10000 пельменей

⠀       — Равняйсь, — раздаётся приказ по комнате, заставляя присутствующих встать по струнке и повернуть голову к окну — свободе, до которой в ближайшие дни, они знают, уже никто не сможет дотянуться. — Смирно, — звучит приговором, после чего все встают в ряд и ждут приказов от начальника, который, по стечению обстоятельств, ниже своих подчинённых, но зато куда выше голоском. Парни понимают, что смеяться ни в коем случае нельзя: даже самая маленькая бомба в мире способна привести к неизгладимым последствиям. — Здесь вам не детский лагерь «Солнышко», за отлынивание поплатится каждый, ясно?!       — Ясно, — хором отвечают все, и только Джин, еле сдерживающий смех, сжимает губы и слегка отворачивается, чтобы звонко не заржать, но мигом возвращает серьёзность обратно на лицо, замечая, как Чимин начинает угрожающе постукивать деревянной скалкой о ладонь.       — Я вижу, что после небольшой работы вы расслабились, но, спешу вас огорчить, никто не будет отдыхать, пока мы не заполним хотя бы одну гигантскую доску ебучими пельменями! — кричит Пак, пройдясь суровым взглядом по каждому. — Ваши нежные ладошки наверняка болят после часовой прелюдий с ведром теста, но здесь вам не ночной клуб: это вам не девочек нежно ласкать! Пора вспомнить, что вы мужчины, и не просто так природа наградила вас сильными ручонками!       — Хён, сомневаюсь, что кто-то из присутствующих имеет привычку ходить по клубам и ласкать девочек… — несмело вклинивается Чонгук, за что моментально получает нагоняй.       — Отставить! — оглушает командир, после чего все как по щелчку пальцев выравниваются и смотрят прямо. — Никого не волнуют ваши неудачи на личном фронте, ведь если вы не добьётесь успеха на этом, то никто живым не вернётся! Это война!       — По-моему тебе стоит дать ему дополнительный выходной, — с опаской шепчет Намджун Чонгуку на ухо, когда Чимин наконец отворачивается.       Но не стоит забывать, что лидеры помимо твёрдого стержня и отсутствия жалости обладают ещё одной ценной способностью — они отлично видят затылком.       — Отставить! — Пак мигом разворачивается и продолжает воспитательный процесс. — Закончились хиханьки да хаханьки. Сегодня вы узнаете, что такое жестокость. Правило номер один: любые кривляния на камеру запрещены, ясно?!       — Так точно!       — Правило номер два: строго следовать инструкциям Чонгука, которые тот позже озвучит, понятно?!       — Так точно, — вымученно. Все боятся даже мельком смотреть на скалку, а также осознавать, что рано или поздно она-таки придёт в действие. При раскатке теста, имеется в виду. И это ещё меньшее из зол…       — Правило номер три: каждый соблюдает свои обязанности! Те, кто будет отправлять пельмени на доску, каждую партию вы должны записывать на выданный вам листик, избегая рисунок с симпатичной белочкой в углу, потому что она мне нравится, — ставит перед фактом Чимин, хмуря брови. — И если вдруг в процессе вы разучитесь считать — после съёмок вы резко разучитесь жить, я понятно объясняю?       — Да, сэр, — хором отвечают все.       — Надеюсь, что я могу вам доверять, — говорит Чимин, слегка умерив тон. — Сейчас Чон-младший покажет вам технику лепки пельменей, каждый должен смотреть внимательно, не отвлекаясь на всякие мелочи вроде голода, внезапно подступившей нужды, боли в любых частях тела, пожара, теракта или конца света, — отчеканивает Пак, делая паузу в конце. — Нужно было читать предсказания Мишеля Нострадамуса.       В комнате повисает тишина, нарушаемая лишь редким щебетанием птиц за окном и слабым шумом машин, размеренно проезжающих где-то вдали.       — Разве Нострадамус предсказывал конец света? — шёпотом спрашивает Чонгук, наклонившись к Намджуну, на что тот только пожимает плечами.       — Отставить, — вновь оглушает всех Чимин, грозным взглядом смотря на самого младшего. — Выходи к столу и показывай.       Ну и Чонгук, собственно, выходит. Если честно, каждый из присутствующих с трудом может назвать момент, когда в Чимина вселилась сущность диктатора, решившего, что тот может безнаказанно забрать всю власть себе. Хотя, если быть честным, никто не против такого исхода, ведь на деле обычная готовка пельменей в масштабах десяти тысяч штук и в процессе съёмок оказалась чересчур муторным делом с бесконечными проблемами и нюансами. Хорошо, что есть человек, готовый, пусть и через множественные недовольства, взять весь контроль на себя, ведь Чонгук для этого слишком шебутной и непостоянный, а остальным это по факту и не надо: они просто согласились помочь другу за символическую благодарность, а Тэхён вообще работает исключительно на одном лишь топливе из нежных чувств и мягкосердечности.       Начиналось всё вполне спокойно.       Когда парни-таки вернулись из когтистых лап загадочной Забегаловки, радые, что никто из персонала не решил их втихушку потравить, то в очередной раз встретили донельзя смущённых Чонгука и Тэхёна, уже ничему не удивляясь. После же того, как тесто путём охлаждения стало похоже на мягкий пластилин, было решено вымесить всё вручную прямо на столе, что отняло у наших поварят ещё час их бренной жизни. Руки болели нещадно, казалось, что кожа от одного только соприкосновения с любым мучным продуктом отныне будет покрываться экзоскелетом, как обычное среднестатистическое насекомое, чтобы от раздражителя спастись и как-то продолжать жить дальше: мышцы ведь скоро работать откажутся, а косточки от такой нагрузки поломаются, честно-честно.       Однако Чимин запретил умирать, и всем пришлось смиренно жить дальше во благо коллектива. Кажется, Пак первый диктатор в истории, сумевший оказать прямо противоположный эффект.       — Начинай, — отдаёт приказ парень и нажимает на кнопку встроенного в телефон секундомера, чтобы засечь, сколько времени им понадобится на так называемую единицу работы — один пельмень. Своего рода джоуль кулинарной пути человека душевнобольного, но амбициозного.       Камера, мотор.       Чонгук по команде начинает процесс формирования пельменя, выглядя при этом как военнослужащий, собирающий на скорость знаменитый автомат Калашникова. Концентрация по крайней мере предельная и поза вполне похожа: рука ловко отщипывает тесто из общей массы, кладя его на предварительно посыпанный мукой стол, чтобы не слипалось; скалкой Чон профессионально делает из куска почти ровный плоский круг, на что все удивлённо смотрят, выпучив глаза; далее стаканом вырезаются кружочки, чтобы пельмени были максимально аккуратными; прямо в центр кладётся фарш, а после ловкими движениями пальцев формируется идеальный пельмень.       Аплодисменты, казалось бы, но не тут-то было…       Чимин, нахмурив брови, нажимает на кнопку секундомера, грозно смотря сначала на время, потом на Чонгука, а после показывает тому экран телефона и выключает камеру, чтобы процесс убийства не был запечатлён в качестве доказательства.       — Пятнадцать секунд, сука! — Пак вновь пыхтит и кричит, вызывая у всех беспокойство за его здоровье. — Пятнадцать секунд на десять тысяч ебучих пельменей — это сто пятьдесят тысяч секунд, — предъявляет Чимин, грозно взяв младшего за грудки, взглядом приказывая всем не вмешиваться. А что остальные? Ничего. Человек до сих пор бессилен против андроида. — Это две тысячи пятьсот минут и почти сорок два часа! Если их поделить на семь, то получаются ещё щадящие шесть часов. Но ты не забывай, что остальные присутствующие будут делать всё чуть ли не в три раза медленнее тебя, потому что готовить нормально не умеют, так ещё и не будут торопиться, как ты сейчас! При этом всём нужно жить и спать, заниматься камерой, иногда есть и отдыхать, такими темпами мы закончим только через день!       Хаос приобретает материальную форму, и имя ей — Пак Чимин, вновь начавший отработку «болевого» и «удушающего» под всеобщий переполох и редкие попытки окружающих оттащить убийцу от своей безвольной жертвы. И ведь никто не поймёт, что в этой ситуации волнует больше: Чонгук, букашкой вырывающийся из чужого плена, или резко прогрессировавшие способности устного счёта у Чимина.       В последние дни подобные чудеса стали нормой.       — Хён, дай мне сказать! — хрипит младший, пытающийся убрать чужие руки со своего горла.       — Ты сейчас навечно замолчишь, поганец! — садистки угрожает Пак, сжав зубы.       Кажется, все поняли, почему та женщина сказала, что Чимин похож на её сыночка: тот наверняка пошёл в мамочку своей безграничной и неустанной жестокостью, а у этого юноши с высоким голоском есть шанс их всех в этом плане превзойти, разгромив в пух и прах.       — Это была шутка, шутка! — кричит Чон, вырываясь.       Чимин вдруг затихает и от растерянности теряет хватку, чем младший ловко пользуется и выбирается на волю, несясь к стоящей в углу коробке, которую Тэхён хорошо помнит: там были странные железки с отверстиями и немного пузырчатой упаковки.       — Вот, это пельменницы, — быстро оправдывается Чонгук, поднося коробку к растерянному другу. — Нужно просто положить мясо в эти дырочки между двумя слоями теста и пройтись скалкой. Это намного быстрее!       Вот такие пироги.       Даже птички затихают: устали терпеть весь этот беспредел и улетели куда подальше, возможно, в другую страну, где эта шайка поварят их уж точно не найдёт — куда-нибудь в сибирские леса, например, или, на крайний случай — в тундру. Чимину откровенно плевать: ему птички нужны только в качестве питания, но в данный момент у него на примете добыча покрупнее. Он с задумчивым лицом берёт тяжёлую железную пельменницу в руки и оценивающе её рассматривает, после чего переводит взгляд на Чонгука.       — Хён?.. — с опаской тянет последний, и делает стратегический шаг назад.       — М? — с вопросом мычит Пак и вдруг угрожающе заводит руку с орудием убийства за голову, начиная наступление.       Чонгуку не остаётся ничего, кроме как ретироваться из дома, а Чимину — торопливо побежать за ним, дабы излить на гадёныша весь свой праведный гнев. Таких шутников принято жестоко наказывать — а то шутилка только годам к сорока пяти отвалится, и то не факт. А нервы людей честных надо беречь, иначе работать откажутся и уйдут, и весь коллективизм коту под хвост.       — Отпиздит, — профессионально оценивает ситуацию Хосок.       — Придушит, — возражает Намджун, вспоминая сцену, произошедшую ранее.       — Проучит, — взмахивает рукой Юнги и идёт настраивать камеру, чтобы остальные могли перейти к работе: хоть кто-то ведь должен забыть о жажде мести, а то они отсюда никогда не выберутся.       — Пакусает , — ржёт над собственным каламбуром Джин и отправляется вслед за убийственной парочкой: разнимать бедняжек.       Всё-таки история про сумасшедшую любовь Джейн и Джона была снята по мотивам жизни враждующих Пака и Чона. Расходимся. Тэхён явно в пролёте.       — Прикончит, — уже в пустоту шепчет Ким, как всегда не на шутку взволнованный, и выходит на улицу, чтобы за всеми на всякий случай приглядеть — мало ли что?       Кажется, главная угроза для их потенциальных отношений с Чонгуком — тяжёлая рука Пак Чимина, а не так называемая несовместимость и гора жалких сомнений.

