. Их мать, их брат, весь дворец — все изменилось. Возвращение оказалось не триумфальным возвращением домой, а тяжелым шагом в неизвестное будущее.
Зал для пиров Топкапы пылал светом сотен свечей. Столы, уставленные изысканными яствами и дорогими винами, казались островами изобилия посреди бушующего моря скрытых напряжений. Султан Мустафа, сидевший во главе стола, выглядел напряженным, несмотря на видимое спокойствие. Этот пир, задуманный как торжество в честь выздоровления Мехмеда и временного возвращения Селима с Баязедом, превращался в рискованную игру на грани пропасти.
Рядом с ним восседала Хасеки Хюррем Султан, его жена. Её красота была несомненной, но холодная, почти застывшая. Она словно статуя из белого мрамора, совершенная, но безжизненная. Её взгляд, темный и проницательный, скользил по лицам присутствующих, оценивая, взвешивая, анализируя — она должна быть настороже.
Напротив Хюррем восседала Валиде Махидевран Султан.Её лицо, выражающее вечный холодный расчет, было спокойно и непроницаемо, когда её взгляд и взгляд Хюррем находили друг друга.Между ними витала невидимая стена, возведенная годами неприязни и соперничества. Уже прошло несколько месяцев, но Махидевран до сих пор не могла понять и принять решения сына.
Хатидже Султан же сидела немного поодаль, справа от Валиде Махидевран. Она открыто демонстрировала свою неприязнь к Хюррем, её улыбка была натянутой, а взгляды — ядовитыми.
Михримах Султан сидела, сжав руки на коленях. Её лицо выражало тревогу. Скорое замужество, которое Мустафа планировал для неё, вызывало в ней страх и неуверенность — она ждала того момента, когда же он заговорит! Когда он передумает? Передумает ли?!
Селим и Баязед, только что вернувшиеся из изгнания, сидели рядом с Мехмедом, чьё выздоровление было поводом для праздника. Их лица были напряженными, полными скрытой тревоги. Они чувствовали себя чужими в этом «новом» дворце, где все правила игры изменились.
Нурай, наложница Мустафы, сидела скромно в стороне, держа на руках своего двухлетнего сына, Мехмеда. Её лицо выражало тихую радость и умиротворённость — она была единственной, кто не был задействован в этой грязи, в интригах, а просто занята своим ребёнком, не мешая никому своим скромным, едва заметным присутствием.
Роскошь зала для пиров в Топкапы была лишь тонкой вуалью, скрывающей кипящий котел скрытых эмоций. Каждый предмет, от вышитых подушек до мерцающих свечей, казался символом нового мира, установленного Султаном Мустафой.
— Как ты, Хюррем? — спросила резко Хатидже, которой стало скучно в этой тишине, — неужели время научило тебя смирению? Или это только видимость?
Подняв глаза на Хатидже, Хюррем увидела на губах той ехидную ухмылку, она хотела задеть, поиздеваться, спровоцировать скандал.
«Но я умнее…я не поддамся на глупые провокации. Держать лицо. Держать лицо…».
— Лишь Аллах — наш создатель ведает нашими судьбами, госпожа. Он наполняет нашу жизнь испытаниями и я принимаю свою жизнь такой, какая она есть. Смирение — это не слабость, а мудрость.
«Достойно вышла из положения»
Мустафа, пристально следивший за Хюррем во время её ответа на откровенную и глупую провокацию Хатидже, был доволен ею. И, казалось, когда Хюррем удалось осадить Хатидже, всё станет спокойно. Однако, подала голос Махидевран.
— Испытания…верное слово. Некоторые из этих испытаний бывают крайне неприятными. Судьба, как известно, любит ироничные игры, которые приводят к трагедии, — с холодным презрением выплюнула Махидевран, намекая на брак своего сына и Хасеки.
— Довольно, — резко, но негромко произнёс Мустафа, — этот ужин — праздник в честь исцеления и воссоединения, а не ваше поле для битв.
— Валиде Султан права, — совершенно спокойно произнесла Хюррем, — жизнь — это череда испытаний. И только сильнейшие могут выстоять.
— Видишь это? — шёпотом обратился Селим к Баязеду, — лицемерие, как и прежде. Всё та же игра.
— Да, брат, — согласился Баязед, — они не рады ни нашему возвращению, ни выздоравлению Мехмеда, они боятся.
Молчание.
Всё это следовало бы обдумать.
Хюррем обвела взглядом всех присутствующих. Тёмные, где-то сероватые, где-то совсем чёрные, и, хочется спать, гнилые пятна застилали души людей, на которых она смотрела. Эти ужасные отпечатки были даже у её детей — Селима и Баязеда и совсем отсутствовали у Мехмеда, однако, в силу того, что Мехмед ещё совсем слаб, он тоже был каким-то мутным пятном.
Исключением была Нурай — она светилась, такая чистая, белая, беззаботная и умиротворённая. Ангел. Определённо, Нурай была ангелом. Совсем впротивовес своей «сопернице» — убитой Энвершах…
Ужин, за которым Нурай почти не проронила ни слова был закончен, и она ушла в свои покои с маленьким Мехмедом.
Её спокойствие могло лишь омрачить причувствие чего-то страшного, неотвратимого. Что-то сегодня было явно не так, но что — пока непонятно.
После Нурай вышел из султанских покоев шехзаде Мехмед, которого верно ожидала рыжеволосая Яримай. Она, покорно не поднимая глаз от пола, ждала, когда шехзаде обратится к ней.
— Меня ждёшь? — усмехнулся Мехмед и получил в ответ поклон, — пойдём, я сегодня очень быстро устал.
Яримай ступила за ним так быстро, что серебряные серьги всколыхнулись и столкнулись с тонкой шеей.
«Жду, мой шехзаде. Всю жизнь готова ждать и это меньшее, на что я способна пойти ради Вас и моей любви к Вам…»
Ночь окутала Топкапы густым мраком. Луна, скрытая за тучами, лишь изредка пробивалась сквозь пелену, отбрасывая призрачные тени на стены дворца. В покоях Нурай царила тишина, нарушаемая лишь тихим дыханием спящей женщины и её маленького сына, мирно посапывающего в колыбели. Внезапно, тишину прорезал едва слышный скрип двери.
Тень в чёрной накидке, покрывающей не только тело, но и голову медленно продвигалась к кровати Нурай. Светлые волосы девушки раползлись по подушкам, словно с намерением бежать. Бежать без оглядки! Бежать от ужасного конца, который уже предрешён.
«Гость» подошёл к кровати, осмотрел небольшие покои и мирно спящую девушку, жизнь которой уже обещана…
В руке «гостя» блеснул тонкий кинжал, отражая тусклый свет луны.
Рука «гостя» не дрожала совсем, решимость ради цели и ожесточившееся сердце пересилили. Она замахнулась, и лезвие вонзилось в шею Нурай. Сонный крик, сдавленный в горле, — и тишина. Кровавое пятно медленно расползалось на подушке, окрашивая белое полотно в зловещий красный цвет.
Нурай не проснулась и не проснётся больше никогда.
