10000 пельменей

⠀

Just My Imagination — The Cranberries

      Эйфория на пару с нервозностью живут в человеке совсем недолго даже в масштабах дня, и в итоге всё возвращается на круги своя: наконец объявляется рассудительность, включается адаптация, а защитная реакция успешно убеждает, что всё не так уж и плохо: нужно лишь приложить определённые усилия, проявить терпимость, а также не забывать о своей цели. После неразберихи с Чимином и внезапно оглашённой идеи Чонгука все довольно быстро очухались, так толком и не разобрав, что произошло. Пак благополучно очнулся и скрылся в ванной, чтобы прийти в себя под холодной водой, а виновник торжества прямо-таки сейчас разминает голосовые связки, неумело, но уж очень умилительно что-то напевая. Несмотря на то, что обычно слова Чонгук накладывает поверх уже готового видео, в начало он всё же вставляет приветствие со съёмок для большего погружения зрителей в атмосферу.       Утро постепенно сменяется днём, и дружная компания возвращается к работе. Съёмки скоро начнутся.       Тэхён смирно сидит в жёлтом мешке-груше, удачно найденном в одной из комнат, и молчаливо наблюдает за объектом своего обожания, бесцельно ходящим из стороны в сторону. Будь его воля, прямо сейчас бы схватил, обнял, уткнулся в широкое плечо и пожаловался, что сходит с ума от чувств; что с недавних пор боится самого себя и, самое пугающее, боится потерять что-то. Чонгук очень мило и с добротой относится к нему, но одна лишь мысль о том, что тот узнает о внезапно расцветших чувствах своего друга, заставляет всё внутри сжаться, как улитка, спрятаться в домик и не вылезать.       Вот Тэхён и спрятался. В одиночестве.       Случайные разговоры о, как позже оказалось, несуществующей Сохи разожгли в нём неустанное пламя, по своей значимости для юного создания сравнимое с бедственным пожаром в Александрийской библиотеке. Только последствия в этот раз отнюдь не трагичные. На протяжении двадцати двух лет своей жизни Ким кропотливо собирал знания о самом себе и окружающем его печальном мире, бережно складывая те на бесчисленное количество полок своей души, но Чонгук одним лишь ненавязчивым присутствием спалил дотла всё, в чём Тэхён когда-то был твёрдо уверен. И, как оказалось, все книги о холодном, ни в ком и ни в чём не заинтересованном мальчике были ложью.       Тэхён не нелюдимый — всего-то очень застенчивый; Тэхён не флегматичный — просто привык скрываться от лишних глаз и ушей; Тэхён не скучный — его лишь иногда очень сложно понять, но некоторым это успешно удаётся; Тэхён не вредный — просто не хочет брать ответственность там, где боится провалиться и навредить; Тэхён не пустой — просто слишком нежный, чтобы самолично явить миру то, что цветёт в его чувствительном сердце. Раньше он даже предполагать не решался, что может быть таким, каким его волшебным образом делает Чонгук, с которым они, на удивление, от макушки до пят разные. Каждый раз юноша не узнаёт себя, стоит этому человеку попасть в его поле зрения и вытравить весь яд горечи, накопившейся в груди после бесчисленных смен в ненавистном магазине и глупых терзаний самого себя за любые, даже самые безобидные мелочи. Таким, новым, он себе, стыдно признаться, нравится.       Тэхёну безумно нравится, каким его делает Чонгук.       И все эти разговоры о Сохи ненавязчиво дали ему невероятно приятную, ласкающую душу возможность — возможность почувствовать себя нормальным, исправным, нужным. Чонгук неожиданно любовно укачал на руках все его страхи, успокоив те перед ни в чём неповинными незнакомками, даже не подозревающими, что своими рутинными разговорами запустили в человеке рядом мощную, практически непрерывную реакцию волнения. А Чон вдруг своим абсолютно странным поступком обрубил проблему на корню, выдумав свою Сохи.       Вот как человек может с такой теплотой говорить о том, кого нет?       Это не даёт Тэхёну покоя. Он просто не в состоянии воспринимать то, с чем ни разу не сталкивался за всю жизнь, даже если это, на первый взгляд, — простодушный разговор наивного человека, решившего, что своим мнением и историей тот сможет понять чью-то пару и благородно спасти их любовь, без всякого позора развеяв недопонимания одной лишь своей любовной речью о сентиментальной даме.       Да Чонгук бы никогда так не поступил… Этого просто быть не может, он вообще крайне редко считает нужным вставлять своё мнение там, где его никто не ждёт. И как теперь с этим всем разбираться? И нужно ли? В любом случае, выбора ему не оставляют.       В последнее время самокопания Тэхёна уж чересчур ловким образом прерывают.       — Just my imagination, just my imagination, just my imagination. It was… — слегка неумело, но крайне сердечно тянет Чонгук, присаживаясь рядом прямо на пол, с озорством смотрит прямо в глаза Тэхёну и, согретый объятьями радости, загорается, придумав что-то в своём никем не исследованном воображении. — Not my imagination, not my, not my, not my, — пропевает юноша, запинаясь в конце, тем самым вызывая в преданном слушателе застенчивую улыбку и вырвавшийся наружу обаятельный смех.       Смотреть ему в глаза долго не выходит: слишком уж те живые и искренние. А ведь хочется однажды увидеть в них громкое что-то, и в то же время это очень страшно.       — Хорошо получается, — подмечает Тэхён, в доказательство показывая палец вверх.       Действительно ведь, очень хорошо…       — Не смеши меня, — отмахивается от похвалы Чонгук, для надёжности отгородившись от неё руками, и непринуждённо кладёт голову в опасной близости от чужого бедра, отчего Тэхён ёжиком вздрагивает, но не сворачивается: такие возможности не упускают.       — Я шутить особо не умею, значит — реально хорошо, — отнекивается парень, еле заметно поджав губы. Тысячи бабочек рвутся на волю. Что же ему делать? Куда деть руки?       Нельзя же позориться так часто!       — Всё ты умеешь, — недовольно бормочет Чонгук, потянувшись. — Чимин скоро придёт, будем начинать, — предупреждает и, совершенно неожиданно, берёт Тэхёна за руку, без объяснений запуская ту себе в волосы. Подбирается…       Ким с непривычки совершенно ничего не соображает и лишь спустя некоторое время решает дать волю пальцам, застенчиво исследуя податливую ласкам голову. Друзья обычно позволяют себе подобное, однако Тэхён совершенно точно боится себе такое позволять. Он вообще в этом всём не разбирается, отстаньте от него! Чонгук сам попросил, если что, а это обязательно стоит учитывать!       — И что я должен буду делать?       — А тебе всё скажи, — дразнит парень в ответ, тыкнув округлившего глаза Кима прямо в нос. — Думаю, в самом начале вы с ребятами участвовать не будете. Мне нужно записать вступление, это довольно быстро. Потом надо разделать тушу, там будет много мусора и всё в этом роде, нужно просто следить, чтобы с мясом было всё хорошо и в кадре было красиво.       — Ты правда справишься с этой громадиной? — хлопает глазами Тэхён, с трудом представляя превращение стокилограммовой свиньи в то, что он обычно видит в мясном отделе магазина или рынка. От одной лишь мысли, что Чонгук будет творить тем жалким топориком, дух захватывает. Ему вообще всегда очень нравится наблюдать, как младший работает, однако такого видеть ещё не приходилось.       Главный вопрос: сможет ли Ким это пережить?       — Конечно, — возмущается Чонгук, будто и предположить не мог, что Тэхён о нём такого мнения. — Я с детства знаком с Хосоком и его дедом. Работа с мясом пусть со стороны и пугающий, но и довольно-таки интересный процесс! Вот и наловчился.       — Капец… — шепчет Тэхён удивлённо, вызывая у Чонгука звонкий, задорный смех.       Как ещё много им предстоит друг о друге узнать.       В комнате вдруг появляется на удивление отрешённый Чимин и молча кивает головой в сторону камеры, намекая, что можно начинать работать. Чонгук моментально наполняется интересом и трудолюбивой пчёлкой летит к столу, а Тэхён чуть приподнимается с места и внимательно наблюдает, как самый преданный зритель. Троица из двух Кимов и Хосока со временем присоединяется к нему: начальник указаний не раздал — можно с чистой совестью отдыхать.       — Сказали бы мне годы назад, что я буду на побегушках у Чонгука!.. — начинает Намджун, насупившись. — То я… — останавливается, на секунду задумавшись. — Да я бы, в принципе, поверил… — Молчание. — Его наглость и энергичность не знают границ, что вы от меня хотите?! — оправдывается, замечая, как все разом на него насмешливо смотрят.       Тэхён хлопает глазами и чувствует себя плохим парнем, будто подслушивает чужой разговор, хотя сам, между прочим, является его косвенным участником. В любом случае, он предпочитает молчать, особенно с малознакомыми людьми, а с этими ребятами шанса близко познакомиться ещё не предоставлялось.       — Холопу — холопская судьба, — подмечает Джин, тихонько попивая налитое в бокал винишко, храбро отвоёванное у Чимина, который настойчиво рекомендовал старшему подождать до вечера. Но на что ему, спрашивается, преимущество в три года, если не для таких вот вещей? Пусть Пак лучше продолжает затыкать своего работодателя, а то совсем распоясается негодник — наступит день, и тот запрёт их в подвале на три месяца, заставив печь какие-нибудь панкейки.       — По сути, ты тоже холоп, хён, — возражает Хосок, без утайки делая крупный глоток пива прямо из банки (как же всё-таки классно, что Чимин такой маленький, — цены ему нет).       — Ты посмотри на меня, — возражает Джин, фыркнув. — Ни одна секунда блаженного существования не достойна моего раздражения, — поэтизирует юноша, неторопливо покачивая изящный бокал из стороны в сторону и втягивая аромат. — Я, между прочим, здесь по собственной инициативе.       — Так мы все согласились, — возмущается Намджун.       — Согласиться — это одно, а вот пожелать оказаться здесь… — наставляет мудростью старший, кладя ногу на ногу. — Тэхён тоже, очевидно, рад здесь находиться, а вы двое страшитесь работы, которую даже в глаза не видели.       Так, стоп! Всё бы хорошо, только вот что значит «очевидно»?       — У него хотя бы причины есть, а мне возиться с грудой мяса и теста совсем не хочется, я рассчитывал на что-то другое.       Какова причина?       — Хён, я не совсем понимаю… — решает аккуратно вклиниться в разговор Тэхён, обернувшись, однако Джин его заинтересованность всерьёз воспринимать не соглашается.       — Не бери в голову, Тэхён-а, — отсекает он. — Намджун просто хочет оправдать своё недовольство, мы не можем его за это осуждать. Рано или поздно он всё равно доберётся до алкоголя, и жизнь вдруг заиграет новыми красками, — заканчивает сомнительной философией старший и устраивается поудобнее на диване, напрочь игнорируя недовольства Намджуна.       Тэхён, не получив ответ на свой так и не заданный вопрос, быстро бросает затею узнать, что в голове у этих хёнов, решая поддержать созданную ими тишину: ребята начинают работать. Любопытство вмиг сменяет предвкушение, которое в этом помещении вряд ли кто-то разделяет, но для Кима это вопрос уже второстепенной важности. Чимин приказывает всем молчать, а Юнги — выбежать из кадра, чтобы Чонгук, стоящий во всей красе на фоне задекорированной стены, самолично блистал и сладким голоском произносил заранее отрепетированное приветствие — в процессе предстоящей готовки всем уже будет не до разговоров. Тэхён решает, что это отличный повод поглазеть, и ни капли не скрывает своей заинтересованности, ведь в этом случае она вполне оправдана: интересная вещь эти съёмки — невозможно оторваться.       Так проходят недолгие десять минут, в которых есть всё: парочка неудачных дублей; смех язвительного Джина; задумчивый взгляд Юнги на Чимина, который с подозрительным желанием и кровожадностью в глазах поглядывает на рядом лежащий нож; покрасневшие щёки Тэхёна; недовольное мычание Намджуна, которого просят помочь с разделкой мяса, а также жалоба от наступившего лета: кто-то решил, что имеет право высказывать недовольства касательно него.       Одно ясно: никто не уйдёт из этого дома безнаказанным.