***

      Англия, конец восемнадцатого столетия. Погода за окном стоит по обыкновению дождливая; на Лондон по старой привычке спускается густой туман, давно ставший для местных жителей чем-то привычным, но вместе с тем вызывающим лёгкое омерзение и глубокую тоску по редкому для этих мест солнцу.       Никто ещё не подозревает и даже мысли не допускает о том, что ждёт матушку-Великобританию в ближайшие десятилетия.       Производство зовёт людей трудиться во благо общества, в котором вдруг появляется винтик, способный освободить тысячи скованных работой рук, став частью нового и, никто не побоится сказать, великого процесса, который позже назовут «Промышленной революцией». Обычный пролетарий сэр Чон Чонгук, работающий на мануфактуре по производству мясных полуфабрикатов, вдруг изобретает прибор, перевернувший судьбы не просто людей — империй. Путём долгих и тяжёлых лет работы на небезызвестного зажиточного буржуа сэра Ють-Юба, сэр Чон являет миру «пельменницу», которую позже люди назовут «Лотосом надежды», созревшим на пороге великого. Такое имя изобретению дали не только из причудливого сходства с плодом-коробочкой знаменитого растения, но и из нежности лепестков его цветка, напоминающем о жизни целых поколений. Причудливая железяка стала для людей символом мира, долголетия и чести — символом веры. Неким лотосом промышленности, благоухающим в воздухе, полным миролюбивого, всегда ждущего новых рабочих рук капитализма. Таким образом сэр Чон Чонгук создал прибор, начавший эпоху фабричного труда; прибор, который изменил судьбу миллионов людей и помог обществу Великобритании запустить колесо индустриализации, несущееся прямиком к революции и лучшим временам.       Однако позже объявился наглый Джеймс Уатт со своим примитивным паровым двигателем и забрал все заслуги сэра Чона и его пельменницы себе! Этакая сука!       — Намджун, выключи ебучий исторический подкаст, заебало уже! — кричит Хосок, тряся уставшими от скалки руками в воздухе.       — Реально, это не лучшее время, чтобы подключать к работе ещё и мозг, — ворчит Юнги, накладывающий шарики мяса в очередную пельменницу, поверх которой лежит тонко раскатанное лично Чимином тесто.       — Я уже пару раз сбился, пока считал, — тихо ворчит Тэхён, делающий очередную пометку в блокноте. — Лучше что-нибудь спокойное поставить.       — Вот, это правильно, — быстро соглашается Джин и с радостью бросает наполовину заполненную пельменницу, с приподнятым настроением шагая к колонке-спасительнице. Кто первый встал, того и тапки.       — Ну и пожалуйста, ну и не нужно, и уж очень-то мне нужно, — ворчит недовольный Намджун, агрессивно раскатывая тесто. Непонятые гении, как известно, бывают отвергнуты обществом, даже если это общество их собственных друзей.       Джин тем временем сквозь толщи песен своего плейлиста находит то самое, что принесёт в их нервный коллектив капельку успокоения и релаксации.

Metallica — Thing That Should Not Be

      — Ебать, а чем вам, в таком случае, не угодил мой подкаст?! — не сдерживается Ким и с недовольством наблюдает, как все присутствующие, пригрозив ему сердитым «цыц», внезапно кивают старшему в знак одобрения, прося оставить песню, способную выебать не только мозг — самое сердце. А что Намджун? Ему остаётся только смириться и продолжать работать, помалкивая в тряпочку, — такая вот в стране царит несправедливость. Тут даже рабочий класс великого Лондона нервно покурит в сторонке: вот как наши поварята стараются не покладая рук.       Как всем известно, грамотное разделение труда способствует большей эффективности рабочего процесса. Это ещё с древних времён заведено, а Чонгук и его команда — люди современные, так что распределить обязанности было легче лёгкого. Начинает конвейер по производству пельменей тяжёлая артиллерия, а именно троица из Чонгука, Чимина и Хосока, самозабвенно раскатывающих тесто скалками. И если Чоны делают это из имеющейся в руках руках большой силы и нежелания возиться с мясом после пережитого, то Пак как всегда решает взять на себя самую тяжёлую часть работы, будто другие тесто непременно испортят — такая вот дурацкая привычка, самого уже бесит. Однако никто не против, а к тяжёлому труду Чимин приучен — не жалуется. Труд, кстати, действительно тяжёлый: от скалки спустя уже полчаса руки нещадно болят, так что рано или поздно парням придётся меняться обязанностями друг с другом.       Дальше на нашей мини-фабрике идёт конвейер по раскладке мяса и приданию пельменям нужной формы. В нём спокойно сидят на стульчиках и в ус не дуют тоже трое: Юнги, Намджун и Джин. Работа пусть и не тяжёлая, однако до противного монотонная и где-то мерзкая из-за стоящего прямо под носом запаха мяса и лука.       И замыкает рабочий процесс аналитический отдел в лице Тэхёна, который выдавливает пельмени на заготовленную заранее доску и ведёт подсчёт на листочке, по инструкции избегая рисунок с белочкой внизу (откуда у Чимина вообще этот детский блокнот?). Иногда он помогает раскатывать второй слой теста, если на то есть время, — универсальный работник, одним словом.       Так что грубые песни металлики их обстановке вполне подходят.       — Нужно было назвать ролик «Готовим десять тысяч равиоли», те же пельмени, но хотя бы звучит выёбисто, — лениво вклинивается Юнги, отдавая Тэхёну в руки очередную заполненную пельменницу на раскатку.       — Вот именно, квадратные пельмени, подумаешь! — ворчит Хосок, у которого уже без шуток руки скоро отвалятся. — Нифига не крутые эти итальянцы! — Да уж, что, оказывается, делает с людьми тяжёлый труд… Агрессия аж из ушей льётся, а недовольство из берегов выходит, вот и досталось бедным итальянцам. Хотя, кто знает, может, это Джин успел удачным образом Чона напоить чем-то покрепче чая, вот и естественная фильтрация выражений сама собой отключилась.       — Сомневаюсь, что меня смотрит столько итальянцев, — задумчиво тянет Чонгук, как ни в чём ни бывало раскатывая новый кусок теста. У него в последнее время есть заботы поважнее пельменей, и она прямо сейчас смотрит на него. Он спиной это чувствует, и отчего-то обычное волнение сменяется лёгким, совсем ненавязчивым предвкушением, объяснить которое Чон не может.       В последнее время между ним и Тэхёном что-то происходит. Вслух об этом говорить желания нет, но и притворяться слепыми никому уже не хочется: оба об этом знают. Так почему же дилемма двух сомневающихся сердец всё ещё не решена? Проблема ли это? Со стороны может показаться, что они всё донельзя усложняют, превращая обычные вещи в несусветную глупость, но на деле всё совершенно наоборот. Чонгуку с Тэхёном просто. Проще, чем с кем-либо другим. И ему самому очень интересно, как это получается, учитывая, с какой осторожностью ему приходится относиться к этому человеку.       — Чонгук, — звучит неуверенное где-то за спиной.       Ему всё это нравится. Не так давно, но, кажется, уже достаточно.       — М?       Пусть и завуалированно, но за последний месяц они подобрались друг к другу так близко, что вряд ли отсутствие парочки заветных слов или определённой реакции сможет как-то пошатнуть эту связь. Даже если сам Тэхён в ней сомневается и предполагает худший исход, в их паре, ещё не решившейся связать себя любовными отношениями, он не один. Значит, и разбираться с трудностями ему не придётся в одиночку. Чонгук по природе своей человек более решительный и даже без определённых планов на будущее уверен, что это рано или поздно даст о себе знать.       — Нужна ещё одна доска.       Тем более Тэхён, очевидно, совсем не желает эту связь разорвать. Очень даже наоборот.       — Сначала эту нужно отнести в морозилку.       — Вот как, — тянет старший, неуверенно косясь на доску, до краёв заполненную пельменями. Переживает.       Стыдится за своё поведение.       — Сейчас снимем кусочек для ролика и пойдём в Забегаловку, поможешь? — спрашивает Чонгук с еле видимой искрой хитрости в глазах. Он готов этого парня аккуратно подталкивать сколько нужно, без напряжения, без условий, без торопливости и нетерпения.       Но пусть тот для начала поможет ему с доской!       — Чимин, первая партия готова, — уже громче оповещает Чонгук, чтобы перекричать внезапно организовавшийся концерт Металлики. Тэхён для этого специально подошёл к Чону ближе, то ли от стеснения перед остальными, то ли из собственного желания. А младший со своим вредным работником и по совместительству лучшим другом церемониться не собирается, а тому это и не надо.       — Я бы на твоём месте аккуратнее оповещал меня о таких вещах, иначе я могу на радостях неожиданно уйти в запой, — издевается Пак, но тем не менее отрывается от скалки и чуть ли не скачет к камере, чтобы снять этот исторический момент: было приготовлено более тысячи пельменей. Не прошло и года.       Металлику было решено выключить ради съёмок: звук какой-никакой да должен на видео остаться. Тэхён в принципе разделяет положительные эмоции друга и рад стараться, но есть одно но: снять пару секунд для видео — неожиданно — занимает пару секунд. Ну, или чуть больше, что не суть важно. Головой он уже понимает, что скоро им с Чонгуком опять придётся остаться наедине, и виной этому не обстоятельства, а его собственные желания, ведь кто угодно из присутствующих согласился бы помочь.       Ему жутко стыдно за недавно произошедшую сцену между ними, да и за все остальные тоже, но теперь есть что-то куда сильнее этого.       — Пойдём? — спрашивает Чонгук, когда приходит время идти к морозильникам, на что получает кивок. Доска с пельменями ловко берётся в четыре руки, а ножки слаженно топают к злобным дверям Забегаловки под молчание и редкие шутки Чонгука, чтобы не разводить лишнюю неловкость.       Птички, кажется, решили вернуться из таёжных лесов и теперь счастливо щебечут на ветках. Насекомые тоже повыбирались из укрытий и радостно жужжат на солнышке, будто издеваясь над глупыми человечками. Животные всё понимают, знаете ли! Кто же виноват, что в этом злополучном посёлке вместо законов физики, биологии и подлости, работают исключительно законы слюнявых ромкомов, сентиментализма и чего-то, чему люди пока не смогли дать достойное название.       И это что-то только между Тэхёном и Чонгуком.       — Держи крепче, я открою дверь, — предупреждает младший и перехватывает одной рукой доску прямо посередине, чтобы второй открыть заднюю дверь Забегаловки, которая ведёт прямиком к кухне и холодильникам. Никто из малочисленного персонала, кажется, уже не обращает на них внимание, а злая грымза, которую Чонгук всё же не смог простить за те выкрутасы с тряпкой, кажется, ушла на обед или что-то в этом роде, так что её тут не наблюдается. Тем не менее парни со всеми здороваются и просят открыть дверь к складу. Вокруг как обычно стоит шум приборов, посуды и чужого галдежа, но со временем на подобное уже не приходится обращать внимание.       — С каждым днём на этой кухне всё меньше людей, как думаешь, это нам все так не рады? — разряжает атмосферу Чонгук, кивая на закрытый холодильник, показывая, что доску нужно поставить туда.       — Надеюсь, что да, — шутит Тэхён и получает в ответ очень милый смех, к которому до сих пор не может привыкнуть.       Это же прекрасно? Когда к смеху того, кто вызывает внутри столько разных чувств, не привыкаешь. Иначе жизнь была бы на один оттенок тусклее, а Тэхён до сих пор любимого цвета не имеет — все нравятся, все им лично ценятся. Чонгук тем временем открывает стоящий рядом холодильник, который сам по приезде сюда освободил для пельмешек. Доски, кстати, Хосоков дед лично вырезал под размер него, так что уместить все пельмени туда труда не составит.       — А если бы я был пельменем, ты бы со мной общался? — серьёзным голосом спрашивает Чонгук, взявшись за один край доски, и смотрит в ожидании на абсолютно обескураженного Тэхёна. — Ну?       Что только самец павлина не выдумает, чтобы очаровать даму своего сердца: даже свой глупый, безвкусный хвост не постыдится распустить, не боясь, что заметят и съедят за такое вызывающее поведение.       — И как ты себе это представляешь? — спрашивает Тэхён и тоже берёт доску в руки.       — А вот кто бы дружил со мной, будь я пельменем? Никто! — возмущается Чонгук, состроив грустное лицо, и головой показывает, что пора заполнять холодильник. — И даже ты бросил бы меня на бренное морозное существование в одиночестве и страхе?       Тэхён растерянно хлопает глазами и вспоминает, когда Чон мог подцепить от него излишнюю драматичность? Неужели воздушно-капельным передается?       — Если бы ты был пельменем, то и я бы наверняка был пельменем.       Сборник цитат великих людей с каждый днём пополняется благодаря этим парням, ей-богу.       — И мы были бы вместе? — интересуется Чонгук, чувствуя пальцами дно морозилки.       — И слипались бы в одной кастрюле, — смеётся Ким и сдержанно улыбается. Всё-таки хорошо, что на его жизненном пути встретился такой человек. Много ли кто вёл бы себя так с Тэхёном после его истерик? Да даже если человек утверждает, что готов к ним, то обычно естественным путём отдаляется или, что ещё хуже, оскорбляется. И имеет на это право: эмоции других людей не его забота, особенно если эти эмоции вредят. — Пошли обратно.       Сердце даже успело заволноваться после навязчивых мыслей, подсказало ретироваться со склада и погрузить его в работу для безопасности. Но ему как всегда предложили вариант получше.       Его опять обняли. Со спины.       — В таком случае жаль, что мы не пельмени, — вздыхает Чонгук с тоской и вслушивается в чужое дыхание: удостовериться, что ему рады, что объятья хуже не сделают. — Мы даже если впритык стоим — не слипаемся. Видишь?       Мелкими шажками он помогает Тэхёну подбираться ближе к себе. Даже если это так тяжело.       — Зачем? — аккуратно спрашивает юноша, робко положив руки поверх чужих, замком расположившихся на его животе. Как бы бабочек они не почувствовали… Хотя, вряд ли человек, пришедший в баттерфляриум, не догадывается о нахождении в нём бабочек.       А Тэхён — самый огромный рассадник бабочек в Южной Корее, Чонгук наверняка уже знает об этом.       — Ты же всё знаешь, радость моя, — хмыкает Чонгук, аккуратно положив подбородок на чужое плечо. — Вот я и отвлекаю тебя, или ты будешь слишком много думать. Сколько мыслей в твоей голове ежесекундно возникает? Даже представить боюсь. А люди, думающие очень много, иногда теряются и забывают об остальном. Ты, кажется, слишком умненький — постоянно о чём-то странном размышляешь. Давай рядом со мной ты иногда будешь глупить, а то я за тобой не успею, — бормочет юноша, обнимая своего человека крепче.       Подбирается всё ближе и ближе, вот и объятья на этот раз спокойнее и теплее — без слёз и нервов. Или небольшое волнение никак не отказывает уходить, но его и не выгоняет никто: само уйдёт, когда устанет.       И вот как Тэхёну реагировать, когда с ним так сюсюкаются? Он ни в коем случае подобного исхода не предусматривал, каким образом вы предлагаете ему спокойно жить после такой романтики от самого чудесного человека на свете?!       Надо как-то выкручиваться!       — Разве бесполезные мысли — не признак глупости? — спрашивает Тэхён, вновь задумавшись о плохом, но тем не менее на Чонгука аккуратно откидывается, дав себе волю расслабиться хоть на чуть-чуть.       Многого от не ожидать точно не стоит.       Он человек мечтательный, но долго летать в облаках предпочитает себе не позволять — знает, какие бывают последствия. Здравый смысл всегда старается спасти Кима от его наивности, вот никак и не даёт ему спокойствия, ведь знает, что глупости непременно натворят, а потом разрушат все-все нервные клетки.       Что же с ним поделаешь?       — Вот, опять ты это делаешь, видишь? — ворчит Чонгук и перемещает руки выше, окружая чужие рёбра мягким кольцом своих объятий. Старается сзади хоть мельком в округлившиеся глаза посмотреть — знает, что если обнять спереди, то испугаются, застесняются, убегут. Но совсем скоро можно будет и так, он уверен. — То, что ты не понимаешь, к чему приводят твои мысли, не значит, что они глупые. Они уже столько всего хорошего без твоего ведома сделали, ты даже не представляешь, — тянет Чон задумчиво. — По крайней мере без них я бы не проверил гипотезу о том, что мы не слипаемся.       — А что, думаешь, могли бы?       — Почем бы и нет? — отвечает Чонгук, будто это что-то очевидное. Между делом он ловко перехватывает чужие руки, сгибая их в локтях, и тут же обнимает, взяв Тэхёна в охапку: грех не воспользоваться, пока тот не против. — Вот постоим так немного, может, и слипнемся. Мы же не проверяли.       — Вообще-то проверяли, — возражает Тэхён, смело намекая на недавние объятья возле теста. Кажется, его это уже меньше тревожит — Чонгук не зря старался.       — Это не считается, ты развёл лишнюю влажность, вот мы и не слиплись, а сейчас точно получится, я уверен. — Чонгук будто бы действительно в это верит и в доказательство легонько трясёт Кима в объятьях, мол, смотри, мы всё-таки слиплись.       Кажется, осознание, что больше нет нужды что-то скрывать, придаёт Тэхёну капельку смелости: его уши не боятся слушать, тело не хочет убежать, а сердце не норовит выпрыгнуть из груди. Хотя насчёт последнего, конечно, есть сомнения, просто причина волнения слишком резко изменилась, пусть и сохранилась в лице одного человека.       — И насколько я очевиден? — вздыхает парень, с долей страха закрывая глаза, но в тоже время с облегчением опускает плечи.       — Думаю, примерно как я, — задумчиво отвечает Чонгук, будто по этому делу действительно можно провести точные расчёты. — Хотя, может быть, чуть больше.       — И как мне теперь жить с этой информацией?       — Долго и счастливо, — смеётся, — думаю, для тебя эти чувства тоже вряд ли были секретом. Никто не может знать тебя лучше себя самого.       — Так и есть, — с какой-то тоской отвечает Тэхён и прикусывает щёку, чтобы как-то отвлечься.       Даже как-то грустно осознавать, что рано или поздно всё не будет как прежде, но и ничего плохого в этом, очевидно, нет. Не будет привычных сомнений, сердечных метаний и странных неопределенностей. А тоска — вещь крайне своевольная и непослушная. По этой причине Тэхён скучает после почти что любой потери в своей жизни, даже если эта потеряшка — что-то совсем ненужное. Он вечно старается пристроить всё и всех, дать хоть капельку внимания каждому цветочку, листочку, чувству, человечку — только вот себя постоянно откладывает на потом, ведь сам у себя ты всегда под рукой, совсем рядышком. А потом оказывается, что всё работает несколько иначе. Благо есть человек, решивший взять ситуацию в свои руки: не всю же жизнь радости забывать о самой себе? А то исчезнет совсем, став кем-то совершенно другим.       Чонгук бы этого не хотел…

