Пленённая

Ночь опустилась на Топкапы тяжёлым бархатным покрывалом. Дождь барабанил по черепице крыш, смывая следы дневной суеты. В покоях Селима горели лишь две свечи. Тени плясали на стенах, словно предчувствуя что-то великое. Селим сидел на диване, откинув голову на подушки, и смотрел в потолок. На его губах играла лёгкая, почти мечтательная улыбка. Он был красив той особенной, опасной красотой, которая появляется у людей, когда они чувствуют близость победы. Баязед ходил взад-вперёд по комнате. Его шаги были нервными, но в глазах горел тот же огонь, что и у брата. Он не мог сидеть на месте, словно его тело требовало движения, требовало действия. — Ты слишком возбуждён, — заметил Селим, не меняя позы, — Успокойся. Победа любит терпеливых. — Я не могу успокоиться, — ответил Баязед, остановившись напротив него, — Я думал об этом всю дорогу из провинции. Я представлял, как мы входим в зал совета, как Мустафа смотрит на нас, понимая, что всё кончено. Ты знаешь, какое у него будет лицо? — Бледное, — усмехнулся Селим, — Как у мертвеца. Братья рассмеялись. Смех вышел нервным, но искренним. Эйфория, горячая и страстная, разжигала души юношей. Это было начало конца. В дверь постучали. Вошёл Ильяс-бей — молодой, но уже с сединой на висках, с лицом, которое редко выражало эмоции. Он был советником Селима ещё с тех пор, как тот жил в провинции. Ильяс был из тех людей, кто всегда знал на один шаг вперёд. Его называли «человеком без тени» — он появлялся там, где его не ждали, и исчезал, когда о нём вспоминали. — Шехзаде, — сказал он, поклонившись, — я собрал все нити. В столице четыре сотни янычар, готовых выступить по вашему слову. Ещё семьдесят — в гарнизоне у крепостных стен. Визири, которые недовольны Мустафой, ждут только знака. Селим медленно поднялся с дивана. Его глаза заблестели. — Ты уверен, что они пойдут до конца? — спросил он. — Я не уверен, — решительно ответил Ильяс-бей, — Но я сделал так, чтобы у них не было выбора. Я лично распустил слух, что Мустафа готовит казнь всех, кто выступал против его брака с Хюррем Султан, отсюда же — волнение религиозных деятелей, которые были против.Теперь они не просто недовольны — они напуганы. А страх, Шехзаде, — это лучший союзник в бунте. Баязед хлопнул в ладоши: — Ты гений, Ильяс! Мы возьмём дворец, не пролив ни капли крови. — Лучше было бы пролить, — спокойно заметил Ильяс, — Кровь убедительнее слухов. Но я понимаю ваше желание обойтись без жертв. — Мы не хотим убивать невинных, — сказал Селим. — Мы хотим справедливости. Ильяс-бей молча поклонился и вышел, оставив братьев одних. — Ты слышал его? — Баязед подошёл к Селиму и схватил его за плечо. — Он сказал «четыре сотни». Четыре сотни янычар, брат. Селим улыбнулся. Он подошёл к окну и распахнул его. Дождь уже затихал, и в разрывах туч показалась луна — бледная, почти полная. — Смотри, — сказал он, указывая на небо. — Луна убывает. Старый мир уходит. Наступает время нового. — Какого нового? — спросил Баязед, вставая рядом. — Того, где наша мать больше не будет плакать по ночам. Где она перестанет притворяться, что выбрала его. Где она, наконец, станет свободной. Молчание. — Но не кажется ли тебе, что её чувства к Мустафе не так однозначны, как наши? — пряча глаза, поинтересовался Баязед у брата. — Что ты имеешь ввиду? — спросил Селим. — А ты не видишь? Она не ненавидит его, по крайней мере сейчас. И она носит его ребёнка, — в его голосе появилось раздражение, Баязеду было неприятно. — Ты думаешь, она полюбила его? — спросил он наконец. В голосе Селима слышалась странная смесь иронии и горечи, — Ты думаешь, что наша мать, Хюррем Султан, которая опасалась и ненавидела Мустафу всю свою жизнь, которая пыталась отравить его, — ты думаешь, она просто взяла и влюбилась в него? — Я не знаю, во что она влюбилась, — ответил Баязед, — Но я знаю, что она носит его ребёнка. А женщина не носит ребёнка врага. Она носит ребёнка того, кого приняла. Селим усмехнулся. Усмешка была горькой. — Ты слишком романтичен для заговорщика, брат. Ты забываешь, что это она сказала нам: «Я сделаю всё, чтобы вы были живы». Она не говорила: «Я люблю его». Она говорила о нас. — Ты прав, — вздохнул Баязед. — Но я не могу избавиться от этого чувства. Словно она уже не с нами. Словно она уже выбрала его, хотя сама этого не признаёт. — Это глупости, — парировал Селим. — Представь, что когда свершится то, что мы так долго готовим, судьба Мустафы будет в наших руках…представь, мама взмолится перед нами за его жизнь? — с опаской, словно отмахиваясь от собственных слов, говорил Баязад. — Не говори глупостей, — не терпящим возражения тоном произнёс Селим. Селим повернулся к окну и снова посмотрел на луну. Она казалась ему теперь не символом надежды, а холодным, безучастным свидетелем их планов. — Знаешь, что самое ужасное в этой ситуации? — спросил он. — Что? — отозвался Баязед. — То, что если она действительно полюбила его, то мы — не герои. Мы — злодеи в её глазах. Мы будем теми, кто разрушил её счастье. — Она несчастна, — твёрдо сказал Баязед, — не может она быть счастлива в браке с похитителем и насильником. Селим ничего не ответил. Он только смотрел на луну, и в его глазах было странное выражение — смесь боли, иронии и принятия.