***

      — Мне кажется, это успех, — утверждает Чонгук.       — Мне кажется, это жопа… — вздыхает Чимин.       — А мне кажется, надо выпить, — подытоживает Джин и на секунду отлучается, доставая из сумки бутылочку персикового соджу. Пак на этот раз от возмущений воздерживается, охотно выхватывая из чужих рук любезно предложенную рюмку.       Тэхён происходящее никак не комментирует, но и равнодушным его ситуация явно не оставляет: на столе лежит огромная гора мяса, которая ещё часом ранее была свиньёй, ловко сразившей Чимина наповал, и прямо сейчас всей их дружной компании предстоит превратить все эти куски в фарш… И ведь это ещё полбеды! Видели бы вы, как один впечатлительный мальчик наблюдал за процессом обвалки этой самой туши — точно спросили бы о его самочувствии, искренне беспокоясь. Чонгук действительно мастерски орудует и ножом, и топором, что одновременно пугает и вызывает непонятного рода восторг, даже если речь идёт о таком неприятном и грязном деле, как разделка мяса. Старшие привыкли говорить, что этот парень может абсолютно всё — ты дай ему пример и время, сколько попросит, а Тэхён знает его лишь год, плохо прощупывая эту границу возможного и невозможного. Первым делом от туши отсекли голову, а от него самого — сердце, и остаётся лишь надеяться, что нож был предварительно помыт после первого, иначе как-то совсем обидно получается.       Чонгук умеет чудным образом находить в Тэхёне силы, но также вызывает постыдную слабость в ногах и руках, напоминая, настолько податлива юношеская душа, открытая любым, даже самым незначительным впечатлениям. Его не волнует, что ловко снятая шкурка и жировые складки свиньи выглядят просто отвратительно, его не волнует предстоящая долгая работа, его не волнуют сложенные в мешок кости и сухожилия несчастного животного. Важно лишь то, что дальнейшие дни могут обернуться катастрофой, и все чувства, старательно сдерживаемые и скрываемые Кимом уже несколько месяцев, вот-вот вырвутся на свободу и без стеснения опозорят его.       Не на такое он рассчитывал, соглашаясь на эту авантюру.       Чимин проворачивает какие-то махинации с камерой, слегка занижая штатив: акцент теперь не на красавчике-Чонгуке и его недовольной свите, а на трёх механических мясорубках, аккуратно выставленных в ряд лично Хосоком.       — Я ебал это мясо, — ноет Намджун, падая на мешок-грушу. Они на пару с Чонгуком и Джином только что упорно нарезали огромные кусища свинины и наконец отправляются на заслуженный отдых.       — Я бы на твоём месте этим не гордился, — стебётся старший, делая последний глоток соджу на голодный желудок прямо из горла бутылки. — Думаю, самое время идти обедать.       — Скорее ужинать.       — Ой, ну не ной, Джун-а, — ворчит Сокджин, делая пару наклонов из стороны в сторону, чтобы размять спину (спорт — отличное дополнение к распитию спиртного). — Вот этому оболтусу вообще на протяжении всего процесса придётся работать. — Ким для наглядности кивает на Чонгука, ставящего в кадр три металлические миски. — А кому-то и после…       — Я вообще-то всё слышу! — возмущается Чимин, выглядывая из-за экрана с крайне недовольным лицом. Слишком уж много мяса в его жизни в последнее время, а он, к великому сожалению, любит его разве что есть. — Идите в эту проклятую кафешку, пока я не заставил вас лезть в мясорубку вслед за свиньёй, и остерегайтесь той тётки, она мне чуть все мозги не высосала. Меня спасло только то, что я похож на её сынишку, как она сказала. Но после того, как мне показали его фотографию, я счёл это за оскорбление.       На этой ноте было решено прекратить подъёбки Пак Чимина, ведь попадаться под горячую руку никому не хочется, особенно если это рука агрессивно настроенного андроида: маленькая да удаленькая. Сокджин тем временем салютует на прощание и желает новой партии работяг удачи; Намджун вылетает за дверь, прежде чем успевает что-то услышать или сказать; а Хосок после недавнего инцидента, кажется, категорически против любого мяса в своей тарелке и кричит Кимам вслед, чтобы те заказали ему что-нибудь «без трупов в составе», пока он идёт в ванную отмывать руки после проделанной работы: свинья всё-таки животное грязное, скорее, даже нечистое. Вполне возможно, что после пережитого Чон начнёт посещать церковь на пару с набожной бабулей и стратегически перейдёт на постное меню: кто знает, какие ещё скелеты спрятаны в шкафу его деда (хочется верить, что хотя бы этого добра там нет).       — Тэхён, вставай за правую мясорубку, Юнги-хён — за левую, — раздаёт команды Чимин, с сосредоточенным лицом пытаясь уложить непослушные кудри Кима лаком и расчёской. — Капец у тебя шевелюра, дружище, и глаз радует, и мои золотые руки расстраивает, — подмечает Пак, оценивая свою работу, и одобрительно кивает, возвращаясь к камере. — Чонгук стоит в центре. Звук мы не пишем, так что хуйню вытворять разрешается, но только словесно! Фарш будем складывать в тот чёрный таз, нужно будет снять, как туда отправляются первые тарелки, так что когда они наполнятся — ждите друг друга, — оповещает парень и, внезапно вспомнив что-то, поворачивается к Юнги. — Хён, нужно быстренько установить свет и те лампочки на фон, которые ты оставил в багажнике, размотаем провода на улице и повесим вокруг вывески над столешницами, — ставит перед фактом Чимин, за ручку уводя растерянного хёна к выходу.       Дверь хлопает, а в дом тем временем успевает хитро проскочить тишина, ещё до того, как звонкий хлопок оповещает Тэхёна, что тот остался наедине с тем, к кому неровно дышит уже несколько месяцев.       А ведь дышать очень важно, не стоит об этом забывать…       — Иногда мне кажется, что каналом владеет Чимин, а не я, — посмеивается Чон, подключая блютуз-колонку к телефону, решая заполнить тишину старым добрым методом. Тэхён в ответ молчит, хотя это последнее, что ему в данный момент хочется делать. Неловкость его улыбок с каждым разом становится всё очевиднее — даже он сам это понимает. Стоит ли отвернуться, сослаться на какое-то дело или желание помочь Чимину? Что-нибудь…       Но нужно ли это Чонгуку?       — Когда-то он сказал мне, что ему не нравится его работа, причём это было совсем недавно, — продолжает Чон, не обращая внимания на безучастность друга в разговоре. Возможно, это уже стало для него поводом к смирению: у Тэхёна взаправду есть привычка пропадать в соцсетях, в общении, в работе — он просто уходит в себя и частенько не может поддерживать общение, что многие называют эгоистичным и раздражающим, но Чонгука будто вовсе это не волнует, и тот просто продолжает быть рядом.       По какой-то причине.       А всё, что в ответ может Тэхён — это стараться. Ему тоже не всё равно.       — Правда? — вставляет он неумело, решая взять тряпку, чтобы лишний раз протереть стол.       Нужно ли ему винить себя за такое безучастное поведение? Скажите честно. Есть ли вообще смысл набираться смелости и идти против себя, если последствия будут тяжелее того, что беспокоит здесь и сейчас? Моментами Чонгука вовсе невозможно понять, как и его отношение к людям и, в особенности, к Тэхёну. Его хорошее поведение распространяется на любого человека, решившего прийти в этот мир: ко всем он приветлив и благосклонен, ко всем друзьям внимателен и всегда по-особенному. Создаётся ощущение, что не стоит вообще что-либо искать в его поступках, ведь Чон просто-напросто такой человек — несущий и спокойно принимающий любовь. Объективно говоря, было бы очень странно, если все ласковые слова про радость и подаренная забота действительно оказались бы знаками, которые Тэхён в один момент должен заметить и просто дать знать о взаимности. Он ведь на самом деле не слеп и, хотелось бы верить, что не глуп: видит отношение этого юноши к себе, но взять на себя ответственность трактовки этих поступков не может, ведь рискует потерять одну из малочисленных радостей, оставшихся в его жизни после взросления.       Тэхён слишком чувствителен, чтобы жертвовать хоть одним якорем спокойствия. Он слишком восприимчив к мелочам и не может игнорировать это, чтобы ценой себя найти не такую уж результативную смелость. По крайней мере, не сейчас…       Такие как Чонгук вводят в заблуждение, но вместе с тем вселяют желание видеть вокруг хорошее, отчего отказаться от них практически невозможно. Ты без них уже физически не можешь, а вот они без тебя — запросто. Они самодостаточны и материально, и эмоционально. Редко подобные люди решают связывать судьбу с такими, как Тэхён, а даже если такой шанс выпадает, то подпитывать эту любовь очень сложно. Когда два человека на совершенно разных уровнях, рано или поздно это даст о себе знать: сложно идти вперёд с тем, кто тебя тормозит. А меньше всего на свете Тэхён хотел бы стать для кого-то грузом. Он уже смирился с тем, что донельзя сентиментален и нуждается в чувствах и понимании, но ведь Чонгук — человек работы и ярких эмоций, наверняка не проникающийся подобными вещами, и вполне возможно, что со временем эти на первый взгляд милые тэхёновы особенности начнут напрягать: станут постоянными и раздражающими.       Людям нравятся искренние улыбки, однако слёзы изо дня в день они видеть не хотят. Люди любят замечать восторг в твоих глазах, но когда он становится вызывающим — это отталкивает. Людям приятно, когда к ним проявляют любовь, но когда это становится навязчивым и чем-то постоянным — они привыкают и со временем устают. А что, если это неотъемлемая часть кого-то?       