Истории, которые высыпались из кармана

Дождь всё хлещет. Мы все думали – будет снег, холод, белое безмолвие и радиационные бури. Но нет – дождь, дождь, без конца и края, один лишь проклятый дождь. Я порой думаю: как здорово, что мы родились и выросли в Питере, нам не привыкать. Я знаю, многие не смогли, сломались. Иногда я думаю: мама, ты что-то знала? Подозревала, что дело закончится именно так? Ты говорила мне: «Этот мир давно спятил, Сеня. Сеня возьми свою логику, сожми её в кулаке и выбрось в окно. Она не нужна тебе, Сеня. Потому что мир спятил, а когда мир спятил, логика делает только хуже». Мы теперь даже не знаем, кто тогда ударил первым. Какая разница? Ведь этот мир давно спятил. Может быть, это были мы, может быть – они. Может быть, каждый из нас, кто с ненавистью вставал по утрам, с ненавистью смотрел в зеркало, с ненавистью ехал в метро. И ненавидел, ненавидел, ненавидел каждое мгновение своего существования. Каждое лицо, каждое сказанное кем-то слово. Мы так здорово и самозабвенно тогда ненавидели, мама! Ты говорила мне: «Сеня, ты дурак. Ты вечно ищешь виноватых и ответственных. Но виноваты все, Сеня, потому что все – дураки. Даже тот, кто притворяется умным, в глубине души знает, что он круглый дурак. Ты спрашиваешь, Сеня, почему всё так? Именно поэтому. Потому что все – дураки. Никто не виноват. Пожалей себя, Сеня, быть дураком трудно. Пожалей других, потому что они тоже дураки, и им тоже трудно». Да, мы дураки, мама. Мы позволили страху и ненависти взять верх. И теперь всегда идет дождь. Этот несчастный мир, полный дураков, тихо тонет. Я жалею его, мама. Я жалею его со всей своей небольшой силой, что во мне ещё есть. Я всё ждал счастья, мы все его ждали, несчастные глупцы. А оно было рядом. В солнце, в ясном небе, в запахе кофе и свежей выпечки. В елагинских тюльпанах, в карельской морошке, в выборгском пиве, в вонючем финском сюрстрёмминге, в конце-то концов. Во всем этом огромном мире, мама. Мой мир теперь – либо серый потолок убежища, либо зелёная резина противогаза и удушливый запах дезактивации. Но я хотя бы иногда вижу небо. Эти проклятые облака, этот чёртов дождь, эти мерзкие руины. И плесень. Вездесущая плесень, которая сожрала этот мир за считанные месяцы. Я теперь старше, чем была ты, мама. Но мне никогда не стать таким мудрым, какой была ты. Ты говорила: «Радуйся, Сеня! Радуйся, как будто каждый день, который ты живёшь, последний! И когда прозвенит последний звонок, у тебя хотя бы будут воспоминания о счастье!» Но я помню только ненависть и страх, мама. Я живу уже без надежды на счастье. Без веры в завтра. Я хожу по этому разрушенному городу, каждым часом сокращая свою жизнь на год. Ищу то, что, возможно, сохранит жизнь другим. Несу это назад, в убежище. Может быть, им повезет, мама? Я не знаю, во что мне верить ещё, ради чего жить? Я дурак, мама. Последний звонок уже прозвенел, а у меня ни счастья, ни воспоминаний. Только эта вера. И я возвращаюсь из медленно убивающего меня дождя в убежище с тяжелым рюкзаком. Становлюсь под такой же медленно убивающий меня душ дезактивации. А потом иду в общий зал и рассказываю. О том, что заметил крысу на Софийской. О том, что ветер, наконец, сменился, и наше убежище, возможно, всё-таки не затопит. О том, что купол Исаакиевского все так же сияет в этих вечных сумерках… Они меня слушают, мама. Они мне верят. Они тоже дураки, мама, но я так хочу, чтобы надежда в них не погасла! «Ты добрый мальчик, Сеня», – говорила ты мне. Я держусь за это, мама. Я так устал ненавидеть.