Пленённая

Вечер опустился на Топ-капы, словно бархатная мантия, расшитая мириадами звезд. Воздух был наполнен ароматом жасмина и приглушенными звуками вечерней жизни дворца. Хюррем, облаченная в струящееся платье фиолетового цвета, шла по безлюдным коридорам, ведущим в покои её нынешнего мужа, Султана Мустафы. Сердце ее билось в унисон с тихим шелестом шелка, который вторил стуку ее собственных надежд и страхов. Внутри неё уже не просто зарождалась новая жизнь, а крепло осознание этого чуда. Беременность от Мустафы была для нее не просто продолжением династии, но и символом того, что жизнь, как бы ни была полна потерь, всегда находит пути к новому началу. Мысли о Сулеймане, её первом, великом и безмерно любимом, теперь были как далекая, но яркая звезда. Он был ее любовью, ее страстью, ее судьбой. Его образ, его сила, его взгляд — все это навсегда отпечаталось в ее душе. Когда он ушел вместе с ним ушла и часть ее самой. Пустота, оставленная его смертью, казалась бездонной. Она ненавидела себя за то, что выжила, не умерла вместе с Сулейманом. Она позволила Мустафе, как правильно сегодня сказал Баязед, унизить себя «этим браком, мерзостью». И ненавидела себя за то, что не могла ненавидеть Мустафу. От былой ненависти осталась лишь тень, от ярости — недоверие и иногда неприятие. Но почему сейчас она идёт к нему в покои, в их с Сулейманом покои, сообщать о том, что она беременна от него, сына своей великой любви? — Сообщите Повелителю обо мне, — обратилась Хасеки к молчащим стражникам в красных одеждах, после чего один поклонился, и вошёл в покои Падишаха. Легкое прикосновение руки к животу — там, под шелком, билось новое сердце. Сердце, несущее в себе кровь обоих великих султанов. Это было больше, чем продолжение династии — это был символ ее собственной стойкости, ее способности возрождаться. «Я больше никогда не смогу стать счастливой. Грядёт страшное, я чувствую это. Но почему тогда я здесь? Я могла избавиться от ребёнка. Заплатить за молчание…» Мустафа встретил её с привычной мягкостью. Но в этот вечер в его глазах читалось что-то особенное. Он встал, как всегда, когда она входила, и подошел к ней. — Госпожа, — поприветствовал Падишах, — очень рад Вас видеть. Что-то случилось? Последний вопрос был обязательным, отражал сущность взаимотношений. Она бы, конечно, никогда не пришла к нему просто так, потому что скучала, например. Он так думал. И этого больше всего опасался. — Я пришла с вестью, которая, я надеюсь, осветит Ваш путь, как луна освещает эту ночь, — томно проговорила Хюррем. Конечно, в чём-то ей было жаль его, она это чувствовала: за короткое время два ужасных убийства матерей его детей, его женщин: Энвершах и Нурай. Смерть любимого Хюррем сына — Мехмеда, которого, она чувствовала, Мустафа тоже оплакивал. И если заглянуть раньше, ужасная гибель горячо любимого отца… Мустафа с интересом подался вперёд, ибо начало было многообещающим. — Я жду ребёнка, — сказала Хюррем просто и выдохнула. На лице Мустафы промелькнуло изумление, за которым последовало глубокое, невыразимое счастье. Он крепко обнял ее, прижимая к себе так, словно боялся, что это видение исчезнет. — Вы уверены? Наш ребёнок… — произнёс Мустафа. — Да, — коротко ответила Хюррем. Как давно она не говорила этих слов «Я жду ребёнка». — Аллах забирает жизни, но даёт другие. Я благодарю Аллаха за то, что вы рядом со мной. Наш ребёнок — лучший подарок и свидетельство благосклонности к нам Всевышнего, моя госпожа, — произнёс Мустафа и поцеловал Хюррем руку. Он отошёл к столу, взял небольшой бархатный футляр. Мустафа протянул его Хюррем, и его глаза светились нежностью, в которой смешивались гордость и безграничная любовь. — Моя госпожа, — мягко произнёс Мустафа, — в этот вечер, когда вы осчастливили меня этой прекрасной новостью, я хочу подарить Вам символ моей любви к Вам. Символ того, что рождается между нами, — закончил Мустафа. Он, конечно, хотел сказать «символ нашей любви», но не стал. Хюррем взяла футляр, ее пальцы слегка дрожали от волнения. Бархат был мягким, и когда она открыла его, ее дыхание перехватило. Внутри, на атласной подушке, покоилось изящное украшение — тонкая золотая цепочка с кулоном в виде полумесяца, инкрустированного маленьким, но сияющим изумрудом. Изумруд, словно капля зеленой росы, мерцал в свете приглушенных свечей. — Благородарю, Повелитель, это очень красиво и ценно, — мягко произнесла Хюррем, принимая подарок. — Это ничто по сравнению с Вашей красотой, но мне будет приятно, если вы будете это носить, — произнёс Мустафа, — Этот полумесяц — символ ночи, символ тайны, символ нашего будущего. А изумруд… он будет напоминать Вам о той жизни, что расцветает внутри