Тэхён способен превратить мелочь в полный абсурд, потому что видит мир несколько иначе, но и постоянно притворяться другим человеком желания нет. Даже сейчас, прокручивая все эти мысли в голове, он поступает крайне неразумно, ведь сам секундой назад принял тот факт, что шанс на взаимность и продолжительную, крепкую любовь ничтожно мал.       А другой любви он не вынесет. Просто сбежит от неё, ведь та его полностью разрушит.       Почему вообще это с ним происходит? Чрезмерная сентиментальность, как правило, свойственна девушкам. Тогда каким образом она коснулась именно его? Почему он вынужден с ней уживаться, нехотя искать с ней компромисс, так ещё и взваливать груз своих чувств на тех, кто решил стать ему близким человеком? Почему он не может быть таким, как Чимин? Или Чонгук? Да как кто-либо другой…       — Знаешь, несмотря на то, что Чимин считает, что работа не приносит ему желаемого удовольствия, я всё равно думаю, что это его призвание, — говорит Чонгук, старательно устанавливая нужные сетки на мясорубки, не замечая, с какой тоской на него оглядывается его друг. — Он всё делает отлично и так естественно, будто был рождён для своей работы. Да и без причины человек никогда не будет так упахиваться, только обычно дело в деньгах, а его случае есть что-то ещё. Меня, конечно, беспокоит, что он так утомляется и при этом утверждает, что работа не приносит ему счастья, но также я не могу поверить, что такой человек будет слепо обрекать себя на подобное. Может, работа со мной — лишь начало его пути к чему-то большему, понимаешь? Возможно, что путём таких стараний он придёт в то место, где работа станет для него ещё одним смыслом просыпаться и проживать день за днём.       Вот и поработали…       Сердце замирает, тяжёлым взглядом смотрит на Тэхёна, как на предателя, обвиняя, кажется, во всех бедах, которые ему пришлось когда-либо пережить.       Ведь действительно, Чимин не тот человек, кто позволит себя обрекать на каторгу в лице ненавистной работы. Не такой, а вот Тэхён, очевидно, да. Он не заботится о себе в той мере, в которой стоило бы. Вся тяжесть жизни есть последствие его слабости, и, несмотря на осознание собственной вины, сталкиваться с тем, что люди вокруг смело встают на собственную защиту, а ты — нет — больно. За себя мгновенно становится стыдно, а подходящее оправдание никак не приходит в голову. Признаться честно, у Тэхёна нет ни малейшего желания связывать жизнь Чонгука с человеком подобным себе. Возможно, ему стоит дождаться момента, когда внутри наконец найдутся силы взять себя в руки и обрести характер.       А пока что придётся довольствоваться тем, что и так есть.       — Хён, аккуратнее с тем проводом, он скоро сдохнет и легко может забрать тебя за собой, — врывается на кухню Чимин, аккуратно держа в руках гирлянду из средней величины декоративных ламп на пару с Юнги, которому нужно всё это каким-то образом подключить и начать установку.       — Пиздец, а можно было об этом сказать до того, как я вставил эту ебанину в розетку?! — ворчит старший, так или иначе не отрываясь от процесса.       Панки тока не боятся даже лёжа на больничной койке с электрическим ожогом.       — Конечно нет! Ты бы ведь тогда не согласился! — возражает Чимин и закатывает глаза, всем видом показывая, насколько очевидны его умозаключения. Юнги в ответ предпочитает тактично промолчать и спокойно возвращается к работе, закрыв глаза на чужую жестокость и следя, чтобы лампочки висели ровно — прямиком над светящейся вывеской с гордым названием «jungzai», сделанной на заказ специально для канала.       Чонгук, наблюдая эту картину, очаровательно смеётся, смотря на друзей с теплотой и долей обожания. Отличается ли этот взгляд от того, которым он обычно смотрит на Тэхёна? Сложно сказать… Но и поводов делать громких заявлений нет.       — Вы скоро закончите? Или нужны ещё какие-то манипуляции со светом? — решает уточнить Тэхён, отворачиваясь от всех, чтобы рассмотреть мясорубку, которую и без того успел тщательно изучить за пусть и небольшое время наедине с Чонгуком. Нужно уметь взять себя в руки и забыть об эмоциях, даже если они в чём-то тяжелее, чем может показаться.       — В принципе, всё готово, так что можем начинать, — оповещает Чимин. — Сначала я сниму крупным планом, как работает Чонгук, потом установлю камеру и буду подкладывать вам кусочки мяса, а вы — толкать их в мясорубки.       — Понятно, — отвечает Тэхён, надеясь, что радости в его голосе хотя бы чуть-чуть больше, чем у побитой собаки. Сегодня он особенно слаб перед предметом своего обожания, но тело и разум настойчиво отказываются поддаваться контролю и крутят пальцем у виска, намекая, чтобы Ким не забывал, кем тот на самом деле является.       Радость — вещь привередливая, привыкшая цвести в тепличных условиях, в заботе трудолюбивых рук. Вот только кто будет взращивать её, если сама она никак не может?       — Тогда все по местам.       Так и начинает свой ход для кого-то увлекательный, а для кого-то — монотонный процесс. Работа оказывает Тэхёну акт милосердия и утягивает в свои крепкие спасительные объятья, заставляя забыть о всех переживаниях и мыслях в угоду хорошему результату. Это редкий случай, когда подобная схема оказывается рабочей, ведь адский труд в огромном магазине обычно лишь усугубляет и без того незавидное положение, а тут вот тебе — пустой разум, пусть и с грустным личиком в придачу.       Интересно, сколько людей пребывает в таком же состоянии? И сколько же живёт хуже?.. В такие моменты Тэхён запрещает впускать в сердце хоть крупицу жалости к себе из соображений этики, оставляя место лишь разочарованию и стыду. Возможно, с такими эмоциями мясо будет прокручиваться куда сподручнее. А что, у каждого свои методы! Чонгук преисполнен удовольствием от процесса, Тэхён — саморазрушением, а Юнги с Чимином…       — Хён, сделай ебало попроще, в ускорении на монтаже ты, конечно, будешь куда веселее, но во всём надо знать меру, — причитает Чимин, отправляя в мясорубки по кусочку мяса. Пак — человек занятой и по определению уставший, и пусть характер на пару с сердцем у него чистейшие, преисполненные искренней добротой и светом, но порой организм нуждается в дополнительном топливе. В его случае — это маленькая, безобидная, в чём-то надоедливая вредность.       Разве он этого не заслуживает?!       — Моим глазам уже так приелся вид фарша! Иногда мне кажется, что это перекручивается моя рука… Капец стрёмно! — Ну, Юнги, в принципе, тоже можно понять.       Зато какая романтика: расстроенный Тэхён, вдруг задумчивый Чонгук, мельком смотрящий на него, ворчливый Чимин, напуганный Юнги и свиное мясо, жир от которого въелся не просто в руки — в самое сердце. Так проходят тяжёлые тридцать минут, после которых все валятся на диван и прикрывают глаза от усталости. Ну а как иначе: длительные статические нагрузки, так ещё и постоянная работа рук, а в случае Чимина — и ног, ведь подкладывать мясо нужно постоянно. Интересно, сколько он таким образом прошагал? Но в любом деле есть свои плюсы: чёрный огромный таз, купленный в строительном, наконец с горкой заполнен фаршем, а это значит, что можно до поры до времени жить спокойно!       — Я чувствую какое-то удовлетворение от работы с тобой, удивительно, — бормочет Чимин, потягиваясь. — Наконец хотя бы с мясом мы закончили.       — Ага, — соглашается Чонгук, поглядывая на отвернувшегося к окну Тэхёна, который, в отличии от их разговорчивой троицы, за последнее время лишь парой слов с ними обмолвился. Опять радость увядает; вот бы узнать, чем её поливать… — Только есть один нюанс.       Ветер за окном вдруг стихает; птицы настороженно замолкают; насекомые в спешке расползаются по своим укрытиям, в страхе прекращая жужжание; облака останавливают свой ход, норовя подняться куда-то за верхние слои атмосферы; даже Тэхён поворачивает голову в лёгком недоумении и с интересом наблюдает, что будет дальше, переглядываясь с Юнги. И только один Пак Чимин не старается скрыть безудержный гнев, разрушая вселенское спокойствие своим истошным криком.       — Какого хуя?! — В стену летит подушка, до сей поры лежавшая у Чонгука под головой, пока Чимин не решил нарушить чужое, уж чересчур вызывающее в данной ситуации удобство. Маленькие пальцы с угрозой и рвением сжимают крепкую шею, Пак торопливо усаживается на чужие ноги и вглядывается в выпученные глаза с твёрдым намерением скотину придушить!       — Чимин! — вскрикивает Тэхён, хватая того за плечи на пару с Мином, старается утихомирить друга и утащить от Чонгука от греха подальше, но Чимин вдруг оказывается очень сильным и настойчивым, наконец являя всем свою истинную сущность злобного андроида. Страшнее становится тогда, когда шея младшего краснеет, а губы торопливо шевелятся в попытке оправдаться.       — Нужно ещё на мелкой сетке прокрутить! А то фарш будет слишком крупным и невкусным! — кричит он, удерживая чужие руки изо всех сил, но Пак не намерен униматься.       — Чимин, пожалуйста, прекрати! — кричит Тэхён, знатно перепуганный, и ищет надежду в лице Юнги, который вдруг прекращает попытки спасти тонсена и замирает. — Хён, помоги!       — Прости, Тэхён, это выше моих сил, — смиренно оповещает он, кладя свои руки поверх рук Чимина с намерением помочь благому делу.       Да что же за чертовщина творится…       — Я сейчас позову тётушку! — уже орёт Ким, вскакивая с дивана, и угрожает выйти за дверь прямиком на кухню злосчастного кафе «Забегаловка». Этим поступком он, ожидаемо, не оставляет парням выбора. Забегаловка не предоставит этим юношам сладкую возможность самосуда: здесь только она имеет право выносить вердикт, советуясь, разве что, с самим чёртом, ищущим свою свитку.       Но, в любом случае, Чонгук этого добра не забудет.

