Двенадцать - Рабы любви
8 января 2025 г., 00:46
Страшная тишина, упавшая на дворец Топкапы после второго убийства наложницы Падишаха, была гуще и тяжелее, чем после первого. Это была не просто тишина смерти, а тишина всепоглощающего страха, тишина, пропитанная кровью и предчувствием новых бед. Даже благовония, обычно щедро распыляемые для заглушения других запахов, не могли перебить металлический привкус крови в воздухе.
В гареме царил ледяной ужас. Сплетни, обычно бурлящие потоком, стихли, замененные затаенным дыханием и немигающим взглядом, направленным на каждую женщину. Не было ни слез, ни криков — только неподвижная, напряженная скованность. Каждую рабыню сковало страхом: а, быть может, следующей будет именно она?
Слуги двигались как тени, их движения были скованы ужасом. Их глаза, обычно равнодушные к страданиям гарема, отражали глубокий страх. Даже евнухи, привыкшие к тайнам и смерти, казались более напряженными, их лица были застывшими масками, скрывающими тревогу.
В садах, обычно наполненных жизнью и красками, застыли даже фонтаны. Они больше не журчали — они словно замерли в предчувствии новой катастрофы. Цветы, казалось, поникли от ужаса, их яркие краски потускнели, отражая ужас, охвативший дворец. Второе убийство разрушило хрупкий порядок, царивший ранее, и превратило дворец в логово страха, ожидание новой жертвы висело в воздухе, тяжелое и неотвратимое.
Похоронная процессия Нурай, наложницы султана Мустафы и матери его сына, была пышной и скорбной. Гроб несли на плечах евнухи, лица которых скрывали непроницаемые маски скорби. За гробом следовала процессия из гаремных служанок, одетых в траурные одежды, их лица были скрыты под черными покрывалами, изредка прорывались рыдания.
Звуки траурных песнопений, чтение аятов из Корана, смешивались со стуком копыт лошадей, несясь по улицам Стамбула. Народ, собравшийся вдоль дороги, шептал молитвы, их лица выражали смесь сочувствия и любопытства. Несмотря на траур, в воздухе витала атмосфера тайны и интриги, окружающая смерть Нурай. Слухи о ее смерти распространялись быстрее, чем сама процессия.
Погребение состоялось в тюрбе, предназначенном для членов семьи султана. После окончания церемонии, когда последние звуки траурных молитв затихли, внутренний мир Топкапы содрогнулся от нового витка интриг.
— Назначить во дворце чрезвычайное положение, — отчеканил Султан Мустафа, — усильте охрану у покоев госпожей, а также в общей спальне гарема. Как так вышло, что у покоев Нурай Султан не было стражи, когда к ней пробрался убийца? — уже повысив голос и оторвавшись от Ибрагима-паши, Мустафа переключился на Сюмбюля.
— Клянусь Аллахом, Повелитель, через час после того, как завершился ужин в Ваших покоях, я обошёл покои госпожей и у каждой, и у Нурай Султан, стояло по два охранника, — поделился Сюмбюль, прикрыв рот рукой и сщурившись, как он всегда делал, когда говорил о чём-то неприятном или болезненном. Словно ладонь могла защитить его от гнева Падишаха.
— Так куда же они делись? — задал Мустафа очевидный вопрос, не надеясь на ответ, поэтому обратился к визирю, — Ибрагим-паша, кого ты подозреваешь?
— Я по прежнему думаю, что это одна из рабынь, Повелитель. Однако, есть ещё один, более вероятный на мой взгляд, вариант, — ответил Ибрагим, поглаживая бороду.
— Тот, кого могли подкупить. Например, кто-то из стражников, — продолжил его мысль Мустафа.
— Да, Повелитель, — отозвался Ибрагим, — политическая обстановка неспокойна, поэтому, возможно, кто-то подкупил человека с целью дестабилизировать обстановку во дворце.
— Это не исключено, поэтому возможно, — Падишах встал с трона и сделал пару шагов к мужчинам перед ним, — однако, почему они убивают моих женщин, тогда как против меня не было совершено ни одного покушения? Когда был жив мой отец, они принимали другие меры.
— Я тоже об этом думал, Повелитель, — покорно продолжил Ибрагим-паша, — обычно враги предпринимали попытки убить Падишаха физически, а не морально.
Молчание.
Это следовало обдумать.
— Сюмбюль-ага, — обратился Мустафа к евнуху, — перед отходом ко сну с помощью имеющихся списков каждый вечер отмечать наличие каждой рабыни в постели. В том случае, если кому-то понадобится выйти из общей спальни, эту женщину нужно обязательно сопроводитель, а после убедиться, что она легла в постель.
— Как прикажите, Повелитель, — с готовностью отозвался евнух и совершил поклон.