***

      — Может, уже выключим камеру?! — По комнате подбитой птицей разносится ворчание Юнги, батарейка которого, кажется, села часа-так два назад. Его руки всё ещё продолжают раскладывать фарш лишь по двум причинам: упорство и строгий взгляд Пак Чимина, держащего на поводке не только шестерых крепких парней, но и дисциплину, что раза так в три сложнее. — Не думаю, что кому-то будет интересно смотреть сие действо полностью. Ради бога, выключи её!       Чимин, по какой-то причине всё ещё полный энергии, смотрит в ответ с возмущением, но тем не менее старшего не игнорирует.       — Включённая камера — залог успеха, — возражает Пак, передав недовольному Юнги новое, только что раскатанное тесто. — Вдруг произойдёт что-то интересное, а я потом не смогу это вставить!       — Да что может быть интересного в лепке пельменей, тем более в таком количестве?! — Мин в протесте бросает пельменницу на стол и с возмущением смотрит на Чимина, которому, кажется, всё равно, сколько людей хочет его в данный момент прикончить и насколько жестоким способом. Он за время работы с Чонгуком повидал уже столько дерьма, что сама смерть ему не страшна, что уж говорить о том, кто в срочном порядке приводил его в чувства у себя на коленях.       Корову сеном не напугаешь, а в случае Чимина корова сама лезет под нож, но её никто отпускать не хочет: молока не даст.       — Можешь задать этот вопрос тому, по чьей милости мы все здесь сегодня собрались, — спокойно отвечает парень, невозмутимо продолжая раскатывать тесто.       Чонгук коротко кашляет, как бы намекая, что он всё ещё здесь и всё прекрасно слышит, но его друзья и так уже хорошо об этом осведомлены (к своему глубокому несчастью). За последнее время было слеплено ещё аж две тысячи пельменей! Ух, что только ни успело произойти за это время: и смена позиций, и стоны боли, и мольбы прекратить — всего не перечесть. Абсолютно каждый из присутствующих успел изрядно испачкаться в муке и заработать парочку психологических травм в придачу. Хосок вот один раз чуть не опрокинул полностью заполненную пельменями доску, которые ещё не были замороженными и, очевидно, сплюснулись бы от одного только касания с полом. Благо Джин стоял рядом и спас положение, но с тех пор шансы на выживание у Чона-старшего заметно поубавились, и тот ходил по комнате с опаской в глазах и, по возможности, на цыпочках.       — Она меня нервирует, Чимин-а! И я уверен, что всех остальных тоже. Я чувствую себя подопытным кроликом, над которым изо дня в день проводят один и тот же эксперимент. Мало того, что перед моими глазами нет ничего, кроме пельменей, так за мной ещё и наблюдают, считай. Это пиздец!       — Успокойся, никто за тобой не наблюдает, — вымученно вздыхает Чимин, в очередной раз присыпая стол мукой, чтобы тесто не прилипало ко всему подряд.       — Да кому сейчас нужно смотреть в суть вещей, давай просто выключим эту чёртову камеру!       Всё-таки бунт — это естественный процесс жизни, особенно в реалиях, где никого не устраивают условия труда. Юнги просто решил стать тем, кто первым кинет камень в того, кто разводит тиранию на съёмочной площадке (хотя намного рациональнее было бы кинуть его сразу же в камеру, друга всё-таки жалко, да и страдает тот не меньше остальных).       — Да никто не заставляет тебя сидеть с прямой спиной и улыбаться, пока птичка не вылетит. Просто продолжай лепить пельмени, что ты потенциально нового сделаешь, если я выключу камеру, на пол ляжешь?       — Да хоть бы. — Юнги в протест усмехается и действительно ложится на пол, показательно положив ногу на ногу и подложив руки под голову. Чимин на всё это дело смотрит с максимально недовольным лицом, будто видит перед собой ребёнка, закатившегося истерику по причине того, что ему не купили новую игрушку. Где-то справа начинает громко смеяться Джин, звонко стуча рукой по столу, а Пак тем временем напоминает, что пол очень грязный, и продолжает поучительно смотреть на Юнги, который и не думает подниматься. — Если не хочешь, чтобы на записях был такой позор, то тебе лучше выключить это орудие дьявола. По-другому я работать отказываюсь.       И тут уже все начинают потихоньку возмущаться, ведь такой расклад очевидно никого из присутствующих не устраивает. Всё это время рабочий процесс держался лишь на добром слове и парочке бутылок вина, которые так кстати принёс с собой Тэхён, вернувшись из продуктового магазина с лёгким перекусом для всех. Он человек жизнью наученный и сразу смекнул, что без двух литров тут не обойтись, за что мигом заработал уважение хёнов. Конечно, возможно, напиваться посреди работы — не лучшая идея, тем более мешать красное сухое с ранее выпитым соджу, но кого это ровным счётом волнует? Нервная система всё-таки тоже вещь важная!       Чимин на пару секунд замирает, задумавшись. Вопрос крайне философский: стоит ли в случае общественного возмущения идти на поводу у ребёнка и удовлетворить его хотелки во избежание истерики? Вот если бы ваш сын лёг на пол и начал орать на весь магазин, что не встанет, пока вы не купите ему Хагги Вагги, как бы вы поступили? А ведь у Пака ситуация куда сложнее, ведь в его случае ребёнку двадцать пять, а ещё он не имеет право его воспитывать и должен считаться с его мнением. Ну это же полнейший ужас!       — Чимин, чтобы рабы работали хорошо и не устраивали бунт, нужно их хорошо кормить, одевать и обеспечивать полноценным отдыхом, — вклинивается в разговор Намджун, которого камера тоже порядком заебала. — И вообще, давно уже время ужина, а тот несчастный перекус погоды вообще не сделал. Мы ещё и нажрались, а закусывать вообще-то очень важно, Джин подтвердит.       — Подтверждаю! — соглашается старший, с особым интересом рассматривая дырочки в пельменнице. Кажется, все скоро переступят грань трезвости, что для работы не очень хорошо, и Чимин это прекрасно видит. Сам он предпочитает не злоупотреблять, но и другим запрещать не может. До сих пор лежащий на полу Юнги только подливает масла в огонь.       Надо что-то решать.       — Тэхён сейчас вообще уснёт, реально надо сходить похавать и можно по койкам, думаю. Завтра продолжим, — выдвигает предложение Хосок, видя, как Ким-младший отрывается от скалки, услышав своё имя, и с еле слышным «м-м-м?» вопросительно смотрит на хёнов, не понимая, что от него вообще хотят.       Чимин решает провести анализ работоспособности каждого и включает встроенный в его профессиональный глаз алкотестер, чтобы выявить особенности поведения каждого пьяницы: Тэхёна после выпитого тянет в сон, Юнги же тянет буянить, Хосока очевидно тянет есть, Джина — ржать, Чонгука — работать, а Намджуна — философствовать. Что ж, вполне стандартный набор.       Кажется, выбора как такового и нет.       — Ну хорошо, — вздыхает Пак, наконец смирившись с происходящим. Адаптация к трудностям — тоже очень важная профессиональная черта, и сейчас самое время её проявить. С этими мыслями он выключает камеру. — Сейчас долепим эту партию, отнесём её в морозилку и пойдём есть в Забегаловку, пока та не закрылась.       Все вдруг замолкают и смотрят на Чимина с опаской. Даже у Джина радость в лице умеряет пыл.       — В Забегаловку?.. — тянет Намджун с неприкрытым сомнением в голосе, но тем не менее не решается возражать.       Чимина этот детский сад порядком заебал, так что он решает стратегически повысить голос: эти амбалы всё равно уже давно не дети — психику можно смело ломать.       — А ну все замолчали и продолжили работать, а то жрать будете не вы, а вас! — Для убедительности Пак решает взять в руки вилку и пройтись грозным взглядом по каждому, кроме разве что Тэхёна, которого пугать — себе дороже. Да и возмущается этот бедолага крайне редко.       Поварята решают на всякий случай умолкнуть и вернуться к работе, а Юнги, всё это время лежавший на полу, вдруг ухмыляется, и под испепеляющий взор своего друга берёт брошенную пельменницу и миску с фаршем в руки, вновь ложась на пол. Цикады за окном вдруг замолкают, с интересом наблюдая: что же будет дальше? Наверняка им в удовольствие наблюдать развернувшуюся с приездом городских драму, по крайней мере, вряд ли в этих местах есть что удивительнее этого. Но что всё-таки нашло на этого парня, что тот решил так безрассудно лезть под горячую руку не менее горячего в порывах злости парня? Неужели виной спиртное? Да, иначе и быть не может! Вот почему малышам давать алкоголь категорически нельзя!       А ведь идиоты-итальянцы дают детям разбавленное с водой вино ещё с малых лет, и что же потом получается? Вот такое вот безобразие!       Чимин на провокацию глаза решает не закрывать и медленным шагом подбирается к Юнги, который внезапно смелость нашёл в придачу с дебилизмом. В какой-то момент начинает создаваться ощущение, что ему происходящее очень даже нравится… Какие страсти в Голливуде. Пак тем временем решает стратегически сменить вилку на нож и на корточки садится рядом с улыбающимся негодяем, который из некогда серьёзного парня вдруг превратился в такое вот недоразумение, вслепую накладывающее фарш мимо углублений в пельменнице. Что с людьми делает итальянское вино… Страсть аж в воздухе летает. Только вот безопасна ли она?       Ни одной эмоции на лице — лишь лёгкая рука, располагающая холодное оружие прямо перед глазами, скосившими взгляд на острое, будто специально хорошо заточенное лезвие. Остаётся лишь со страхом сглотнуть и пойти ва-банк.       — Вот и прожили мы больше половины. — Пьяные глаза смотрят прямо в душу, распятую злобой и усталостью. — Как сказал мне старый раб перед таверной. — А хозяин лишь глядит сурово и пыткой угрожает. — Мы, оглядываясь, видим лишь руины… — И в завершение палец, аккуратно лёгший на чужой нос. Юнги вдруг хмурится, внимательно прищурившись, и, оценив всё как следует, продолжает: — Взгляд, конечно, очень варварский, но верный!       — Ах ты сука такая! — Нож-таки идёт в ход, но в итоге лишь глухим звуком впивается в пол и оставляет обладателей варварского и пьяного взглядов дальше смотреть друг на друга, распыляя по комнате страсть жестокости и нежность того, что по какой-то причине всегда остаётся за скобками.