***

Come As You Are — Nirvana

      — Тэхён-а, ну пожалуйста, не плачь! — хнычет Чонгук, сжав между ладонями покрасневшие щёки, а слёзы из глаз напротив всё не заканчиваются, капая ядом на сердце распереживавшегося юноши. Ким с протестом пытается вырваться, но отпускать его явно не собираются. Чон, кажется, уж чересчур обеспокоен чужими слезами, настолько, что скоро выпустит на волю свои. — Я сейчас тоже начну!       Угроза, как вы уже могли понять, нешуточная.       — Я не понимаю, что ты от меня хочешь… Как ты это себе вообще представляешь? — жалуется Тэхён, с силой схватившись за сильные предплечья, но все его попытки, очевидно, оказываются тщетны. Остаётся лишь смириться с тем, что объект обожания прямо сейчас видит его в таком безобразном состоянии и не оставляет шансов сбежать.       Как же несправедлив этот мир.       — Ты слишком толстокожий, Чонгук, любой нормальный человек заплакал бы, отстань от него, — причитает Юнги, вытирая лицо мокрым полотенцем.       — Вот именно, скотина, — жалуется Чимин, запрокидывая голову назад, в попытке остановить несдерживаемый поток уже собственных слёз. Стоит отдать Чонгуку должное, он — единственный человек, сумевший победить засуху и пробудить целые водопады в его глазах. Скоро придётся подставлять тазик, но вот невезение: он занят ебучим мясом, от одного вида которого желание в очередной раз разреветься лишь возрастает.       — Нужно было остаться в Забегаловке на ночь, — ворчит Хосок, смачно шмыгая носом. — Может, повезло бы, и мы бы там тихо сдохли где-нибудь на кухне.       — Никогда не думал, что буду с этим согласен, — удивляется Намджун, вытирая мокрые глаза рукой, и вслух подытоживает: — В Забегаловке было лучше!       — А, по-моему, всё заебись, — возражает Джин, качая головой под тихонько играющий трек Нирваны. И либо Ким сам по себе человек чересчур свободный, либо другие слишком подвержены негативу извне, либо колонка стоит слишком близко к нему, оказывая свой эффект, ведь из присутствующих по-настоящему в нирване находится только он.       Но остальных это явно не устраивает.       — Конечно тебе заебись, ты же не чистишь и режешь ебучий лук, а просто пихаешь его в мясорубку, которая делает всё за тебя! — возмущается Намджун в гневе и смотрит на старшего максимально недовольно, за что получает словесный нагоняй от Чимина, переживающего, что хён будет выглядеть на записи слишком злобно.       Он сам-то еле сдерживается, честно говоря, вы даже не представляете, какими усилиями! Однако за его плечами годы тренировок по терпению Чонгука и его ебанутых идей, так что Пак своего рода профессионал в этом деле. Нужно званию соответствовать и сохранять спокойствие.       А у Джина к подобному, кажется, природный талант, ему в этом плане куда легче: далеко не каждому, знаете ли, везёт родиться реинкарнацией Будды!       — Я честным трудом заслужил это место.       — Ты просто выиграл в камень-ножницы-бумага, хён! — буквально воет Намджун, складывая на стол очередную очищенную луковицу, разрезанную на четвертинки. Хорошо ещё, что Чонгук показал удобный способ чистки этого злосчастного овоща, за день погубившего жизни, как минимум, пяти человек! С другой стороны, Чон является корнем проблемы, что желания выказывать благодарность явно останавливает.       — Вселенная всегда была благосклонна ко мне, ведь жалоб на неё с моей стороны не поступало, — философски подытоживает Джин, отправляя в мясорубку новую партию лука, и поправляет очки, добавляя нотку пафоса в свой образ.       Хотя с ноткой его заплаканные друзья явно поспорили бы.       Вам, наверное, интересно, как наши поварята оказались в таком скверном положении? Началось всё часом ранее, когда Хосок с Кимами-старшими сытыми и отдохнувшими вернулись в домик. Сперва их удивил масштаб прокрученного фарша, полностью занявшего весь десятилитровый таз, позже их до глубины души поразили валяющиеся на уже осточертевшем ковре друзья: парни были совершенно без сил! Да уж, кто бы мог подумать, что мелкая сетка займёт в три раза больше времени, чем крупная. Вроде как фарш должен прокручиваться легче целых кусков мяса, но не тут-то было.       Но и этого оказалось недостаточно, чтобы закрыть свиной гештальт и спокойно жить дальше.       — Ещё полчасика — и с мясом закончим, думаю, — оповещает Чонгук, убедившись, что слёзы уж чересчур трудолюбивого Тэхёна наконец закончились. Каким-то образом этот парень начистил лука больше, чем сам Чон, и спустя уже пятнадцать минут был настолько заплаканным, что перестал видеть нож у себя в руках и тихой мышкой выбежал из кадра.       Двадцать килограммов лука оказались сильнее его желания забыть о саморазрушении с помощью усердной работы.       — Нужно хорошенько отдохнуть, — предлагает Джин, высыпая к фаршу очередную миску прокрученного лука.       — Поддерживаю! — отвечает Хосок.       — Да все уже поддерживают, — ворчит Юнги, зевая. — Главное — не устраивать шашлыки в ближайшее время.       — Да! — разом соглашаются все, после чего разговоры в домике затихают.       Спустя некоторое время лук, перекрученный кровью и потом их слезливой компании, успешно отправляется в таз, а вместе с ним: зелень, целый пакет черного перца и соли. Все к этому моменту устали настолько, что силы нашлись лишь на то, чтобы удобно усесться на диван и требовать от Чонгука хлеба и зрелищ: всю эту кучу нужно каким-то образом хорошенько перемешать, чтобы она наконец могла называться гордым названием «фарш» с крайне важной пометкой «готовый».       В ход отправляется тяжёлая артиллерия.       — Так вот для чего тебе нужна была эту штука! — Хосок даже не пытается скрыть своих эмоций. — Капец, с ней этот процесс выглядит очень странным.       — Вот до чего докатился человек, когда-то кормивший меня тартаром из лосося, — с тоской в голосе подмечает Чимин. Кажется, в какой-то конкретный момент его жизнь явно свернула не на ту дорожку.       — Это точно хорошая идея? — аккуратно интересуется Тэхён, с недоверием рассматривая сначала полностью забитое ведро, а потом — Чонгука.       — Да ладно вам, что вы все напали на меня, — возмущается, на удивление, всё ещё полный сил и энтузиазма Чонгук, поудобнее располагая в руках предварительно купленный строительный миксер.       В Джека Лондона, знаете ли, тоже никто не верил, но спустя шесть сотен неудач успех всё-таки постучался в его двери, и он-таки стал известным и всеми уважаемым писателем спустя некоторое время. А Чона и так все уважают! Кроме его друзей, конечно.       — Надеюсь, на этом наша работа окончена, и мы можем с чистой совестью занимать очередь в душ, — вклинивается Джин. — Я если что первый.       — Капец ты устроился, — ворчит Намджун. — И тебе совсем неинтересно посмотреть, как он будет ковыряться огромным миксером в этой куче мяса?       — Учитывая то, что мы ещё не замесили тесто, такая возможность мне ещё предоставится, я прав? — уточняет Джин, посмотрев с вопросом на Чонгука, на что тот просто кивает. — Отлично, — улыбается старший, скрываясь в дверном проёме.       Таким вот незатейливым действием запускается цепная реакция, остановить которую, кажется, уже невозможно.       — Не обессудь, бро, тут каждый сам за себя, — прощается Хосок и убегает из комнаты, за ним ловко уходят Намджун и Юнги, оставляя Чонгука наедине с недовольным Чимином и всё так же преданным Тэхёном, решившим оставаться рядом до последнего.       Таких людей нужно ценить, вот вам яркий пример почему.       — Ну что я могу тебе сказать, — начинает Пак и настраивает камеру, смотря на тонсена, как на ребёнка, желающего показать, насколько крута его машинка на радиоуправлении, когда сам Чимин является владельцем пиздатой Бэхи. Просто детей расстраивать не хочется. — Жужжи.       И Чонгук жужжит, нацепив довольную улыбку на лицо, и крайне неумело управляется миксером, а Тэхён всё так же тихонько сидит в сторонке, понимая, что прекратить вздыхать по этому человеку у него в ближайшее время не выйдет: весь вечер он пытался отвлечься от собственных чувств, но в итоге не смог даже уйти на заслуженный отдых, желая понаблюдать за этим парнем ещё немного.       Неуверенность в себе когда-нибудь доконает его. И в то же время жаль, что дело даже далеко не в ней…