***

Ночь опустилась на Топкапы, словно бархатное покрывало, расшитое серебром звёзд. В покоях Хюррем горели лишь две свечи. Она сидела на диване, поджав ноги, и смотрела на огонь, который танцевал в камине. В руке она держала кулон-полумесяц. Камень был тёплым, почти горячим. Она думала о Мустафе. О его глазах, в которых была не только власть, желание обладать, но и что-то мягкое, почти детское. О его руках, которые обнимали её в те ночи, о его голосе, который звучал тихо и ровно, когда он говорил о будущем их ребёнка. Она боялась этих мыслей. Она гнала их прочь, но они возвращались снова и снова. Как приливы, как шум Босфора, который она слышала из окна. Мир так изменился. Стал сумасшедшим. Но, если это так, быть может, она может позволить себе ещё одно маленькое сумасшествие? Принятие. Двери в покои открылись. Вошёл Мустафа в чёрном кафтане, местами вышитом золотом и со спокойным выражением на лице. Он выглядел уставшим, но его глаза смотрели на неё с той особенной теплотой, которую она уже научилась узнавать. — Я не помешал? — спросил он, останавливаясь у дверей. — Вы же уже вошли, — спокойно, без капли укора ответила она. Он усмехнулся и прошёл в комнату. Он сел на край дивана, не рядом, а напротив, словно давая ей пространство, словно боясь нарушить невидимые, но ощутимые границы. — Ты не спишь, — заметил он. — Я не могу уснуть, — ответила она, — Мысли мешают. — Какие мысли? — спросил он, и в его голосе не было любопытства. Была осторожность. Словно он знал ответ, но боялся его услышать. Хюррем долго молчала. Она смотрела на огонь, потом на свои руки, потом на него. Её взгляд остановился на его лице. — Я думаю о тебе, — сказала она. Мустафа не двинулся с места. Но в его глазах что-то изменилось — словно он задержал дыхание, словно боялся, что если он выдохнет, этот момент исчезнет. — Что ты думаешь обо мне? — спросил он. Хюррем опустила голову. Её пальцы перебирали складки платья. — Я думаю, что я не должна чувствовать того, что чувствую, — ответила она. — Ты был моим врагом. Ты унизил меня. Ты заставил меня согласиться выйти за тебя замуж. Ты отнял у меня свободу. Я должна ненавидеть тебя. Я хочу ненавидеть тебя. Она подняла глаза и посмотрела на него. В её взгляде была боль. — Но я не ненавижу тебя, Мустафа. — И что ты чувствуешь? — спросил он тихо. Хюррем сжала кулон в руке. Камень впился в ладонь, но она не почувствовала боли. — Я чувствую тепло и волнение, когда ты рядом. Я чувствую покой, когда ты касаешься. Я чувствую желание быть ближе к тебе. И я ненавижу себя за это. Потому что я люблю Сулеймана. Я всегда буду любить его. Он был моей жизнью. Он был моей душой. Таких как он больше нет.Как я могу чувствовать это к тебе? Мустафа медленно встал и подошёл к ней. Он опустился на колени перед ней, так, чтобы быть на одном уровне. Он взял её руки в свои. — Ты не обязана выбирать, — сказал он. — Ты можешь любить его вечно. Я не прошу тебя забывать его. Я не прошу тебя перестать его любить. Я прошу тебя только позволить мне быть рядом. Не вместо него. А вместе с ним. Хюррем смотрела на него, и в её глазах стояли слёзы. — Это неправильно, — прошептала она. — Я не должна чувствовать это. — Почему? — спросил он. — Потому что мир так решил? Потому что люди скажут, что это грех? Ты всю жизнь боролась против того, что тебе навязывали. Так почему сейчас ты боишься бороться за своё право чувствовать? Хюррем вырвала руки и отвернулась. Её плечи дрожали. — Потому что если я признаю это, — сказала она, — я признаю, что я слаба. Что я предала его память. Что я стала той женщиной, которую я презирала. — Ты не предала, — тихо сказал Мустафа. — Ты выжила. Ты нашла свет в темноте. Ты не перестала любить его, ты просто нашла место для другого чувства. Любовь не конечна, Хюррем. Она не умирает, она трансформируется. Хюррем повернулась к нему. Её лицо было мокрым от слёз, но в её глазах была та самая искра, которую он так любил. — Я боюсь, — призналась она. — Я боюсь, что если я позволю себе любить тебя, то потеряю себя. Я боюсь, что стану зависимой от тебя, как становятся все женщины в этом дворце. А потом ты устанешь от меня, наиграешься, насладишься и выбросишь, как надоедливую игрушку. — Ты не понимаешь, — спокойно ответил Мустафа, — я никогда не устану от тебя. И никогда не выброшу. Не каждому дано испытать такую любовь, которую испытываю к тебе я. Он встал, потянул её за собой и обнял, а ей стало так спокойно, что все тревоги отошли на второй план.Но они чувствовали, что что-то изменилось. Что-то тёмное поднималось из глубин Топкапы, и никто не знал, что оно принесёт. Тень Яримай не могла оставить этот дворец, эти каменные стены, которые пропитались её слезами, болью, как крепостная стена её кровью. И полы дворца, пропитавшиеся кровью Мехмеда. Они остались. В каждом уголке этого дворца. В каждом вздохе. В каждом лепестке розы. Их тени не могли покинуть это место, потому что они были частью его — дворца Топкапы.