***

The Wedding List — Kate Bush

      Месть — блюдо, которое подают холодным.       Судя по всему, Забегаловка решила взять эту цитату в качестве девиза, оттого и преподнесла шумной шайке явно недогретую еду! И, оценив как следует ситуацию, это точно можно было назвать трагедией. Холодный рис и суп в сочетании с вялыми листьями салата и уж чересчур ядрёным кимчи восторга сразу не вызвали, а вконец испортили впечатление несвежие острые куриные ножки, у которых кляр размяк, кажется, ещё век назад, а масло стекло куда-то вниз тарелки, отчего часть панировки стала похожей на мокрую старую тряпку, которая при всём этом ещё и пахла просто отвратительно! Однако парни, уже в край уставшие и прилично поддатые, сил на выражение своего негодования так и не нашли, так что теперь им остаётся только смотреть на стол огромными глазами и пытаться понять, как им этим наесться перед сном. Спать голодным — это грех, прежде всего потому, что урчащий желудок нормально поспать не даст, и рабы не смогут работать как следует. Чимин, как главный тиран и господин, крайне недовольный подобному развитию событий, вспоминает о своей трезвости и пытается подключить вход критическое мышление, не забывая в придачу всех хорошенько отругать:       — Ну пиздец, товарищи, это уже ни в какие ворота не лезет, — возмущается Пак, с крайне кислым лицом тыкая палочками в сомнительного качества куриные ножки, и продолжает свою тираду. — Причём я знаю, что в Забегаловке нормально готовят, а это явно провокация со стороны персонала и намёки, что пора бы нам отсюда сваливать.       — Вот-вот, раньше нас нормально кормили, — вздыхает Хосок, с тоской и болью поглядывая на свою тарелку с рисом. А что тут удивляться: с горем пополам долепив партию пельменей, все как выжатые отправились вкусно поесть, а в итоге получили нож в спину.       Что ещё можно было ожидать от Забегаловки? Это ужасное место, окружённое полями, лесами и рядом располагающейся трассой; оно заманивает наивных людей ложной приветливостью в свои двери, а уже внутри высасывает из них все соки! Даже освещение тут тусклое и зловещее, как в склепе; а бревенчатые стены создают ощущение, что тебя заманили в избушку из сказки и вот-вот заживо зажарят так, что одни рожки да ножки от тебя останутся. Да-да, и насчёт рожек не удивляйтесь, в этом аду только один козёл отпущения, и это вы! Но стоит отдать должное тем, кто делал ремонт в этом ужасном месте: не каждый может в интерьере сочетать стиль старой столовой времён восстаний в Кванджу и хоррора советской мультипликации, где старая бабка в целях каннибализма крадёт ребёнка и тащит в лес, а бедную девочку отправляют искать подснежники в лютый мороз.       — Наверняка эта тётка постаралась, она с таким устрашающим лицом зашла в ванную тогда… — бормочет до ужаса расстроенный Намджун, понурыми глазами рассматривая безвкусные цветочные узоры на клеёнке, покрывающей стол. — Хотя Сократ говорил, что лучшая приправа к пище — это голод. — Остаётся лишь тяжело вздохнуть и отодвинуть подальше тарелку с вонючим кимчи.       — Ну, знаешь ли, философ хуев, с приправой перебарщивать тоже нельзя, так что пусть твой Сократ и сидит голодный, сколько ему влезет, а я хочу жрать! — культурно высказывает свою точку зрения Юнги и норовит подняться с места, чтобы учинить скандал на всё это дрянное заведение, но его вовремя останавливает Чимин, поймав того рукой за плечо.       — Не позорься, дебилушка! Мы твоими молитвами вообще не пожрём, тут нужен дипломатический подход, — начинает читать нотации Пак. — Наорать и пожаловаться каждый дурак может.       — Какой же он противный, когда трезвый, — делится своим наблюдением Мин, филигранно падая ебалом прямиком на сложенные руки, и тоскливо смотрит в никуда. Эх, ну как вот не пожалеть его, такого грустного? Чимин, сжалившись, даже подкладывает ему кусочек довольно-таки неплохой курочки в тарелку, а ведь найти что-то съедобное на этом столе стоило ему немалых усилий!       — А что, кто-то из присутствующих видел его пьяным? — вклинивается в разговор Джин, посмеиваясь. — Или это намёк, что Чимин всегда противный?       В ответ старший получает лишь многозначное молчание с ноткой задумчивости на чужих лицах и недовольный взгляд Пака, который волшебным образом заставляет внезапно появившуюся смелость заплутать где-то далеко за пределами этого заведения.       А ведь действительно, никто не знает, как выглядит Чимин в нетрезвом состоянии. Складывается ощущение, что его профессионализм автоматически нейтрализует алкоголь, попадающий в организм. Так даже в редких ситуациях, когда Пак позволяет себе пропустить стаканчик — эффект от выпитого притупляется или вообще сходит на нет.       Так что о нетрезвом Чимине ходят легенды…       — Я видел однажды…       Не может быть! На горизонте вдруг появляется Чонгук, относивший пельмени в морозилку на пару с ещё не вернувшимся Тэхёном, и, невольно услышав тему разговора, решает-таки поведать о запретном знании, ещё не дошедшем до умов людей за всё время существования человечества. Но внезапно пришедшие в голову воспоминания, кажется, повергают его в шок, отчего тот, не в состоянии продолжить свою речь, многозначительно всматривается вдаль и понимающе кивает самому себе, даже не замечая заинтересованных взглядов в свою сторону.       Каждый проживает травмирующие события по-своему.       — И… Как? — аккуратно пытается вернуть Чона в реальность Намджун, но успеха так и не добивается.       — Давайте-ка есть… — бормочет нетрезвый Чонгук, помотав для верности головой, чтобы хоть как-то прийти в себя, и садится за стол с полной готовностью приступить к трапезе. Однако один лишь взгляд на арсенал вечерних блюд заставляет того непонимающе уставиться на друзей, которые уже успели смириться с происходящим. Те в ответ ему лишь издевательски улыбаются.       — Это что?       — Месть, — практически хором отвечают все.       — Кому?       — Как кому, нам, — не заставляет себя ждать ответ. — Хотя в большей степени тебе. Просто в любом сражении больше всего страдают невинные. — Остаётся лишь показательно провести рукой над вяленьким вечерним столом. Грустнее истории не придумаешь.       — Нашлись, блин, невинные овечки.       — Это просто не все собрались ещё, потом заноешь как миленький от жалости, — усмехается Чимин, намекая на единственного отсутствующего в их компании человека. Его-то тоже покормить не удастся, если что-то с новоявленной проблемой не решить. И вот это особенно грустно: человек одной ногой уже в кровати был, но упрямо работал с остальными, чтобы всё было по-честному, а ему даже поесть не удастся. Так он ещё и самый младший после Чонгука — ну сердце кровью обливается, честное слово. — А где Тэхён, кстати?       — Руки помыть остался, у морозилок хрень какая-то разлилась, вот он в ней и запачкался. Сказал не ждать, — оповещает всех Чон, вздохнув. Он, по правде говоря, уже с трудом может выражать мысли, но за свою радость всё-таки переживает: долго что-то его нет.       — А ты не боишься оставлять его одного с теми грымзами? Даже у меня от одного взгляда на них булки сжимаются, — беспокоится Хосок, вытягивая шею в попытках рассмотреть, что там в дверном проёме у кухни творится, но, ничего странного не заметив, вновь садится нормально.       Ой не к добру это…       — Да там особо никого и не было, — бормочет Чонгук, с трудом управляя языком и держа глаза открытыми. Но одна вещь заставляет его вынуждено протрезветь, а именно стоящий в дверях Тэхён, у которого такой взгляд, будто тот привидение увидел. — Вроде как…       — Ребят, спасайте меня! — второпях проговаривает Тэхён, мигом скрываясь за входной дверью, будто бы спасаясь от свирепого льва. Парни мигом оживляются, не понимая, что происходит и в чём причина страха их тонсена, но все вопросы отпадают, когда они видят у кухни самого дьявола, крепко держащего в руках огромный нож, совсем не сочетающийся с фартуком в нежно-розовый цветочек, надетым на эту страшную женщину.       — Я же вас предупреждала! — Ясное небо затянулось тучами, время грому разогнать чужое спокойствие, непозволительное для этих сих мест.       — Пацаны, подождите, потом договорим! — как от сердца отсекает сэр-Чон и мчит на всех порах вслед за своим верным соратником и близким другом в попытке спасти того от разъярённых разбойников в лице одной жестокой дамы. Доспехи не при нём — зато сколько амбиций! У него мотивы покрепче стальной руки Пак Чимина: он бежит Тэхёну на выручку, так что у него, как у спортсменов, открывается второе дыхание и запасы трезвости заодно, затаившиеся где-то в глубинах организма.       Один за одного, и все за этим наблюдают, как говорится! Или как там было?.. Один на всех?.. А, нет! Одна на всех! Точно!       — Вы ещё и пьяные! Ах вы суки! А же говорила вам!       Ну, тут всем ничего не остаётся, кроме как убежать! Так что оставим попытки вспомнить, что там и когда делали мушкетёры: ситуации это всё равно не поможет.