***

Успокой меня — polnalyubvi

      Звёзды на небе успокаивают, напоминая, насколько жизнь безгранична и прекрасна. Природа, мир, жизнь, любовь — вот вещи, всё ещё способные волновать сердце, пусть вся их суть так далека от людей. Где-то на расстоянии десятков световых лет находится то, что какая-то пылинка вроде чувствительного Тэхёна находит прекрасным. И юноша с гордостью может утверждать, что является частью этого вечного, ведь именно он в данный момент своим истерзанным сердцем придаёт смысл термоядерным реакциям, протекающим в газе и плазме, трогательно называя их звёздами. Приятно осознавать, что даже маленький человек, пусть и условно, но может стать частью чего-то великого, за гранью скучной жизни.       Тревожит лишь то, что с годами это чувство угасает, и приходится из последних сил цепляться за него, лишь бы не упустить из рук то, что всё ещё способно вдохновлять, удивлять, волновать.       Возможно, именно поэтому Тэхён так искренне и сильно желает любить.       Эгоистично ли это?       Как бы то ни было, сердце не может согласиться с этим, а если в кровь и просачиваются подобные мысли, оно в ту же секунду яростно грозится остановиться. Что же поделать, ведь жалко… Сердце много натерпелось и просто хочет, чтобы о нём хотя бы однажды кто-нибудь позаботился. Показал, что ради него тоже можно пожертвовать чем-то.       — Пиздец, какой же я ебанутый, — сам удивляется себе Тэхён, рассматривая ночное небо, сидя на широких качелях, удачно расположившихся в саду на заднем дворе. Яблоки ещё не поспели, да и он сам уж точно не созрел для того, чтобы переворачивать свою жизнь с ног на голову. Бездумно прыгать в пучину отчаяния — единственное, на что у него хватает смелости в данный период жизни, в ней он хотя бы никому не нужен и может успокоиться хоть на мгновение. Стоит ли осуждать его за это?       Обычно людям и не требуется разрешение, чтобы делать это, есть ли смысл тогда вообще искать ответ на этот вопрос?       Что ж, пусть те, кому действительно нужно, продолжают делать это, а Тэхён будет с тоской любить моменты, когда его ещё впечатляют звёзды и чудесные яблони, которых здесь очень-очень много.       Было бы здорово однажды собирать фрукты вместе с Чонгуком. Они бы вместе трудились для благого дела и обменивались историями, а позже вкусно пообедали в Забегаловке, пряча глаза от той грозной женщины. Интересно, а младшего могут очаровать эти деревья? Хотя бы в момент цветения. Как же здесь, наверное, было бы хорошо: дождь из нежных лепестков окружил бы их и они хотя бы на мгновение забыли о всех заботах, становясь частью природы — самого совершенного, что есть в этом мире.       И всё хорошо, всё спокойно и милó. Настораживает лишь шорох, доносящийся где-то издали.       — Тебе не холодно?       Как же до абсурда банально. По крайней мере, было бы, если между Тэхёном и этим чудесным парнем действительно во всю цвела и благоухала любовь. А на деле между ними лишь… не пойми что.       — Я в кофте.       Вот так вот просто, и никакого зёрнышка, волшебным образом проросшего из случайной (а может и нет) встречи в саду в светлое чувство обожания и взаимности.       — Хочу с тобой, — тянет Чонгук, встав где-то за его спиной, и осторожно кладёт руки рядом с чужими плечами, будто боясь спугнуть, ведь этому человеку испугаться ничего не стоит: всё вокруг способно нанести ему вред, уж слишком тот восприимчив. Жаль, что мало кого это волнует, в ином случае жить было бы гораздо проще.       — Давай, — единственное, на что Тэхён способен.       Чонгуку два раза говорить не нужно: он уже рядом, спокойно сидит на качелях и тоже смотрит на прекрасное ночное небо, чему-то смеясь.       — Не помню, когда в последний раз смотрел на звёзды, — вздыхает младший, но тем не менее от россыпи маленьких точек глаз не отрывает, будто пытаясь что-то в них найти. — Красиво. Знаешь, у людей на лице пятнышками веснушки, а у неба — пятнышками звёзды. Получается, что у нас они от солнца, а у неба — наоборот.       Тэхён улыбается где-то сбоку и тихонько смеётся, понимая, каким довольным чувствует себя в этот момент. Красиво… А большего ему и не нужно, он рад, что этому человеку искренне нравится то, что так ему важно. Не стоит требовать от кого-то сильной любви, даже если когда-то её уж очень сильно хочется с кем-то разделить. Его уже не расстраивает то, что кому-то звёзды просто нравятся, теперь этого достаточно.       А Тэхён не хочет в ответ показывать своё отношение к небу.       Стоит ли печалиться по этому поводу? Сердце не думает — оно просто одиноко плачет. Его опять игнорируют…       — Мне нравилось смотреть на звёзды, когда мы в школе читали «Маленького принца», — решает упомянуть младший, задумавшись. — Тогда я совсем его не понимал.       А нужно ли вообще его понимать? Возможно ли вообще сделать это? Не лучше ли сохранить в голове волшебную сказку, закрыв глаза на то, что в жизни ранит изо дня в день? Даже в прекрасную историю для детей просачивается то, что взрослые называют жизнью.       — Ты был ребёнком.       — Да, — тянет Чон, вздохнув по беззаботному времени, ушедшему слишком быстро. — Обидно, что редко находится причина понять «Маленького принца», когда ты уже способен на это.       Как же верно сказано. Но Киму от этого, как обычно, очень тоскливо. Настолько, что чувство восторга в голове падает тяжёлым камнем печали прямо в лёгкие, отчего сердце плачет лишь сильнее.       — Всё оказалось не таким уж чудесным, — подмечает Тэхён, ногой неторопливо раскачивая качели, — но я рад, что в детстве мог видеть любовь принца к розе, а не то, почему он покинул её, — уж слишком тоскливо говорит он, сразу же стыдясь своей реакции, но и противиться себе никак не может.       Как, наверное, больно быть розой… Да и принцу не легче.       — А я до сих пор вижу его любовь к ней, — вздыхает Чонгук, повернув голову к погрустневшему Тэхёну. Как же тяжело видеть печаль в его глазах: слишком много её для человека, не сделавшего ничего плохого этому миру. Несправедливо. — Он ведь искренне любил — ни один другой цветок не смог заменить его розу. Значит, она была действительно прекрасной и стоила того, чтобы человек заботился о ней.       — Всех раздражает роза, Чонгук. Потому что она слишком капризная.       — Роза не могла за собой ухаживать, — отвечает Чонгук, тоскливо вздохнув. — Потому что она слишком нежная, но она не виновата, что выросла чудесным, требующим ухода растением. Роза не виновата в том, что она роза, а не неприхотливый одуванчик, который может выжить в любых условиях. Ей нужна была эта забота, даже если она кому-то может показаться навязчивой. Принцу не нужны были другие цветы, ему хотелось вернуться к своей розе, ведь только он видел её и только он мог понять, насколько она на самом деле прекрасна.       Как же больно, оказывается, читать детские сказки.       — Роза была назойливой, Чонгук, — бормочет юноша, сглотнув ком в горле. Глаза вдруг начинают позорно щипать, а нога останавливается, прекращая толкать качели. — Неужели принц должен был отдать свою жизнь заботе о капризном цветке? Тебе не кажется это несправедливым?       Есть ли хотя бы один человек, которому так не кажется? Который не стал бы демонизировать сказку, которую до сих пор хочется считать волшебной, прекрасной и настоящей.       — Нет, радость моя, мне так не кажется, — тянет Чонгук, вдруг аккуратно обнимая Тэхёна за плечо, уронив того на себя. — Принц не отдал жизнь розе, он приобретал её рядом с ней, какой бы врединой она не была. Когда он покинул её, то именно тогда стал тосковать по прошлому и переживать о ней.       — И тебя не смущает, что из-за розы принц решил исчезнуть, чтобы вернуться к ней?       И представить страшно, что бы почувствовала роза, узнав об этом? Ведь это из-за её чувствительности и капризов принц покинул свою звезду. Но любила ли она его так же сильно?

— Напрасно ты идёшь со мной. Тебе будет больно на меня смотреть. Тебе покажется, будто я умираю, но это неправда… Я молчал. — Видишь ли… это очень далеко. Мое тело слишком тяжелое. Мне его не унести.

      — Возможно, принцу и не стоило уходить от неё, хотя не мне об этом рассуждать, — говорит Чон, гладя чужое плечо, и видит, как из чужих глаз тихонько текут слёзы, смотреть на которые как всегда очень больно. — Не думаю, что роза была плохой, просто не могла позаботиться о себе, она любила принца и отпустила его, когда тот решил уйти, и без него бы наверняка завяла или была бы съедена барашком. Неужели я не могу пожалеть розу? Её судьба не менее трагична. Если она была причиной чьей-то жизни, неужели она не заслуживала того, чтобы за ней ухаживали?

— Знаешь… моя роза… я за неё в ответе. А она такая слабая! И такая простодушная. У нее только и есть что четыре жалких шипа, больше ей нечем защищаться от мира…

      Тэхён вдруг начинает рыдать, изо всех сил стараясь успокоить трясущиеся плечи и отстраниться. Оправдаться. Это ведь на самом деле… тяжело. Каждый раз проживать эмоции, не притупляя их. И ведь сложно не испытать стыд за такую реакцию на простой разговор о детской сказке. Но такие люди просто есть. Сколько бы их ни стыдили и ни учили суровости жизни — они не станут грубее, не станут выносливее и менее чувствительными. Неужели их стоит стыдить за это?       — Прости. — Единственное, что ему остаётся. Он опять не смог сдержать себя. Как же стыдно. Тэхён действительно сильно плачет, не может остановиться и банально восстановить дыхание. — Я слишком много выпил, прости меня, Чонгук, пожалуйста, прости меня. — Юноша понимает, что его извинения никому не нужны, что их не ждут и уж тем более не рады им, но отчего-то он не может перестать просить прощения, чувствуя перед человеком рядом необъяснимую глубокую вину.       Тэхён ведь не слеп, правда.       Он просто очень боится увядать. Настолько страшится этого, что ему приходится жить в щадящих фантазиях, ведь сам понимает, что суровой реальности роза в его сердце может не пережить.       — Не надо, — отсекает Чонгук, заставляя Кима замереть и прекратить вырываться, чтобы скрыть собственные слёзы. — Хватит…       Он крепко-крепко прижимает радость к себе обеими руками, давая разрешение разрыдаться где-то между ключицей и самым сердцем. Его ладонь трепетно гладит пушистые волосы, желая успокоить мальчика, который боится плакать, но тем не менее постоянно это делает.       — Не плачь, радость моя, — шепчет Чонгук тихо-тихо, прямо на ухо, отчего Тэхён со временем, кажется, действительно успокаивается, но не решается оторваться от места, где ему наконец так спокойно. Поведение друга не удивляет его и наверняка по-настоящему не удивляло никогда. Но он отчаянно нуждался хотя бы в ощущении нереальности происходящего или, на крайний случай, в простых, но довольно весомых сомнениях касательно чувств Чонгука. Почему? Сложно объяснить, но и понять труда не составит.       Роза ведь действительно не виновата в том, что она выросла розой, а принц не виноват в том, что так сильно полюбил её.