Вас. Мустафа снова притянул её к себе так, что Хюррем почувствовала биение его сердца. «Он счастлив» — пронеслось в её мыслях. — Я должна идти, — произнесла Хасеки, потому что слишком долгое нахождение в покоях Падишаха навевало самые разные воспоминания. — Разумеется, — ответил Мустафа, отпустив Хюррем. Когда она ушла, он заметил, что настало время вечернего намаза. А завершив его, Мустафа ещё долго сидел на коленях, благодаря Всевышнего за то, что было, что есть и что будет. Когда Хюррем вышла из покоев Падишаха, до неё почти сразу донёсся знакомый, немного насмешливый голос. — Госпожа! Это был Великий визирь Ибрагим-паша. Встреча с ним и ставший привычным за последние пятнадцать лет еженедельный обмен колкостями не входил в её планы, но делать нечего. Ибрагим вышел из своих покоев, перегородил Хюррем путь в гарем. Его фигура была исполнена величия, а в глазах играли знакомые искры высокомерия и легкого пренебрежения. Хюррем остановилась, на ее губах появилась легкая, но уверенная улыбка. — Ибрагим-паша, — поприветствовала она, её голос звучал ровно, — всегда приятно видеть вас. Вы, кажется, всегда оказываетесь там, где происходят самые важные события. Ибрагим-паша усмехнулся и подошёл ближе. — А разве бывают события более важные, чем те, что касаются нашей династии, Хюррем Султан? Мне буквально пару минут назад доложили, — он сделал паузу, — что наш Повелитель получит наследника…это очень своевременно, не так ли? Хюррем почувствовала, как легкая тревога пробежала по её спине. Ибрагим всегда был мастером намеков и двусмысленностей. — Жизнь распорядилась так, Ибрагим Паша, — ответила она, стараясь сохранять невозмутимость, — а своевременно ли это… Судьбе виднее. — Судьба, как известно, бывает очень капризной, госпожа, — парировал Ибрагим, — Но некоторые, как ты, Хюррем Султан, умеют ее направлять. Умеют строить планы. Планы, которые могут укрепить династию. Или… нарушить её хрупкий баланс. Он сделал паузу, прошёлся взглядом по её телу сверху вниз, а затем обратно. Его взгляд остановился на подаренной цепочке. — Какая прелесть! Этот изумруд… он так ярко сияет. Наверное, он отражает не только Вашу красоту, но и…её новые надежды? Хюррем едва заметно улыбнулась, прикрывая рукой кулон. — Ибрагим Паша, вы, кажется, всегда находите время, чтобы оценить последние тенденции в ювелирном искусстве. — Не только тенденции, госпожа, но и их символизм, — ничуть не смутившись, ответил Ибрагим, — полумесяц… прекрасный символ. Изумруд… символ плодородия. Всё очень… прозрачно. Но не слишком ли прозрачно, Хюррем Султан? Не слишком ли вы торопитесь с демонстрацией своих… успехов? — Это подарок, Ибрагим-паша, — строго ответила Хюррем, а затем, расслабившись, продолжила, — или в вас говорит зависть, проснувшаяся в связи с тем, что этот подарок был сделан не Вам? — она невинно похлопала глазами. Ибрагим рассмеялся и снова, ничуть не смутившись, продолжил. — Что вы, госпожа, о какой зависти может идти речь? Подарков от Повелителя и мне хватает… — Да, действительно, — Хюррем снова посерьёзнела, — особенно подарков от Сулеймана, который всегда дорожил тобой и считал лучшим другом. А ты ставил себя выше его самого… ты… — Хюррем не смогла продолжить, поскольку Ибрагим, тоже вмиг посерьёзневший, ответил. — Ты ничего не знаешь, — произнёс Ибрагим, — Султан Сулейман был моим другом, ближайшим на этой земле человеком. Я всегда дорожил им, его дружбой и расположением, — договорил он, а затем решил сменить тему. — Но всё-таки поговорить я хотел не об этом, — он снова стал выглядеть расслабленным, — до Вас наверняка доходили эти страшные слухи о бунте, недовольствах. А Ваши сыновья, Шехзаде Селим и Шехзаде Баязед, как я слышал, часто встречаются, куда-то выходят — потому что, обращаю Ваше внимание, имеют такую возможность благодаря доброте нашего Падишаха — какие же дела Шехзаде могут обсуждать без ведома матери? — Для Шехзаде нормально думать о будущем империи, — напрягаясь, ответила Хасеки. — Слухи — это первый признак того, что что-то назревает, Хюррем Султан. А когда слухи идут, я этого не исключаю, от ваших сыновей, это уже не просто слухи, а… предвестие. Я просто хочу, чтобы вы знали. Чтобы вы были готовы. Ведь когда династия раздираема изнутри, это может привести к очень печальным последствиям. Как для вас, так и для ваших дорогих сыновей, — заключил Ибрагим. — Вы обвиняете? — прямо спросила Хюррем. — Я не исключаю. А по скольку это не исключено — это возможно, — ответил он. — Но пока не хочу мешать вашему счастью, — спокойно произнёс Ибрагим, — с Вашего позволения, — он быстрым движением склонил голову, а после этого ушёл, оставив после себя ауру напряжения и невысказанных угроз.