***

      Что такое судьба? Это неотъемлемая часть нашей жизни и то, на что можно в трудный момент положиться, или же наказание, с которым мы сталкиваемся, совершив что-то из перечня грехов? Апостол Павел говорил, что никакой заядлый пьяница царства божьего не наследует. Что тогда, спрашивается, происходит с тем, кто злоупотребляет алкоголем? Ответ прост: его забирает сатана в свои жаркие владения, вечно пылающие в огне и мракобесии, там он не только пожурит тебя и поржёт, какой ты лох, упустивший из своих рук райские блага, но ещё и предложит хороший оздоровительный напиток, к которому организм алкоголика уже хорошо приучен. И только чёрт знает, сколько там градусов…       Так что у простых смертных есть два варианта: либо систематически уходить в запои и готовиться к чересчур крепкому алкоголю в объятиях ада, либо не пить вовсе и вкушать лёгкий дорогой просекко со свежей клубникой где-то в раю — третьего не дано.       А в реалиях тех мест, где уже пустила свои корни Забегаловка, ни разу не согрешить чем-то спиртосодержащим невозможно. Уж поверьте.       — Отвечай, паскудник, почему ты сейчас стоишь здесь пьяный, как свинья фермера-Чона, а? — спрашивает сама сатана Чонгука, крепкой хваткой держа того прямо за воротник, и пронзает паренька своим острым взглядом, пытаясь навскидку прикинуть, сколько тот употребил перед прибытием в эту святую святых всея кулинарии.       «Может, потому что ты меня сюда сама притащила?» — хочет ответить Чон, но вовремя себя затыкает, крупно сглотнув. Его задача сейчас — собрать всю свою трезвость в кулак и выбраться из плена злобной старухи, чтобы поскорее сбежать и лечь спать. Но для начала ему нужно убедить врага, что его сейчас хоть по канату ходить отправляй, ведь его разум чист, как светлая душа Тэхёна, а координация крепка, как твёрдая рука Чимина, ещё не получившего свою зарплату.       Кто ж знал, что эта мадам решит догнать беглых прямо на улице и вернуть в стены Забегаловки с целью допроса? Ведь намного более целесообразным было бы прогнать ненавистных городских куда подальше, но, видимо, эта женщина без мести не нашла бы в себе сил жить дальше после их спонтанного побега. А то совсем печально выходит: поселились идиоты совсем рядом и шумят, посуду ни с того ни с сего забрали, стояк сломали, морозилку заполнили всякой чепухой, хозяйничают на чужой территории неустанно, так ещё и припёрлись пьяными в приличное заведение.       Ну нельзя такое оставлять безнаказанным, нельзя!       — Мадам, я трезв, как стеклышко! — заверяет Чонгук, для достоверности приветливо улыбаясь и милейше хлопая глазами. Но хватка на его шее лишь усиливается. Значит, где-то осечка…       А осечка заключается в том, что от него и так очевидно несёт алкоголем, а в глазах резвится шаловливая пьяная глупость, скрыть которую под градусом практически невозможно, какой бы связной ни была речь, и каким бы собранным ты со стороны ни выглядел. А аджума явно жизнью уже наученная и сразу просекла, в чём корень зла таится. И это была последняя капля, пощады не получит никто! Кроме, разве что, того милого мальчика, который похож на её сынишку. Да и парень явно умненький и вежливый, так ещё и вполне трезвый. Пусть берут пример! Тот, вон, стоит весь взволнованный за своего поганого дружка, пытается разрешить конфликт: страдает не по своей вине, одним словом.       — Да что ты говоришь, — усмехается женщина, цокнув от такой бессовестной наглости.       А что Чонгук? Ему остаётся лишь глупо моргать и смотреть с надеждой на своих друзей, смирно стоящих рядом в неприкрытом страхе. Тэхёна он спасти от чужих лап смог, а вот сам… С позором попался и теперь не знает, как выйти из положения. Даже орава пацанов эту аджуму как огня боится, что уж говорить об одиноком бедном блогере, которого так позорно держат за ворот, как нашкодившего котёнка.       Ситуация незавидная.       — Мадам, у меня с разговором алкоголь короткий! — Блять… Как можно было так облажаться?! Чонгук уже видит, как глаза напротив стремительно наполняются гневом и готовятся прожечь насквозь его бренное тело. Смерть, кажется, дышит ему прямо в затылок. Иначе почему тот так взмок?! Друзья рядом тоже смотрят на него, как на последнего долбаёба и, кажется, хотят спрятаться куда-нибудь за стол, уложив тот на бок, чтобы их в предстоящей перестрелке не задело ненароком. — Я его… ну… Не! Ну… Очень лю… Пью! — утверждает Чон, кивая, ведь понимает, что скрывать своё состояние уже нецелесообразно. Лучше просто сгладить углы, что у него получается так себе. А если честно, то совсем уж хуёво! — Но не лю. Но люблю! — А кто не любит-то?! Сей факт должен помочь! Наверное… — Но немного пью его! — бормочет Чонгук, пальчиками показывая слово «чуть-чуть». Да уж, лучше бы он молчал… Аджума, кажется, скоро взорвётся от ярости. Шансов на выживание у младшего всё меньше и меньше, одним словом — Но пью!       — Да заткнись ты уже, дебила кусок! — наконец взрывается Чимин и смело перехватывает воротник Чонгука в свои руки, удивляя буквально всех присутствующих, даже свою новую, почти пожилую, но вечно молодую фанатку. Единомышленник как-никак: друга ради справедливости продал. — Я тебя сейчас первым придушу к чертям собачьим! Наебенился — так молчи в тряпочку. Пять минут позора, и мы были бы свободны, но нет, ты решил выёбываться и искать выход своим пьяным рылом, как последний долбаёб! Хотя таких как ты надо четвертовать и закопать в ебаном саду на заднем дворе, где вы с моим дражайшим другом ворковали всю ночь! — Стоп, что? — Я даже не буду плакать на твоей могиле! И всем скажу, что ты сдох, потому что подавился пельменем. Ты мучительно умрёшь, как последний лох и неудачник! Даже твоя семья не придёт оплакивать тебя, а я приеду к ним с шампанским отпраздновать твою кончину, и мы обязательно почокаемся бокалами, пока гнилые яблоки падают на твой бренный труп!       На этой ноте все многозначительно замолкают. Даже жестокая аджума смягчается во взгляде и кладёт руку на сердце, смотря на доселе ненавистного Чонгука с глубоким сочувствием и ужасом. Нет, она, конечно, хотела хорошенько наругать этого наглеца, но не так… Но не так! Однако Чимин, однозначно, зарабатывает парочку очков авторитета в её глазах как тот, кто превзошёл в масштабе её поток ненависти к глупым людишкам, не знающим ни меры, ни чистой совести. В следующий момент Пак тянет за шиворот своего непутёвого друга и усаживает на скамью, стоящую за столом, как в лучших столовых Кореи. Да в его взгляде бешенства больше, чем гавкающих дворняг во всей этой стране!       Кажется, не того Чонгук всё это время боялся…       — Ну зачем ты так с ним… — вдруг осторожным голосом обращается аджума к Чимину, остановив того за руку. — Да, идиот, да — пьяница, но он ж всё-таки живой…       — Да мне насрать, — спокойно отвечает парень, ухмыляясь, отчего бедная женщина вздрагивает и с тревогой смотрит на ошарашенного Чонгука, который в страхе упирается локтями на стоящий позади него стол. — Я батрачу на этого балбеса как ни в себя, а он даже не в состоянии договориться с вами без участи быть в край опозоренным и избитым! — На этом слове все сглатывают, уже ни на что не надеясь; Хосок, кажется, даже дышать перестаёт, прячась за спину в край бледного Тэхёна, у которого на глазах может умереть его обречённый возлюбленный! — Все как собаки проклятые лепили эти пельмени! А теперь мы даже пожрать не можем, потому что кое-кто не может нормально себя вести и брать ответственность за то, что организовывает. Тебе, блять, пять лет, долбаёб? — спрашивает бедолагу Чимин, наклонившись над тем как грозный зверь.       Вот к чему людей приводит трудоголизм и дебилизм окружающих…       — Ну подожди, милок, не злись, — пытается спасти ситуацию аджума, гладя парня пару раз по плечу в попытке умерить его пыл. — Я сейчас одну волшебную настойку принесу! От одной рюмки как штык будет! Всю работу за тебя переделает — ты только со стороны наблюдай да радуйся. — После этих слов женщина вперевалочку уходит на кухню, торопясь оказать помощь своему врагу.       Такая вот добрая душа скрывается за маской сатаны.       — Блять, ну наконец-то этот цирк закончился, — выдыхает Чимин, с радостью отпуская чужой воротник, и весь уставший садится рядом с Чонгуком, закрывая на секунду глаза. Что это вообще было?..       — Чимин-а, с тобой всё хорошо? — аккуратно интересуется Юнги, не зная: откусят ему за любознательность голову или нет? Пак на него лишь недовольно смотрит прямо в глаза и вновь усмехается своей босс-улыбкой.       Тут только два варианта: либо влюбляться, либо бежать куда подальше.       — Если ты действительно думаешь, что я такой бешеный, то тебе нужно лечить голову.       Что, блять?..       — То есть… — тянет рядом сидящий Чонгук с опаской. С него, значит, десять потов сошло, а тут оказывается…       — Эта мадам от тебя бы не отстала, так что мне пришлось вмешаться. Вы что, фильмов не смотрите? Чтобы занять главенствующую позицию в рассаднике гнид — нужно быть самой большой и отвратительной гнидой. Чтобы ни у кого и мысли не было тягаться с тобой, — отрезает Пак, пафосно кусая ножку несвежей курицы, с ненавистью посмотрев куда-то в стену.       Тэхён, недавно увидевший свет в конце тоннеля, с облегчением выдыхает и садится на лавку, облокачиваясь на бревенчатую стену. Пацаны решают на всякий пожарный ситуацию не комментировать и молча занимают свои места, ожидая дальнейших действий до сих пор слегка озверевшего Чимина. Создаётся ощущение, что тот вышел победителем после охоты на свою добычу и сейчас с голодным взглядом поедает её, наглотавшись азарта от игры в своём импровизированном спектакле.       Так и проходят типичные дни Забегаловки — с остринкой. Не хватает лишь вина да вкусной свеженькой еды… Эх, аж слюнки потекли.       — Народ, принимайте яства, нужно хорошо поесть, чтобы никаких драк тут не было! — Аджума вдруг возвращается в приподнятом настроении с красивой бутылью в руках, наполненной бордовой жидкость с резким запахом вишни. За ней входят и остальные работники кафе, любезно вынося подносы со свежей едой, на которую все разом смотрят, как заворожённые. Мясо, овощные нарезки, курочка и всё далее по списку.       Что ж, Пак Чимин как всегда добился своего — настоящий лидер и друг, пусть и с лёгкой склонностью к убийствам. С кем не бывает?       — А вот и настоечка! Сейчас этот хлопчик глотнёт разочек и будет как штык! Протрезвеет мгновенно, моргнуть не успеете. — Аджума мигом оказывается рядом с предварительно захваченной рюмкой и без лишних слов принимается исполнять план по промывке мозгов Чон Чонгука, который весь съёжился от мыслей о ближайшем будущем и, кажется, готовится вот-вот испустить дух.       Блюда уже расставлены. Все смирно сидят, ожидая дальнейшего развития событий: кто-то с предвкушением, кто-то с опаской, кто-то с вынужденной обречённостью в глазах. Чонгук же смотрит лишь на неизвестную жидкость, которую ему предстоит проглотить. Ну, хотя бы пахнет вкусно!       Однако один вопрос всё же не даёт покоя: та ли это ситуация, где клин клином вышибают?       — Пей. — Чимин хмурит брови, смотря друг прямо в глаза, намекая, что в случае отказа тот лишится своего главного мужского достоинства — возможности спать с Тэхёном в соседних комнатах.       А это, знаете ли, очень печальный исход…       Рука трясётся, но тем не менее рюмку над столом поднимает, пока все с интересом смотрят. Джин, кажется, начал снимать сие действо на телефон, стараясь изо всех сил не ржать, что выходило из ряда вон плохо, так ещё и со звуковым сопровождением: «Ох, Чонгук-и, айгу, ахах! Давай, покажи, какой ты крутой!». Правда, концерт этот под натиском хмурого взгляда Чимина быстро заканчивается, подводя всех к кульминации.       Хорошенько выдохнув, Чонгук всё же опрокидывает в себя стопку и с пугающим звуком сглатывает настойку, морща при этом лицо, и… Через несколько секунд падает головой прямо на стол? С подозрительно чётким глухим звуком.       — Чонгук! — Встревоженный Тэхён мигом вскакивает с места до ужаса сонный, но вместе с тем не на шутку напуганный. Он старательно пытается привести парня в чувства, даже хлопает того по щекам пару раз, но Чимин не даёт другу спокойно продолжать суетиться и выхватывает Чона, почти что заботливо кладя того себе на колени (ключевые слова «почти что»). Однако от курицы тот отрываться не думает, поэтому филигранно отрезает себе кусочек и принимается продолжать ужин, кивая Тэхёну, чтобы тот лишний раз не волновался.       Аджума, не ожидавшая подобного исхода, быстро ретируется из зала, а глава гнид как всегда берёт ситуацию в свои надёжные руки.       — Думаю, отказываться от еды причин нет.       — Определённо, — подытоживает Юнги, после чего все приступают к трапезе. Даже Тэхён, правда, для верности всё же поглядывает на лежащего неподалёку друга, проверяя: дышит тот или нет?       Чонгук всё-таки попал в ад и уже успел испить горячий дьявольский напиток. Но этот юноша, очевидно, ещё слишком молод, чтобы совладать с ним.