***

      — Хочешь узнать секрет моего успеха, Чонгук? — тянет Чимин и таинственно поглядывает в сторону младшего, ожидая его реакции.       — И в чём же он?.. — аккуратно спрашивает Чон, насторожившись, и на всякий случай сжимает булки (спустя годы работы с Паком у него выработался своего рода рефлекс их сжимать).       — Я представляю, что это твои, — гаденько ухмыляется старший, разбивая тридцатое по счёту куриное яйцо в очередной огромный таз, где им предстоит мешать тесто.       Эти двое работяг по привычке встали раньше всех и уже начали съёмки, пока остальные сладко спали в своих кроватках: Чонгук — потому что самый ярый жаворонок, а Чимин — потому что утренний свет уж слишком прекрасен, чтобы не запечатлеть его на камерах. Жалко только, что такая красота будет использована в таких извращённых целях, как лепка ебанутого количества пельменей.       — Тебе доставляет удовольствие трогать мои яйца? Я чего-то не знаю?       — Мне доставляет удовольствие представлять, как они становятся обречёнными на бесплодие. Может, хотя бы тогда ты перестанешь рожать свои конченные идеи на свет. Думаю, миру будет лучше без них, — проницательно подмечает Пак, разбивая очередное яйцо о бортик таза и складывая скорлупу в уже опустевшую кассету.       — Под миром ты имеешь ввиду себя?       — Прикольно, что ты это понимаешь, — показательно улыбается Чимин и со злостью вылавливает нечаянно ускользнувшую из рук скорлупу из моря склизких белков и желтков.       — Карма, — комментирует Чон.       — Блядство, — выдаёт факты Пак.       — Сушняк… — ноет внезапно возникший в проходе Юнги, который вчера молитвами Джина перестарался с джином и к хуям нахерачился, а теперь с болью в глазах пожинает плоды. Чимин взглядом показывает ему на камеру, намекая, чтобы тот много не светил своей лохматой башкой и помятым во всех смыслах ебалом, а тот, в принципе, и не планировал, с жадностью присосавшись к полторашке с минералкой.       — Стояк, — выдаёт появившийся из ниоткуда Ким-старший, заставляя всех выпучить глаза и уставиться на него — Что? Я думал, мы называем рандомные задорные слова с утра пораньше, а стояк хотя бы в рифму, — комментирует чужое удивление Джин и крупно зевает. Он, как истинный негодяй и самопровозглашённый гений этого мира, никогда не испытывал похмелья даже при своей огромной любви к высокоградусным напиткам. Главное, чтобы Юнги в один момент не решил оторвать ему голову за такое поведение.       — Я бы на твоём месте про стояк не шутил, — подмечает Хосок, выходящий из ванной. — Кран у стояка с холодной водой капец хлипко выглядит, будто его кто-то сломал.       — Странно, вчера, вроде, такого не было, — появляется вслед за Чоном Тэхён, после вчерашнего слишком застенчивый и растерянный. Когда они с Чонгуком всё-таки разошлись по комнатам, он был слишком выжат из-за количества пролитых слёз и испытанных эмоций, отчего с трудом уснул и проснулся с больной головой, а теперь никак не может прийти в себя.       В комнате на секунду повисает тишина.       — Намджун… — почти хором вздыхают все, мигом понимая причину отсутствия друга в комнате.       Как говорится, что-то меняется, а что-то остаётся вечным.       — Пойду поищу его в Забегаловке, может, он пошёл узнавать у кого-то, что делать со стояком, как бы ебануто это ни звучало, — оповещает Пак, выходя из кадра. — Джин, подмени меня, ты один каким-то образом нормально выглядишь с утра. Чонгук, выключишь камеру, когда закончите с яйцами, ничего без меня не делайте, — наказывает Чимин и движется ко входу за проёмом в стене.       Но тут Тэхён вдруг вспоминает о кое-чём и кричит ему вслед, развернувшись.       — Чимин, осторожно, там…       — Блять! — орёт Пак, судя по звуку, упав на пол. — Ебаный стул! Кто его сюда поставил?!       Давно доказано, что в этой вселенной теоретически совместимо всё, кроме воды и огня, квантовой механики и теории относительности, а также Пак Чимина и стульев.       После задушевных разговоров с Чонгуком Тэхёну нужно было время прийти в себя, и он решил выпить перед сложным днём успокоительное, чтобы нормально поспать, но в итоге у него лишь сильнее разболелась голова, и тот решил немного посидеть на свежем воздухе, даже стул на крыльцо притащил, не решившись возвращаться в сад, но убрать его обратно в комнату сил и терпения не хватило.       В итоге как всегда пострадал бедный Чимин.       — Всё в порядке? — волнуется мигом подоспевший Тэхён и с тревогой смотрит на друга, с недовольством поднимающегося на ноги.       — Разве у меня есть выбор? — обречённо подытоживает Пак и, смирившись с очередной утренней неудачей, всё же направляется прямиком в Забегаловку, уже любезно распахнувшую двери ада для ничего не подозревающих посетителей.       Как говорится, есть два типа людей: те, кто ебёт, и те, кто Пак Чимин.

***

      — Капец, никогда бы не подумал, что эта тётка умеет чинить краны, пиздец, — комментирует произошедшее Хосок, отправляющий в таз первые пять килограммов муки.       — Не смей её так называть, после того, что она сделала, мы должны ей в ноги кланяться, — возмущается Чонгук, все планы которого могли разрушиться из-за очередной неаккуратности Намджуна, который неудачно задел стояк в ванной. Чон, если честно, до сих пор с трудом понимает, как тот умудрился это сделать. Чимин спустя некоторое время привёл его за ручку, нашкодившего, а после и грозную повариху, от одного вида которой до сих пор кровь в жилах стынет. Её недовольным взглядом можно было разводить костры, сжигать мосты, уничтожать расы людей, но глубокое уважение и десятки лет работы на хозяев этого дома не прошли даром, и она чудеснейшим образом смогла починить стояк.       А последствия могли быть самыми ужасными: владельцы могли банально выгнать их по первой же жалобе и потребовать возмещения ущерба, так ещё и во всём домике этот кран является единственным рабочим (тот ещё не достроен), а жить три дня без воды, так ещё и налепить десять тысяч пельменей — задача не из лёгких.       Да и пожалейте, наконец, Намджуна, в случае неудачи ему бы пришлось всё это решать, а благодаря той тётке всё обошлось: полчаса позора и все свободны.       — Быстро же ты забыл, как она чуть не отхлестала Тэхёна мокрой тряпкой и вынесла Чимину мозг, — моментально возникает Сокджин, разрезая очередной пакет муки. — Знаю я таких людей, нам ещё аукнется эта помощь.       — В любом случае, это не худший из вариантов, — уже менее уверенно бормочет Чонгук себе под нос и по команде Чимина начинает взбалтывать миксером яйца с первой партией муки и соли. На камере это наверняка будет выглядеть залипательно, однако на деле управляться с этим инструментом с непривычки очень сложно. Так уж вышло, что Чону за свои два десятка лет с хвостиком приходилось и свинью разделывать, и на ферме опыта набираться, и готовить блюда разной сложности, и даже пережить все недовольства своего друга касательно работы, но бетон он никогда не мешал. Он даже гвозди забивал за всю жизнь раза два от силы, а тут ему приходится строительным миксером замешивать тесто.       Как жизнь его вообще к этому привела?       — Надеюсь, отправлять Джуна кипятить ту огромную кастрюлю воды было хорошей идеей… — вдруг вспоминает Юнги, с интересом наблюдающий за работой Чимина со спины, за что в один момент получает шиканье, чтобы над душой не стоял. У Пака рука стальная — андроид всё-таки, — но даже у него она в один момент может дрогнуть. Так что Юнги послушно помалкивает, но далеко всё же не уходит: интересно ему тут, ничего не поделаешь.       — Да ладно вам, и я так уже сотню раз извинился, — жалуется Намджун, пришедший в комнату с огромной кастрюлей кипятка для замеса теста. В руки он предварительно поместил полотенце, чтобы не обжечься, но мышцы все же устали тащить эту тяжесть от самой Забегаловки (плиты в домике не нашлось). Стоит отдать ему должное: ни капли воды разлито не было. — Доставил в целости и сохранности.       — Ладно, молодец, — комментирует Джин, откинувшись на диван, когда с мешками было покончено — все открыты и ждут своей очереди. — Предлагаю устроиться рядом со мной и наблюдать, как Чонгук будет стараться делать вид, что умеет работать этим миксером.       — Я вообще-то всё слышу! — незаметно для камеры ворчит Чонгук, отключая адский инструмент, когда масса в ведре становится более менее однородной, а Чимин выключает камеру. — Я же каким-то образом вымесил фарш.       — Фарш — не тесто, — оценивает ситуацию Хосок, рассматривающий жижу в ведре. — Ты еле с этим-то справился, а когда вся мука пойдёт в дело, то даже кипяток ситуацию не спасёт.       — Придётся наловчиться, — грустно вздыхает младший и смотрит на Чимина в ожидании дальнейших указаний.       Начинается самый сложный, пусть и не такой длительный этап готовки.       — Сколько примерно времени уйдёт на тесто? — спрашивает Пак, прикидывая, как лучше построить рабочий день.       — С замешиванием часа два, — предполагает Чон. — Когда кипяток остынет, тесто станет твёрже, и его нужно будет мять уже на столе, но рук у нас много, так что много времени это не займёт. Главное, чтобы с миксером всё гладко прошло.       — Понятно, — вздыхает Чимин, понимая, что отдых ещё нескоро. — Ладно, нужно красиво снять процесс засыпки муки и вылить кипяток, пока не остыл. — Юноша встаёт за камеру. — Тэхён, будешь помогать Чонгуку, тебя давно в кадре не было. Да и выглядишь ты с утра получше остальных, пусть зрители порадуются.       — Ну спасибо, блин, — хором возмущаются все присутствующие, красоту которых Пак не счёл нужным оценить по достоинству. Хотя сбагрить работу на Кима-младшего явно никто не против, и да ему это объективно нужнее, знаете ли — ни для кого уже не секрет.       Тэхён почти незаметно вздрагивает от осознания, что ему сейчас придётся работать в паре с Чонгуком. После вчерашнего-то позора! Вот за что ему такое наказание? Неужели это Чимин мстит ему за случайно подставленный под ноги стул? Неужели его друг действительно такой злопамятный?!       Что ж, остаётся только одно — смириться.       — Хорошо… — тянет Ким неуверенно и берёт в руки огромный пакет с мукой, сквозь заросли стыда и стеснения пробираясь прямиком к Чонгуку. Какой же позор. Тэхён, знаете ли, за ночь своей чувствительности не лишился, даже если не без разрешения выпустил часть эмоций через слёзы. Сути своей он потерять при всём желании не может.       Роза пахнет розой, хоть розой назови её, хоть нет.       — Тэ, хватит стесняться камеры, ты и так слишком пиздатый для неё, — пытается поддержать друга Чимин, видя, как тот застенчиво топчется в кадре и не знает, куда деть взгляд. — Смотри на муку или на ведро, они хотя бы молчат и не вызывают раздражения.       К великому сожалению, Ким стесняется далеко не камеры, но остальным об этом знать необязательно. Хотя после всех подколов и намёков со стороны хёнов сложно поверить, что кто-то из присутствующих ещё не знает…       И от этого Тэхёну не легче.       — Это ты на меня намекаешь? — жалуется Чонгук, недовольно зыркнув на Пака, на что тот смотрит на него взглядом «заткнись и делай, что говорят», а противиться ему, знаете ли, очень сложно. Ещё одно профессиональное качество Чимина.       Камера, мотор, сцена «Невинная дева и близость», дубль один. Жаль, что зажиматься нельзя: люди не поймут. Кажется, контент Чонгука норовит перейти из категории «Кулинария» в «Позорный ромком». А ведь и правда, картина маслом: тишина, приятный запах теста, Чонгук на расстоянии в полметра, и единственное, что нагло разделяет их, — мука. Все домохозяйки обрыдаются, главное, чтобы мама Тэхёна этого не увидела, а то совсем странно получается: растила уверенного в себе сына, а выросла кисейная барышня.       И даже сама барышня этого не отрицает.       А мешки тем временем кончаются. Ещё немного, ещё чуть-чуть! И плевать, что эти двое уже все в муке и оба с трудом могут друг на друга смотреть, ведь совсем скоро им будет дозволено выйти из кадра и наконец отдышаться от такой-то близости! Никто ведь не предупреждал, что категория видео о пельменях «18+».       Тэхён, вот, уже мысленно прикидывает, скольким ничего не подозревающим детям, беременным и слабонервным он сломал психику.       — Снято!       Господь услышал их молитвы.       Парни торопливо пытаются уйти из кадра, но не тут-то было.       — Куда пошли, вам ещё воду лить, а ну живо к кастрюле, — не унимает Пак, совершенно не собираясь подтирать слюни этим детям. Пусть сами между собой договариваются, раз разобраться в себе никак не могут, работе страдать из-за них он уж точно не позволит. Пускай батрачат и краснеют сколько велено.       Таков закон.       Чонгуку и Тэхёну не остаётся ничего, кроме как застенчиво переглянуться и вернуться к работе под смех пятерых противных гиен, всё ещё требующих хлеба и зрелищ.