— Охрану госпожей увеличьте вдвое, — Мустафа замолчал, а затем продолжил, — в особенности Хюррем Султан. Можете идти.
Поклонившись, Ибрагим-паша и Сюмбюль-ага вышли из покоев Султана.
«Энвершах, Нурай… Кому вы помешали? Кто с такой злобой расправился с вами, беззащитными? Кто обрёк Эдже и Мехмеда на существование без матери?»
***
Покои Хюррем Султан, расположенные почти в самом сердце гарема Топкапы, были далеки от типичной гаремной роскоши. Да, здесь были шелка и парча, драгоценности и благовония, но все это служило не просто украшением, а подчеркивало силу и власть, которую Хюррем сумела обрести. Атмосфера покоев была одновременно роскошной и строгой, отражая двойственную природу их хозяйки. Она лишилась покоев Валиде, но не лишилась достоинства. — Теперь такой порядок, — заключил Сюмбюль, после того, как во всех подробностях рассказал о том, что услышал в покоях Падишаха. — Жаль её… Нурай, — протянула Хюррем, задумавшись, — да упокоит Аллах её душу. И Энвершах тоже. Сюмюль-ага и Михримах Султан принесли «Аминь». — Я буду следующей, — совершенно холодно и ничего не выражая произнесла Хюррем, чем заставила Сюмбюля и Михримах обеспокоенно переглянуться. — Что вы такое говорите, мама? — удивлённо произнесла Михримах, внутреннее понимая, что подобная страшная мысль приходила в голову и ей. — Реальность, — ответила Хюррем, — убийца, кем бы он ни был, наложницей, или, как считают, Мустафа и Ибрагим, подкупленным предателем, охотится пока на женщин Султана. Да и, вспомните предсказание той гадалки: погибель моя — остриё, а спасение — полумесяц. Что это, если не убийство кинжалом посреди ночи? — Нет, нет, нет, — испуганно замахал рукой Сюмбюль, вспомнив гадалку и её слова, — Султан распорядился удвоить охрану, велел, чтобы за вашими покоями наблюдали с особым вниманием. — Я свою судьбу уже давно приняла, — спокойно произнесла Хасеки, — без Сулеймана мне не жизнь. Я снова его видела. Это знак, клянусь вам, это знак. Проклятие…***
Яримай медленно подошла к покоям шехзаде Мехмеда, её сердце колотилось от волнения. Вечерний свет мягко освещал комнату, создавая атмосферу тайны и ожидания. Она поправила волосы, собранные в изящный узел, и отряхнула складки платья из тончайшего шелка, которое обнимало её фигуру, подчеркивая каждый изгиб. Когда она вошла, в воздухе витал аромат благовоний, создавая ощущение покоя, одновременно накаляя обстановку до предела. Яримай почти кожей ощущала, что сегодня что-то случится. Мехмед сидел на диване, его глаза, полные загадки и силы, встретились с её взглядом. «Моя любовь, моё проклятье. Моё всё, ради чего я пошла на самый страшный грех. Вы, мой Шехзаде, тот единственный, ради кого я пошла на то, откуда нет дороги назад. Страшный путь, который я избрала ради любви моей к Вам, когда-то убьёт меня, как чуть не убили Вас на том поле, после чего Вы, находясь между двумя мирами, лежали почти безжизненный на этой кровати. И я пошла. Пошла и сделала. Мы — избранные! Вы — избранный! Я чувствую запах крови, мой Шехзаде, но чья эта кровь? Чужая, без имён, или моя, которая сочится из моего израненного сердца, мой Шехзаде? Чужие, злые голоса нам предрекают дорогу в ад, но как я могу думать о нём, когда передо мной мой рай? » — Ты пришла, — ведомый странной, словно чужой волей Мехмед встал и подошёл вплотную к Яримай, — зачем? Он осмотрел её — его сердце разгорелось жарким пламенем, желание застилало глаза, он был почти слеп. — Я не знаю…зачем, — честно ответила покрасневшая Яримай, ибо действительно не знала. Один из тех голосов милостиво подсказал, куда нужно идти. — Я знаю, — усмехнулся Мехмед, после чего резко притянул Яримай за талию к себе и заткнул её приоткрывшийся рот жарким поцелуем. Они сгорали от этой страсти, кровавым водопадом обрушившейся на их безвольные головы. Быстро избавившись от лишнего — одежды, Мехмед опустил рыжеволосую девушку на кровать, с жадностью целуя её прекрасное манящее тело. Яримай стонала, изворачивалась от удовольствия. Ей казалось, что она взлетит на небо, так она извивалась. Блаженство, страсть — они застилали глаза. И в самую сладостную минуту не было причины сдерживаться.