***

      — Boy, I, boy, I, boy, I know! I know you got the feels! Boy, I, boy, I, boy, I know!       — Кажется, это была не обычная настойка, — профессионально оценивает ситуацию Чимин.       — Определённо, — тоскливо вздыхает Тэхён, нервов у которого осталось… мало.       Началось всё с того, что за ужином Чонгук внезапно поднялся-таки с чужих колен и поначалу вёл себя вполне спокойно, даже со стола успел что-то поклевать, сонно хлопая глазами. Все в который раз озадачились, вспомнив, что злая грымза обещала прямо противоположный эффект. Где, спрашивалось, ожидаемая энергичность, бодрость и страсть к работе? Чон на вид был очевидно не лучше слабенькой лесной поганки (той серенькой, с хиленькой ножкой и маленькой шляпкой). Даже мясо не помогло скрасить глубокую грусть и усталость в его глазах. Вот так вот всё печально начиналось.       И длилось до поры до времени.       — I'm so curious! 'Bout ya boy, wanna keep it cool, but I know everytime you move, got me frozen!       А если быть конкретнее, то длилось всё ровно до того момента, когда Чонгук решил вспомнить, что уже несколько лет является преданным фанатом группы Twice, после чего все решили ретироваться из зловредного заведения, кроме, разве что, двух самых преданных людей (ну, или трезвых и влюблённых в их случае).       — Get so shy, it's obvious!       — И что нам с ним делать? — задумывается Тэхён, садясь на скамейку у стола прямо-таки рядом с новоявленным певцом, пытаясь найти в его глазах хоть каплю трезвости (о результатах этих поисков, думаю, говорить смысла нет).       — А кто его знает? — Чимину, если быть честным, уже на всё откровенно насрать. Ему хочется поспать свои законные пять часов и отбросить все проблемы куда подальше до завтрашнего дня. — Домой его нести надо.       Чонгук, глубоко погружённый в пение, неуклюже мотает головой, уткнувшись в сложенные на столе руки, отчего песня выходит очень приглушенной, создавая ощущение звука, идущего из лежащего под подушкой наушника. И не стыдно этому оболтусу так себя вести? Хотя часть вины лежит и на той дамочке. Что она ему налила вообще? После этого реально выжить?       — Catching feels like butterflies, If I say what's on my mind! — На этой строчке Чон чуть не валится на пол, решив, что для лучшего эффекта ему стоит подняться со стола, чтобы все узнали о его соловьином голосе!       — Слава богу, что он пошёл в кулинарию, — в заключении утверждает Чимин и переводит взгляд на Тэхёна, сочувствующе тому улыбаясь. — Ну что, желаю тебе удачи, дружище. Спину не надорви смотри, а то эта детина к лету подкачаться решила как назло.       Не то слово! Тэхён, между прочим, давно заметил, просто подходящей кандидатуры для обсуждения прекрасного в лице Чонгука до сих пор не нашлось. Так, стоп!       — А ты не… — Ким в непонимании качает головой в сторону Чона, уточняя, всё ли он правильно понял? Чимин что, не собирается ему помогать? Это ведь значит, что…       — Да я бы с радостью! Хотя, если честно, нет, — без утайки отвечает парень, а что ему, спрашивается, скрывать? Всё ведь и так ясно и понятно: Чонгука тот видеть не хочет, как всё остальное в этой жизни кроме, разве что, сладких снов, где нет ни пельменей, ни горе-друзей, ни милых песен Twice, не наглых итальянцев. — У меня просто есть одна проблемка, которую тоже надо решить, так что усмирение и доставку этого ребёнка до места назначения я оставляю на тебя.       Здрасте-приехали, какая такая проблемка? Тэхён, вообще-то, тоже глубоко несчастный и занятой человек, нуждающийся в помощи! Это мало того, что ему придётся остаться наедине с Чонгуком, который в последнее время имеет дурацкую привычку доводить его до слёз и обнимать втихаря от других, так ещё и в случае провала ему нужно будет дотащить младшего до дома, а для этого ведь нужно… Ой, мамочки, только не это!       — Какая проблема? — Тэхён умело делает лицо побитого щенка, а Чимин в ответ лишь хитро ухмыляется, отлично понимая причину чужого негодования. Да все уже поняли суть вещей, кроме этих идиотов! Надо как-нибудь на досуге хорошенько на них наорать, чтобы прекращали сопли на рабочем месте распускать!       На вопрос Чимин так и не отвечает, зато по какой-то причине уходит на склад, не опасаясь мегер на кухне (ему после недавнего представления бояться нечего, все и так поняли, что до уровня агрессии Пака всем далеко, даже Джеку Потрошителю и сибирской язве. Он на этой территории теперь царь, Бог и альфа-самец, кто против такого пойти решится?). Тэхён, ничего не понимая, сначала хочет направиться прямиком за ним, но друг возвращается раньше… С Мин Юнги на спине, пребывающем в состоянии анабиоза по причине смены летнего сезона на сезон глубокого запоя. Вот что бывает, дети, если много пить и работать!       — А он-то когда успел? — Тэхён пытается взглянуть в глаза хёну, удостоверяясь, что всё в порядке, но тот лишь совершенно нелепо мычит, легонько толкая Пака ногой. Наверняка его пьяная голова решила, что он сейчас будет скакать на лошадке среди пустых полей и высоких лесов, а для этого верного коня нужно поторопить ногой в бок, Юнги точно где-то об этой читал. Чимин, очевидно, от подобного жеста не в восторге, но тревожить и так глубоко страдающего человека ему совсем не хочется (Чонгук не в счёт).       — Я уже ничему не удивляюсь, — вздыхает парень, поморщившись от недовольства, и легонько прыгает, пытаясь подтянуть вхлам пьяного Юнги повыше. — И этот вот человек считает себя ответственным и взрослым, а теперь нуждается в том, чтобы его на ручках до кроватки доставили. Стыдоба-то какая! Тэ, запиши-ка видео с этим позором, я буду шантажировать этого зануду.       — Да ладно тебе, все иногда дают слабину, не ругай его, — пытается сгладить углы Ким. — Может, причина есть, и его на самом деле пожалеть надо.       Чимин в ответ по-доброму смеётся и потихоньку начинает направляться к выходу.       — Солнце моё, тебе б поменьше искать оправдания другим людям, а то будут фигню творить, а ты их жалеть в ответ. Потом ещё виноватым останешься.       Оставив юноше напутствие на будущее, Пак-таки удаляется из Забегаловки с ценным грузом за спиной, на которого приходится время от времени прикрикивать, чтобы тот не свалился на землю. Тэхён от услышанного на пару секунд столбенеет и пытается своей нетрезвой головой хоть как-то обработать информацию, но ничего, кроме внезапно подступившей лёгкой тоски, в голову так и не приходит. Вот всегда так: сначала работаешь, как сумасшедший, а после того, как появляется шанс расслабиться и спокойно заснуть, возникает какая-то мелочь вроде одной фразы, после которой ты по какой-то причине не можешь найти себе места. Чимин наверняка и не думал вкладывать смысл в то, что сказал: просто было приятно пожурить Тэхёна на прощание, подметив таким способом, какая у него добрая и нежная душа. Своеобразный плюс же…       — А кто тогда их пожалеет? — тянет Тэхён задумчиво и понимает, что вновь жутко приуныл. И вроде как легко отмахнуться от столь незначительной навязчивой мысли, а не получается. Она даже не сформирована толком, но дятлом стучит по сердцу, не оставляя надежды успокоиться. И всегда подобная ерунда догоняет, садится на шею, свесив ножки, а потом не уходит, приговаривая, что сам виноват: нужно было лучше бегать.       Вот что случается с неженками в этом мире. Люди всё-таки не цветы — наверняка могут стать выносливее, закалить себя и приспособиться, так ведь? А то будут подобно этому понурому парню заплывать в реку самобичевания, спасаясь от жары извне. А в воде, оказывается, не лучше: там акулы, крокодилы, пираньи и водолазы, которые твой позор задокументируют и всем-всем покажут, чтобы указать на недостатки. Тэхён, вновь осознав глупость своих мыслей, тяжело вздыхает, без всякой на той причины разочаровываясь в себе. Одна фраза… Юноше самому смешно от собственной абсурдности. И ведь многие посмеются, может, даже поумиляются безобидному недовольству. А ведь ему совсем, на самом-то деле, невесело…       — I know love, it is such a funny thing! — Чонгук вдруг решает, что ни с того ни с сего свалиться на бок и треснуться головой об скамейку под лютый саундтрек — прекрасная идея. Время как раз подходящее, так сказать.       В кафе вновь наступает тишина, на этот раз ещё более вздорная, чем раньше. Тут, вообще-то, глубоко страдают, а кое-кто…       — Что?.. — бормочет парень, напрочь забыв, как адекватно разговаривать.       Тэхён, видя, как младший после падения милейше шипит и морщится, поражённый неудачной карьерой в качестве десятой участницы Twice, вдруг начинает смеяться, а Чонгук — непонимающе на него смотреть.       — Ты что тут делаешь?       В ответ ему прилетает лишь ещё более звонкий и яркий смех, после которого совершенно не хочется ни о чём возражать. Пусть так будет и дальше. Пусть Тэхёну будет весело. Ведь и правда смешно: всегда, когда тот начинает замыкаться и пропадать в своих мыслях, появляется этот человек и, неважно каким именно образом, мигом ставит всё на свои места. Может, это действительно судьба?       — Где мы? — интересуется младший, зевая. Ему-то лежать на скамеечке одно удовольствие, а кому-то с большей долей вероятности придётся его доставлять до дома, учитывая то, что тот даже сидеть нормально не может. Хороша настоечка, ничего не скажешь.       — В Забегаловке.       — Какой ужас…       Тэхёну лишь бы плакать да смеяться, а вокруг тем временем царят одни только проблемы! На дворе уже вот-вот и глубокая ночь, а отвертеться от обязанности довести Гука до кровати уже никак нельзя. Надо срочно разрабатывать план действий!       — Думаю, нам пора домой. Пойдём? — Ну а что? Первая попытка должна быть самой нелепой: вдруг проблема на самом деле и гроша ломанного не стоит, лишь пугая напускным ужасом? Может быть, Чонгук сейчас вдруг согласится и найдёт в себе кусочек трезвости, блуждающий где-то в дремучем лесу его сознания? Но, к великому сожалению, там сейчас темно, как за окнами Забегаловки — искать что-либо совершенно бесполезно.       Чёрт её побери эту настойку!       — Нам до дома далеко, я не могу так поехать… Радость моя, ты поведёшь? — кое-как лопочет младший, смотря на друга с улыбкой взглядом, полным непонятной надежды.       Боже, он думает, что Тэхён в Сеул его зовёт?.. Да уж, случай запущенный, так что вряд ли у Тэхёна будет шанс хоть как-то отрезвить причину своих мук сердечных.       Может, оно и к лучшему?       — Я имею в виду до дома хозяев Забегаловки.       — Кого?       На этом моменте все надежды покидают бедного Тэхёна, оставляя ему лишь один вариант: принять суровую реальность. Смириться со своей участью. Оставить прошлое позади. Выйти из зоны комфорта! Стать на пару десятков лет взрослее! Сделать шаг, который перевернёт его жизнь навсегда! Предать свои принципы и смириться со своей участью! Стать другим человеком, в конце концов, и сосредоточиться на самом важном.       — Кажется, мне придётся донести тебя до дома, — уведомляет несчастного пьяницу Тэхён и в безнадёжном ожидании смотрит на Чонгука, который на услышанное лишь шире открывает рот в недоумении.       — А?       Видит Бог, этот парень действительно пытался решить проблемы более приличным путём. Ему просто шанса не оставили!       — Не задавай никаких вопросов, пожалуйста, — вздыхает юноша, поднимаясь с насиженного места. — Это в твоих же интересах.       Сверчки на улице выжидающе стрекочут, а Тэхён тем временем внимательно рассматривает предмет своего обожания, пытаясь мысленно разработать стратегию для дальнейших действий. Он парень-то не слабый, но вот стремительно краснеющее лицо явно усложняет ситуацию. Чонгук наверняка и не вспомнит ничего, но ведь не все могут подобной привилегией похвастаться! Но, благо, младший просьбу всё-таки к сведению принимает и качественно обрабатывает, до сих пор послушно молча. Его-то, кажется, происходящее более чем устраивает.       И всё-таки до чего же банально. Они что, в дораме? Или ещё где похуже?       — Поднимись-ка чуток.       Тэхён сначала присаживается на корточки, хватая парня под руку, и как может помогает тому принять сидячее положение без лишнего тошнотворного эффекта. О побочках настойки-то до сих пор никто не знает, однако человек, принявший её, явно располагает к послушанию: ручки смело к шее тянет, намекая, как именно ему хочется прокатиться до спального места. Или тот вовсе происходящего не осознаёт, отчего и молчит?       Столько вроде между ними произошло, а уверенность всё нос воротит.       — Я аккуратно, — тихо предупреждает Тэхён, прекрасно осознавая, что никакой нужды в этом нет, но по-другому себе просто не позволяет.       Сначала он хочет подхватить Чонгука под колени, неся того на руках, как даму сердца, потерявшую сознание от собственной любви или злого проклятья, но спустя некоторое время понимает, что этот план явно провальный: младший его по комплектации больше, так ещё и контролирует себя с огромным трудом и вряд ли сможет устойчиво лежать в его руках, не свисая головой куда-то вниз. Так парнишка наверняка свалится — нужно более устойчивое положение. Тэхён пытается аккуратно подняться, крепко сцепив руки за спиной Чонгука, и тот послушно следует за ним, параллельно с этим что-то мыча. Скорее всего, это либо ещё одна песня Твайс, либо комментарии к происходящему действу. Остаётся надеяться, что всё-таки не второе.       Когда Чон уже как-никак стоит своими двумя на полу, опираясь на Тэхёна, приходит время для следующего шага: нужно аккуратно взять младшего под бёдра и подсадить на себя… И, желательно, при этом не умереть.       — Обхвати меня крепче. — Господи, есть ли ещё более застенчивая интонация, чем эта?! Создаётся ощущение, что тут предложение делают, а не пьяные дела решают.       А что, было бы неплохо: «Чонгук-а, ты выйдешь за меня?»       — Конечно, радость моя, — довольно проговаривает юноша, с радостью обвивая руки вокруг чужой шеи чуть плотнее.       Пиздец, товарищи, что происходит? Почему именно подобные просьба этот мальчишка в состоянии верно воспринимать?       Тэхён, тысячу раз умерев на месте, застенчиво кладёт руки на чужие ноги и, осознав, что именно держит в руках, решает сделать всё как можно быстрее, буквально закидывая на себя Чонгука, чуть-чуть присев перед тем, как того поднять. Слава богу младший не такой уж и тяжёлый: если привыкнуть к такой вот вынужденной близости, то можно будет без проблем дойти до места назначения.       — Ты только сиди спокойно, сильно не шевелись.       — Угу, — в очередной раз мычит Чонгук и с радостью устраивается головой на чужом плече. Кажется, ему очень даже нравится, когда того несут как маленького ребёнка. Особенно если это делает его дражайший… друг.       Хорошенько выдохнув, Тэхён медленно начинает подходить к выходу, стараясь по пути не стукнуться об стол или что похуже (Забегаловка — место опасное; кто знает, что спрятано в её стенах?). И только покинув это место дьявола, он понимает, как же ему на самом деле хорошо.       Обниматься, оказывается, совсем не страшно, а очень даже приятно. Все мысли, путающие его несколько дней назад, с каждым новым объятием покидают его, пожелав на прощание удачи.