***

      — Плохо, Чонгук, плохо! Мы так до вечера это тесто месить будем, — ворчит Чимин, поглядывающий сначала на часы в телефоне, а затем — в ведро с тестом, в котором из стороны в сторону гуляет жужжащий миксер. С горем пополам они сняли злосчастные семь секунд, которые можно сквозь слёзы вставить в ролик, но, вот незадача, — тесто нужно вымесить полностью, пока вода не остыла. Но, глядя, как жидкая субстанция наверху чуть ли не выпрыгивает из ведра, у Чимина опускаются руки. — Я не смогу сделать это за тебя, соберись!       — Да я стараюсь, не ори! — возмущается Чонгук, посмотрев на Пака максимально недовольным взглядом. — Лучше иди к остальными завтракать, моя работа — мои проблемы. Всё равно ничего снимать пока не надо, и если что я сам в состоянии установить камеру на штатив.       — В состоянии он, — фыркает Чимин, слегка оттаяв. — И что, мне бросить тебя одного с этим тестом? — Видно, что парню своего друга всё-таки жаль, помочь тот ничем не может, но и оставлять его наедине с этим не хочется, да и нормально поесть тот не сможет, пока будет бороться с огромным миксером и временем, пока тесто ещё возможно будет вымесить.       — Ты и так много делаешь, успокойся, — бросает Чонгук, кивая в сторону двери. — Не волнуйся за меня, через полчасика закончу с горем пополам и приду к вам, все и так долго откладывали завтрак.       — Эх, ну хорошо, — нехотя соглашается Чимин, медленно направляясь к выходу, — Я скоро вернусь, звони, если что!       — Хорошо, мамочка, — язвит младший, на что получает средний палец, но ничего кроме смеха это не вызывает.       Теперь он наедине со злосчастным тестом. Всё ради работы, как говорится. Миксер вновь начинает своё жужжание, которое даже за недолгое время успело знатно так выбесить. Возможно, им стоило распределить время немного иначе, и Чонгуку бы не пришлось сейчас голодному бороться с этим орудием дьявола, но что сделано, то сделано. В любом процессе не без неудач.       Будет ему уроком.       — Бля, песенку бы включить, — сам себе говорит Чонгук, заебавшись стоять на одном месте в гробовой тишине, нарушаемой лишь противным звуком миксера. Благо колонка стоит рядом.

Jane & John — Pomme

      Вместе с первыми словами Чонгук с теплотой вспоминает, как они с Чимином лет так, если память не изменяет, в пятнадцать начали по спонтанному желанию учить французский и нашли эту девушку, тогда ещё никому неизвестную, пытаясь с горем пополам разобрать её песни. Но, как это обычно и происходит, внезапно пришедшее желание овладеть иностранным языком быстро исчезло, оставив в памяти лишь сотню французских слов, пару правил грамматики и песни, которые они до сих пор всем сердцем любят.       Как же всё вокруг изменилось… Да и сам Чонгук уже совершенно другой человек, в чём-то до сих пор наивный, но уже не такой посредственный и бездумный. Однако тоска всё-таки заглядывает ему в сердце, напоминая, как можно по чему-то скучать. Даже по песням Pomme Чонгук отчего-то скучает, пусть и может спокойно слушать их каждый божий день. Но он был бы рад, если кто-то с таким же интересом узнавал бы их, или просто без попытки понять любил за то, что они просто есть, и за то, что они прекрасны.       Они созданы из того, на что действительно хочется обращать внимание.       Тэхён бы наверняка мог писать такие же, и не потому что он хоть как-то связан с музыкой или вокалом, а потому что он способен их чувствовать, а значит, при должном желании способен творить. Хотя, возможно это полный бред, но верить в такой исход не хочется, а значит, и смысла особого нет. По крайне мере, музыка пошла бы этому парню куда больше работы в том дурацком магазине.       Обидно, что такие люди обрекают себя на подобный труд, просто потому что…       Чонгук недовольно фыркает и мотает головой, пытаясь выгнать из головы навязчивые мысли, приносящие, очевидно, лишь вред. С тоской в глазах он смотрит на злосчастный миксер и вздыхает, не имея ни малейшего желания брать его в руки.       Ради любимого дела приходится стараться, так что остаётся смириться с неизбежным. А ведь Тэхён тоже старается, постоянно старается. И для чего? Для кого?       — Чёрт… — вновь вздыхает Чонгук.       Как от этого избавиться? Особенно после вчерашнего… Он, если быть честным, и так всё прекрасно понимал, ведь этот человек для него не пустое место, узнавать его было и остаётся искренним желанием — не какой-то случайностью. Но сталкиваться с его чувствами и понимать, что можно настолько легко допустить ошибку — очень тяжело. Нужно что-то с этим делать.       Только вот, как? Чонгук не может забыть о его слезах и о том, чем они были вызваны. Слишком о многом они говорят, а ведь он даже не дал возможности скрыть эту откровенность. Закрывать глаза на такое нельзя, особенно если человек считает тебя близким. Игнорирование его слёз могут не так понять, а допускать этого никак нельзя. Но и просто заговорить — не вариант, Тэхён, очевидно, не тот человек, который отбросит риск или, банально, поверит в то, что твёрдо считает неуместным. Остаётся лишь подбираться маленькими шажками и понимать, как этому человеку помочь, показать, что он прекрасен и важен. Но, самое главное, как с ним начать?       — Даже у Джейн и Джона всё было проще, ей-богу.       По крайней мере, те двое были героями фильма, а Чонгуку приходится мириться со всеми трудностями в реальной жизни. А ведь про них с Тэхёном и их бесконечные недомолвки даже песню никто не напишет, какая досада. Зато сердце вечно переживающего, но самого чудесного на свете человека будет хоть на миг спокойно, неужели этого недостаточно?       Оно определённо того стоит.       — Чонгук? — аккуратно спрашивает внезапно появившийся на пороге Тэхён, который, кажется, услышал последнюю фразу, но без контекста, очевидно, ничего не понял.       Стоит ли ему думать о Джейне и Джоне?       — О, я думал, что ты ушёл с остальными на завтрак, — отвечает юноша, пришедший в себя. Как странно, что этот человек будто бы пришёл на мысли о нём, может быть, это ещё одна его особенность? Чувствительный же донельзя.       — Я поднимался в комнату нанести spf, с утра так и не успел нормально умыться, — объясняется Тэхён, неловко входя внутрь. — Все ушли? Ты тут один? — продолжает он, удивившись, и аккуратно входит в комнату.       Чонгук еле заметно вздыхает и слегка поджимает губы. В манере общения Тэхёна всегда было то, что другим несвойственно, а если и да, то в гораздо меньшей степени. В нём нет того, что можно бы назвать наигранным, даже когда тот усердно что-то скрывает. Если старший что-то любит, то это невозможно не заметить, а любит он, кажется, всё на свете. А если вдруг его любви что-то мешает, он сразу же пугается и встаёт в оборонительную стойку, ведь это чувство ему очень дорого. Поэтому Тэхён отчаянно злится на свой магазин, но без злобы на него; на неподходящую настроению погоду, на свои слёзы, ведь те в его представлении могут подставить под угрозу дружеские отношения с Чонгуком.       Всё это Чон знает, причём очень давно, потому что ему это нужно. Почти все обманываются характером Тэхёна и не хотят видеть то, что вполне заметно. Осуждать это при всём желании не получается, но и грусть всегда даёт о себе знать, потому что этого человека такое непонимание со стороны явно расстраивает, не даёт почувствовать себя уместным, ведь никто про его особенности почти не говорит.       А Чонгук старается. По чуть-чуть. Чтобы ему поверили.       Кто-то ведь должен обращать внимание на звёзды и, тем более, на цветы, которые с огромным трудом продолжают расти, даже если они никому не интересны. Им просто хочется жить, но неужели они не достойны чего-то большего? Им нужно внимание, чтобы не увядать.       — Ну, теперь, кажется, я не один, — смеётся Чонгук и слегка кусает губу, задумавшись. — Лучше иди к остальным, а то не успеешь со всеми поесть.       Вряд ли бы Тэхён смог быть с человеком, который не станет всей своей душой любить эту его сторону, ведь она занимает слишком большую часть него. И избавляться от неё никак нельзя, даже если она чему-то там мешает, да и смысла в этом особого нет, если быть честным. Смотря на свою радость, Чонгук понимает, что готов мириться с его чувствительностью, с его бесконечными страхами, с его слезами, с его скрытностью и неуверенностью, с его вечными попытками сбежать от жизни и своих друзей, и даже с отсутствием отдачи, которая моментами… очень нужна, что тут скрывать. Потому что Чон знает, какой на самом деле этот человек.       И ничего в нём он не собирается называть «недостатками», кто бы что ни говорил. Пусть лучше все считают, что он Тэхёна идеализирует, но не называют черты его характера подобным образом. Чонгук у всех «критическое мышление» пооткусывает, если хоть слово вякнут в его сторону.       — Нет, я лучше с тобой закончу, а потом вместе поедим, хорошо? — предлагает Тэхён, не хотя торопиться и, тем более, оставлять Чонгука одного, ведь тот явно чем-то расстроен.       Интересно, чем же?       — Хорошо… — Как же можно отказаться от него?       Чонгук всё-таки берёт в руки миксер и после всех прокрученных в голове мыслей теряется, будто совершенно не помнит, что с этой штукой делать. Чёрт, кажется, это больше не может долго продолжаться.       — Тэхён…       — А? — в очередной раз. Аккуратное, в чём-то тревожное, волнующее.       Да как же… Как же это сделать?       — Я… — В голову совершенно ничего не приходит. Чонгук так не умеет. Возможно, смог бы Тэхён, но у него есть свои причины не начинать разговоры о чувствах, какими бы те ни были. — Я не знаю, как замесить это тесто. У меня ничего не получается.       Совсем ничего. И что с этим делать, Чонгук не знает.       — Давай я всё сделаю, — неожиданно.       Что? Разве Тэхён всё-таки может?       — А? — возвращает младший в ответ. Он, кажется, совсем потерял голову. Совершенно ничего не понимает.       Как бы он был рад, если Тэхён сам решил бы пойти навстречу, вы представить себе не можете…       — Я делал ремонт с родителями когда-то и умею пользоваться этим миксером, — внезапно озвучивает парень, возвращая младшего в реальность. Они же о тесте говорили всё-таки. — Придерживай просто иногда ведро, я всё сделаю.       Вот так вот просто?       — Оу, спасибо, а то я уже совсем… запутался.       Ким ловко перехватывает миксер и начинает ловкими движениями замешивать тесто, оставляя Чонгука рядом удивленно хлопать глазами. Это даже вызывает в нём смех. Добрый такой, умилённый, но сдержанный.       — Нужно просто глубже опускать его и двигать руками, а не только запястьями.       — Понятно… — тянет Чонгук, с интересом наблюдая, как жижа в ведре постепенно превращается в тесто.       Вот бы и с другим вопросом всё оказалось так же просто.       — Что за песня? — интересуется Тэхён, вслушиваясь. — Красивая.       Почему-то Чонгук и не сомневался, что тот найдёт её красивой. И этой мысли не получается не улыбнуться.       — Когда-то мы с Чимином пытались учить французский, вот и нашли её, до сих пор слушаю время от времени, — начинает младший, задумавшись. — Ты смотрел «Мистера и миссис Смит»?       — Даже не слышал, если честно.       — Капец, там Анджелина Джоли и Брэд Питт в главных ролях, как так?       — А кто его знает? — отвечает Тэхён, смеясь. — Я плохо разбираюсь в фильмах. При чём тут вообще это?       — Да так, — тянет Чон, думая, как лучше начать. — Как думаешь, если главным героям трудно быть вместе, это можно назвать счастьем? Если обстоятельства им мешают, если они друг другу по определённым причинам не подходят, то будут ли они рады своей любви? Смиты должны были после долгого брака убить друг друга, но в итоге остались вместе, хотя постоянно рисковали жизнью и бесили друг друга. Мне кажется, без этой песни я бы вообще не придавал значения сюжету. Комедия как комедия, эти размышления будто и не должны были возникать.       Джейн и Джон наверняка истерически ржут над ними где-то в сторонке, даже несмотря на то, что их не существует. А вот Чонгуку не до смеха. Зная Тэхёна, подобное может не на шутку насторожить его, напугать, оттолкнуть. Но не делать хотя бы маленьких шагов навстречу уже невозможно.       — На самом деле, я был бы рад, если такая любовь жила, — тихо-тихо отвечает Тэхён. На Чонгука он так и не смотрит, от непонятного чувства замирая. В голову вдруг приходят воспоминания о том, что было вчера. — Мне бы хотелось верить, что любовь сильнее и важнее всего на свете, но я редко вижу, чтобы кто-то соглашался с этим. Так что я сам очень запутался и не понимаю, что думать. В конце концов, это просто фильм, он не может объяснить всю жизнь.       Нельзя терять этот момент.       — А к чему всё-таки склоняешься? — аккуратно.       — Ни к чему, — честно. — Я не хочу иметь отношение к подобным вещам, Чонгук. Не хочу верить в то, что существует верный взгляд на то, что у каждого должно откладываться в сердце по-своему. Но мне бы очень хотелось, чтобы люди ценили свои чувства больше, чем то, что они за собой повлекут. Мне жуть как не нравится думать, что есть что-то важнее любви, но и игнорировать обратное у меня не получается.       А у Чонгука не получается отвести от него глаз. В очередной раз.       — Почему не получается?       Что ему делать с этим?..       — Потому что пара состоит из двух разных людей, — почти беззвучно, отчасти вымученно. — Любовь, требующая жертвы, должна быть безоговорочно нужна обоим. Но как же они будут уверены в ней, заранее не столкнувшись с этой жертвой? — Тэхён решается посмотреть в ответ, но при этом дрожит как осиновый лист. Чонгуку за него отчего-то страшно, но больше прерывать он его не может. — Люди не начинают отношения с того, что может их разрушить, как же тогда они поймут, стоит ли любовь своей цены? Или каждому безоговорочно нужно выбирать выгоду для себя? Выбирать только себя? Или обязательно рисковать? Вообще, комедийный фильм вряд ли объясняет подобное. Может, не стоит вообще об этом говорить? Как-то глупо выходит…       Вот в чём дело… Нет, определённо заканчивать на такой ноте нельзя.       — А что если человек важнее любой жертвы? — с опаской спрашивает Чонгук, понимая, как в данный момент рискует. — Тем более мы не секретные агенты или маленький принц с розой, которым приходилось рисковать своей жизнью.       Приехали.       Они в тупике, да и все дороги назад уже давно бесповоротно закрыты. Просто идти до этого тупика оказалось слишком долго. Песня давно закончилась, да и чувства давно поняты. Но лишь одно мешает Тэхёну ответить, ведь путей для бесполезных отговорок уже нет, как и причин отрицать очевидное.       Чонгук сказал «мы».       Он вновь не оставляет ему шансов сбежать, потому что понимает, что радость при любой возможности будет делать это снова и снова, даже если не хочет. Но и закрывать глаза на происходящее теперь никак нельзя: после вчерашнего они уже не в тех отношениях, что были до.       — Я… — сглатывает Тэхён, замечая, как сильно трясутся собственные губы. — Мне так жаль… Я ничего… — бормочет бессвязное, не понимая, как ему выпутаться и сбежать из чувства, в которое укутал его Чонгук. Проблем ведь как таковых нет… Так почему же он сейчас видит их со всех сторон и так сильно боится? Любой нормальный человек бы обвинил и бросил его, понимая, что из раза в раз будет так же, как же Тэхён может что-то ответить при таком-то раскладе?       Его будто подставили к краю обрыва и завязали глаза, не сказав, с какой стороны его ждёт смерть. Он правда не может справиться с этим…       — Чонгук, я ничего не понимаю. Совершенно ничего, прости меня.       Тэхёна трясёт непонятно от чего. В очередной раз. Он мысленно прокручивает в голове все варианты ответов Чонгука: резкие и щадящие, гневные и поддерживающие, шуточные и самые радикальные — и абсолютно всех он так сильно боится, что хочет на месте умереть. Его сердце производит слишком много чувств, он не способен справляться с ними в одиночку, но есть одно но — никто другой не обязан ему помогать в этом, потому что это причиняет боль, а человек по великим законам современности и здравомыслия должен выбирать себя. Как например, та девушка из магазина. Интересно, они смогли сохранить отношения с тем парнем?       Чёрт, да даже если ему захотят помочь, как его, чёрт возьми, поймут, если он молчит в тряпочку? Кто вообще может понять такой пиздец? Даже создатель с трудом принимает.       Тэхён прямо сейчас осознаёт, что не вынесет, даже если Чонгук банально «даст ему время подумать» или «собраться с мыслями». Он прямо сейчас умрёт от переизбытка эмоций и страха, навсегда убежит с болью в сердце и не оставит себе шансов на счастье, потому что отвратительно поступит с Гуком, проигнорировав его очевидное признание.       Но его рот уже физически не может открыться.       Даже дышать становится трудно. Что вы, блять, наделали, Джейн и Джон?       Но вдруг ком в горле щадяще падает вниз, давая сделать спасительный глоток воздуха. Руки упираются в стол, найдя опору, а глаза закрываются, найдя шанс на спокойствие. Неужели можно было так?..       Чонгук обнимает его. Крепко-крепко, со спины, положив голову ему на спину. Одна рука еле ощутимо гладит его бок, а вторая — прижимает к себе, не давая усомниться, что его не оставят. Даже так не оставят. Тэхён вдруг кашляет, подавившись воздухом. Он ведь не заметил, каким стал секундой назад. Все мысли в голове будто приструнили, не давая больше шанса тревожить своего хозяина. Ему опять разрешили выпустить свои эмоции, чтобы они не разрывали и без того встревоженное сердце.       — Прости меня, пожалуйста, прости. Мне так жаль.       На его щеках заботливые пальцы вытирают очередные слёзы. Как Чонгук вообще заметил их сзади? Даже сам Тэхён не почувствовал их. Они — заядлые гости на его лице, сложно уже обращать внимание, это что-то в порядке вещей. Но не для других же… По крайней мере, в этих руках спокойно, можно сделать глубокий вдох.       О нём заботятся.       — Неужели ты думал, что я оставлю тебя одного с этой проблемой? — бормочет Чонгук где-то в волосах, аккуратно обхватывая того где-то в районе груди и заставляет опереться на себя, расслабить голову. — Я знал, как ты отреагируешь, не бойся, пожалуйста.       У Тэхёна, если честно, в данный момент даже бояться не получается — только глупо хлопать глазами и лежать в его объятиях.       — Не стоит воображать того, чему я не позволю случиться, — уверенное, после чего радость выдыхает и, сдавшись, откидывает голову на надёжное плечо, почти не стесняясь того, что никогда не назовут слабостью. Ему просто нужно время осознать это.       — Прости…       — Было бы за что, — посмеивается приветливо Чон, любовно елозя носом по чужому плечу. Ещё донельзя застенчиво, но уже без сомнений. Всё это так нелепо, совершенно несмело и неловко, но так приятно… — Мы с тобой позже вернёмся к этому. Аккуратно. Ничего страшного не случится, обещаю тебе.       — Прости, — уже недовольно тянет Тэхён, будто ему самому уже всё это надоело. Чонгук на это лишь смеётся и крепче прижимает к себе свою Сохи, которую сам выбрал. ⠀