***

      — Boy, I, boy, I, boy, I know, I know I get the feels! — Оказавшись на пороге дома, младший решает не терять надежд стать айдолом и вспоминает о незаконченном деле. Песню допеть определённо надо.       Тэхёну, которому на ухо обожаемый голос бормочет песню, играющую уже из каждого утюга, в отличие от Чонгука ой как нелегко. Во всех смыслах. Пока они прошли сад, он успел примерно десяток раз сгореть со стыда; чуть не упал от мурашек, бегающих по всему телу, потому что кое-кто так беззастенчиво дышал в шею, забыв о всех рамках приличия; в какой-то момент им пришлось отдохнуть на качелях, где Ким в прошлый раз опозорился по всем фронтам; а теперь ему предстоит подняться с Чонгуком на руках по лестнице на второй этаж, при этом не уронив его и не разбудив полдома.       Не знаю, как вас, но его в школе такому точно не учили! Даже на физкультуре.       — Boy, I, boy, I, boy, I know! — Концерт прекращаться явно не собирается.       Остаётся только смириться.       — I know you feel it too, — решает подыграть Тэхён, допевая припев вслед за Чонгуком. А тот отчего-то после услышанного подозрительно затихает. Старшего это в моменте немного смущает, но так как они уже около лестницы, он вынужден намотать все сопли на кулак и вспомнить, что тот в первую очередь мужик, а уже потом маленькая слабая девочка. — Сейчас поднимемся наверх, будь осторожен. — Господи, разве это не ему должны говорить?       — Угу, — подозрительно тихо отвечает Чонгук, крепче обнимая чужую спину. Что это он внезапно стал таким послушным? Сидит на ручках спокойно, больше не поёт, не пристает, так ещё и съёжился, как застенчивая девица?       Разве это не работа Тэхёна? Когда это его с должности сократить успели? Если уж так, то лучше бы его уволили из магазина, всем бы такой исход был по душе, возможно, ему самому тоже.       Аккуратно подбросив Чонгука чуть выше, чтоб тот сел более устойчиво, парень начинает подниматься со ступеньки на ступеньку, внимательно смотря под ноги. Младший на руках уже не кажется таким уж лёгким, но с какой-то стороны это даже нравится не пойми чем и непонятно как. Тэхён не помнит, чтобы хоть когда-то его привлекала перспектива таскать накаченных мужиков до кровати, но здешние места, кажется, могут изменить человека до неузнаваемости.       А что потом? Секс, наркотики и рок-энд-ролл? Последнее им уже любезно устроил Джин; насчёт второго возникают сомнения, но после эпизода со свиньёй и хосоковой рубашкой совсем исключать такой вариант просто неразумно; а о первом… вообще думать нельзя!       Здесь вам не Италия! Тут все люди приличные!       — Юнги-хён, если ты ещё раз так сделаешь, я оторву тебе твои… Всё тебе оторву! — вдруг раздаются из ближайшей комнаты возгласы рассерженного Чимина. Тэхён приподнимает брови и про себя удивляется: разве эти двое не должны уже сладко спать? Мин ещё в Забегаловке одной ногой в кровати был, а теперь, оказывается, тот спать и не собирается. Делает там… Что-то… Тэхён трясёт головой, прогоняя все навязчивые мысли, и решает поскорее пройти в комнату Чонгука, оставить его там отсыпаться под одеялом и сразу же сбежать в соседнюю дверь — к себе. А завтра на трезвую голову он уже подробнее разберётся, что и кому там оторвали.

Cigarettes After Sex — K.

      — Мы почти пришли.       — Угу, — по старой схеме отвечает Чонгук, подозрительно вздыхая в конце.       Тэхён когда-нибудь точно сойдёт с ума от происходящего. Серьёзно, как ему спокойно спать со знанием того, как в ладонях ощущаются эти бёдра, как на плечах лежат эти руки, как у самого уха слышится этот голос и, самое главное, как этот парень из раза в раз крепко его обнимает, не чувствуя ни грамма стыда.       Ещё недавно они спокойно жили в статусе близких друзей, а теперь за несколько дней расшатали его до неузнаваемости, как маленький ребёнок молочный зуб. Скоро их дружба, кажется, тоже с корнем отвалится, а что делать дальше — никто не знает. Не к стоматологу же им идти с этой вакханалией в голове, а психолог подобного может просто не пережить. Драма будет похуже той, что в книжках пишут.       — Мы пришли, — оповещает Тэхён, пулей подлетая к уже расстеленной одноместной кровати. Он с трудом понимает, почему так балаболит, наверняка это от нервов: ему легче комментировать любую мелочь, на которую младший даже не ответит, но не молчать. Если место освободится для тишины, то к ней рано или поздно может присоединиться ещё кое-что похуже… А Ким ещё не готов к новым порциям откровения: от остальных ещё не отошёл.       — Надо сесть на кровать.       — Надо, — хрипит младший недовольно и чувствует, как Тэхён опускает его вниз, прямо на одеяло.       — Ну что, я пошёл? — тараторит старший, пытаясь удалиться из комнаты, но чужие руки настойчиво вцепились в него и не собираются отпускать.       Только этого не хватало! Ей-богу, ну они же действительно не в дораме, какого чёрта?! Хотя, кто его знает, всё уже возможно, Ким даже не удивится, если в конечном итоге окажется, что все они живут в матрице!       — Чонгук? — аккуратно зовёт младшего Тэхён, а тот в ответ лишь настойчивее тянет его на кровать, хитренько хихикая в придачу. Когда он так осмелеть успел?! Чёртова настойка! Одна нога уже упала на матрас, вторая держится на полу лишь на добром слове, а душа давно сопит в наглых руках, наплевав на Тэхёна и его глупые мысли целомудренной девы. — Я сейчас упаду на тебя!       — Да, — слишком довольно звучит в ответ.       Тэхён в какой-то момент затихает, осознавая, что уже лежит на кровати. Чонгук устало вздыхает и тянет того в свои объятия, положив ногу поверх чужого бедра. И почему-то после этого сердце как по щелчку успокаивается. Может, это шок? В голову не приходят мысли о побеге, дыхание выравнивается, а взгляд прекращает бегать из стороны в сторону. Тэхёна уже поймали, сцапали так ловко, что он и глазом моргнуть не успел. Голова спокойно лежит на мягкой руке, дыхание Чонгука уже не смущает, а по-странному расслабляет. Возможно, ему лишь немного щекотно, но и к этому чувству он довольно быстро привыкает, в какой-то момент прикрывая глаза. Даже чужой вес ощущается приятно. Ким ещё в детстве любил более тяжёлые одеяла, которые мама по какой-то причине хранила. Так он ощущал себя в безопасности, да и было однозначно теплее. Теперь на нём лежит Чонгук, который тоже не пёрышко, он сильно его сжал, так ещё и бессовестно уткнул прямо себе в шею, а внутри-то от этого хорошо… И с каждой секундой радость плывёт всё больше и больше. В какой-то момент руки обнимают в ответ, а голова удобно устраивается на плече. Тэхён лишь смотрит в темноту, изредка хлопая глазами, и думает о чём-то своём. Всё вдруг кажется таким… Неважным. Никакие проблемы больше не беспокоят. Знаете, чересчур чувствительные или тревожные люди иногда переживают периоды жизни, когда нервы шалят беспрестанно. Иногда их может заглушить адреналин, какая-то яркая эмоция или алкоголь, но по сути своей это чувство перманентное. Оно как груз лежит на сердце весь день, ты его не замечаешь, но от этого легче тебе не становится.       А сейчас оно будто… исчезло.       Тэхён в какой-то момент понимает, что ему просто до одури хорошо. Ему так тяжело даётся такое спокойствие, иногда он даже впадает в отчаяние оттого, что не может его почувствовать, а сейчас… Оно так легко и неожиданно ему досталось, что просто-напросто не верится. Это настолько ценно, что словами не описать. Теперь он совершенно размяк и послушным зверьком лежит у Чонгука, который в какой-то момент начинает копошиться в его волосах носом и пальцами.       И делать с этим что-то совершенно не хочется.       Может, ну его? Может, плюнуть на всё и остаться здесь до утра? Плевать, что будет дальше, если сейчас ему наконец спокойно. Это настолько приятное состояние, что когда его наконец удаётся достичь хоть на секунду, то хочется бросить всё, лишь бы продлить его.       Этот парень будто переворачивает весь мир с ног на голову. Как?..       — Спасибо тебе, — бормочет Чонгук где-то сверху, а Тэхён замирает, прекращая дышать. Его что… Поцеловали в лоб? Мамочки… — Я совсем не соображаю, прости, радость моя.       — Угу, — аккуратно кивает старший в ответ, вжавшись в тело напротив. Ему, если честно, совсем чуть-чуть страшно. Не он сейчас контролирует ситуацию, но происходящее явно… Приятно.       — Я даже не помню, как мы добрались сюда. — Чонгук спускается чуть ниже, отчего Тэхёну приходится откинуться назад: их лица теперь лежат слишком близко. Господи, что же делать?       — Не думай об этом, — просит старший, сглатывая ком в горле. С каждой секундой он всё меньше чувствует своё тело. Ему всё теплее и теплее. Иногда похожее ощущение проносится сверху вниз после бокала вина или чего покрепче, но Чонгук ведь человек… Ким помнит, как его волновали из года в год тысячу вещей, иногда его очаровывали и люди тоже, но по сравнению с этим все прошлые чувства кажутся ненастоящими, подобием того, что можно назвать «абсолютом».       И всё это в нём сотворил человек, для которого всё такое — вещи второстепенной важности. Чонгуку не так важны вещи, касающиеся сердца и души, но ему важен Тэхён, а ему этого, неожиданно, так много, что остальные потребности вмиг забываются. Он будто нашёл то, что очень давно искал. Настолько долго искал, что отчаялся в поисках: забыл о себе; устроился в ненавистный магазин; потерял надежды найти человека, который закроет его потребности в неадекватном количестве чувств и эмоций; забыл о том, что его сентиментальность можно вписать в определённый ритм жизни; снизил свои стандарты в людях до такой степени, что этим начали пользоваться ему во вред; забыл о будущем, которое бы хотел себе, потому что в реалиях быть настолько мягким очень опасно.       А теперь представьте, что после всего этого вы находите человека, с которым всё вышеперечисленное становится неважным. Он берёт вас за руку и приводит туда, где вы чувствуете себя в безопасности и на своём месте. Он буквально уничтожает вашу картину мира, показывая, что жизнь может быть другой. Показывает, что вам не нужно пытаться изменить то, что сидит в вас так глубоко уже долгие годы, называет вас своей радостью. Он одним мизинцем рушит стены, которые вы годами выстраивали, пытаясь приспособиться к жизни, которой, как оказывается, вам жить совсем необязательно.       А теперь ответьте честно, вы бы смогли так сходу привыкнуть к этому? Без слёз, отрицания, неверной трактовки происходящего? Не у всех ведь это получается. Тэхён просто ошарашен тем, что испытывает, поэтому из раза в раз Чонгука отталкивает, а тот, неожиданно, не против.       А теперь представьте, скольких людей, которым посчастливилось ощутить подобное, просто бросают, потому что те не приспособлены к такому отношению? Они уходят, а за ними в ответ не бегут, потому что и так много сил и эмоций вложили в того, кто не ответил взаимностью.       А за Тэхёном из раза в раз бегут, что бы он ни делал. Ему даже слова нелестного не сказали, даже не подумали бросить или сдаться, и это был человек, с которым хотел бы встречаться почти каждый второй. Из всех возможных вариантов Чонгук выбрал именно Тэхёна, с которым действительно сложно. То, что для других нормально, он воспринимает слишком ярко, для него любая мелочь может стать смыслом жизни или огромной трагедией. И так каждый день, без варианта избавиться от этого.       И он всё равно Чонгуку… Нравится. Тот даже не терпит его, ему действительно с ним хорошо.       Вы бы смогли к этому так сходу привыкнуть?       — Ты чего? — спрашивает младший, возвращая Тэхёна в реальность. Тот лишь смотрит в ответ неверяще и не знает, что ответить. Осознание масштабности происходящего настолько поражает его, что Чонгук в один момент кажется ненастоящим. Разве может такой замечательный человек влюбиться в него? Это же невозможно… Мало того, что он недостаточно хорош для такого парня и слишком чувствителен к мелочам, так ещё и бежит в панике при малейшем проявлении симпатии в свою сторону. Кому такое будет нужно? Этот человек может позволить себе почти кого угодно, а выбирает… Тэхёна.       Вот как в это поверить? Этому просто нет логического объяснения. Старшему, конечно, логика в вопросах чувств ненавистна, но это ведь не значит, что остальным стоит жить по его принципам?       Только хуже будет.       — Ты такой хороший, радость моя. — Младший вдруг тянется чуть вперёд, и Тэхён чувствует своим носом чужой, вмиг застывая на месте. У Чонгука глаза устало закрыты, а голос слишком пьян, зато руки уверенно обнимают и не отпускают, оставляя лишь один вариант: слушать. — Такой добрый, чуткий, отзывчивый. Даже хёны становятся мягче, когда ты рядом. С тобой так хорошо… Почему, а? — Чон еле разговаривает, но тем не менее продвигается всё ближе и ближе, даже не осознавая этого, а старшему приходится выгибаться, чтобы хоть чуть-чуть удалиться назад.       Но скоро двигаться будет некуда…       — Чонгук…       — Ты извини, что я такой пьяный, сам не понимаю, как так вышло. — Парень неловко посмеивается и утыкается лбом в чужой, с трудом ощущая собственное тело. — Я с тобой совсем теряюсь, это просто ужас.       — Так не надо этого делать…       — Да разве я могу по-другому? — Чонгук находит этот совет глупым и умилительно смеётся, делая эскимосский поцелуй, от которого Тэхён норовит улететь куда-нибудь в окно, но в какой-то момент всё же перестаёт сопротивляться и прикрывает глаза. — Ты такой хорошенький, просто не представляешь. Разве я могу что-то с этим сделать? Ты даже разговариваешь с такой любовью, что я ответить ничего подходящего не могу. А вдруг кто-то другой сможет? Что мне сделать, чтобы никто не смог, а? Мне было бы немного легче, если бы ты хоть иногда помогал мне.       Что с людьми делает алкоголь, смешанный с симпатией и отчаянием… Убийственный коктейль. Не заказывайте его без надобности.       — Я совсем запутался, — растерянно бормочет Тэхён, заворожённо рассматривая лицо напротив. Слава богу, что Чонгук не открывает глаза, а то это было бы совсем невыносимо.       — А я-то как запутался, радость моя. — Голос рядом неожиданно становится низким и серьёзным, отчего Ким еле заметно вздрагивает, но тем не менее остаётся на месте. — Я так хочу быть к тебе ближе, чтобы ты вместо всякой ерунды думал о том, как сильно нравишься мне. Чтобы ты ушёл с этой ужасной работы и был рядом со мной, чтобы не тревожился из-за того, что вообще в твоей жизни не должно быть. Мне всё это нельзя? Я слишком многого хочу, как думаешь?       Глаза Чонгук всё-таки решает открыть, а Тэхён в ответ… свои закрыть не может. Его заворожили, как юную девицу, что с этим делать? Ему ничего ведь кроме этого мальчика с добрыми глазами больше не хочется… Он готов и о чести своей забыть, и о страхах, да о чём попросят забыть, лишь бы на него всегда так смотрели.       Разве такое на самом деле бывает? В настоящей-то суровой жизни, о которой все так часто говорят. В которой этот парень из года в год отказывается жить.       — Нет…       — Тогда, может, ты мне всё это разрешишь, Тэхён? — Младший теперь серьёзен, он собран ровно настолько, сколько может позволить его организм. Он ведь действительно ждёт честного ответа. — Давай ты будешь со мной, а? — С радостью. — Чтобы вся эта ерунда, которую я вряд ли смогу понять, была на втором места, а я — на первом? Всё правда будет хорошо. Обещаю, я сделаю для тебя всё самое лучшее, ты только тоже… Люби меня.       Тэхён забывает, как дышать, смотря в лицо напротив с таким открытым обожанием и мягким, совершенно милейшим желанием, что Чонгуку уже всё на свете неважно. Он, кажется, всё и так понимает, особенно когда чужая рука в ответ зарывается в его волосы застенчиво и аккуратно.       Почему этот человек не понимает, как на самом прекрасен? Это ведь на самом деле так… Грустно?       — Ты ведь теперь не отвертишься от меня.       — Хорошо, — соглашается Тэхён, совершенно не возражая. Возможно, это именно то, что было ему нужно всё это время.       В какой-то момент Чонгук с непонятной лёгкостью выдыхает и аккуратно тянется вперёд, видя, как теперь на него смотрят. Старший в моменте теряется и прикрывает глаза, но когда чувствует на своих губах…       — Нет, ну так точно нельзя! — Его руки ловко пресекают контакт, аккуратно упираясь в чужие щёки. Чон в ответ лишь хлопает глазами и наблюдает, как его радость собирается с мыслями. — Прости, спокойной ночи! До завтра, спасибо тебе. Прости! Всё хорошо.       Прекратив тараторить, Тэхён пару секунд раздумывает и, неожиданно, целует младшего в щёку, задерживаясь в таком положении совсем недолго, но успевает заметить, как Чонгук начинает улыбаться.       — Пока! — Отстранившись, парень выбегает из комнаты, нечаянно хлопнув дверью, оставляя Чонгука с довольным лицом лежать на кровати и пялиться в потолок.       На большее он, честно говоря, и не рассчитывал. Зато теперь его уверенность в своих намерениях стала крепче, а значит, между ними рано или поздно всё наладится.       — Ну раз я никому не нужен, даже этому… — Чонгук вяло поднимается, усмехнувшись в конце. С каждый днём об этом человеке думать всё приятнее и приятнее. Жизнь-таки прекрасна. — Займусь делом!       Тут и его самого в комнате след простыл. ⠀⠀