the devil you know

Геллерт часами наблюдает, как Альбус вяжет, как его элегантные руки переплетают спицы и пряжу, создавая причудливые узоры. Все так же, как когда-то было в Лощине, за исключением того, что Геллерт перестал подмечать, что магия может достичь того же эффекта в мгновение ока. (За исключением того, что раньше голова Геллерта могла лежать на коленях Альбуса, спицы сверкали прямо над его глазами, складки незаконченной одежды задевали его нос или собирались на груди). А когда Альбус вяжет, он рисуется. По памяти он составляет целые трактаты, рассказывая Геллерту о пятидесяти годах волшебства, которые тот пропустил. Из памяти Геллерта стерлись целые годы. Но его память обостряется, когда Альбус рядом. Инстинкт самосохранения требует, чтобы он внимательно следил за каждым движением Альбуса. (Возможно, и некоторые другие инстинкты тоже). Как раз сейчас Альбус рассказывает об изысканиях Волдеморта на тему многочисленных крестражей. Это мрачная, кровожадная история, по-настоящему тяжелая для восприятия Геллерта. — Это убедительный аргумент в пользу того, что в Хогвартсе следует преподавать Темную магию, — неизменно возражает Геллерт. — Его арифмантические вычисления привели к конфузу. Альбус бросает на него испепеляющий взгляд, безмолвно протестуя против того, что арифмантические вычисления являются главной проблемой в возвышении Волдеморта. Геллерт пожимает плечами. — Есть ли значительный прогресс в изучении фундаментальных законов трансфигурации? — спрашивает Геллерт вместо этого. — Кто-нибудь уже нашел способ нарушить законы Гэмпа? — Боюсь, что нет. — Позор. Геллерту принципиально нравится, когда законы нарушаются. А сколько всего можно было бы сотворить, если использовать Трансфигурацию! Больше не было бы необходимости властвовать над магглами, если бы было возможно прийти с дарами, бесконечным рогом изобилия еды и лекарств. При нынешних ограничениях запасы могут быть бесконечными только относительно, и даже для этого потребуется впечатляющая магическая сила. Что возвращает Геллерта к лимонному шербету. Альбус искусен в беспалочковой трансфигурации. Геллерту это хорошо известно; Бузинную палочку нельзя победить никакой другой, и поэтому вторую половину их дуэли Альбус сражался безоружным. И все же трудно поверить, что после стольких месяцев Альбус не исчерпал свой запас лимонного шербета. Маленький пакетик по-прежнему полон. Вкус остается таким же искусственным и ярким, как и всегда, не испорченный заклинаниями дублирования. К настоящему времени они уже должны были закончиться. Конечно, есть вероятность, что Альбус просто привез несколько фунтов лимонного шербета. Что он потратил все свое свободное пространство на сладости и принадлежности для вязания, вместо того чтобы контрабандой пронести книги, или хрустальные шары, или волшебные палочки, или что-нибудь еще, что могло бы пригодиться. Это кажется маловероятным, но Геллерт не может полностью исключить эту возможность. От этой мысли ему хочется кричать. Он бы закричал, но в этот момент Альбус дарит ему пару только что законченных шерстяных носков. Они толстые и невероятно мягкие на ощупь. Все жалобы Геллерта исчезают с его языка.

***

В течение нескольких десятилетий Геллерт был погружен в тяжелый сон, доводящий до изнеможения. Это было своего рода подобием смерти, единственным спасением в его заключении. В противном случае он бы потерял реальность. От старых привычек тяжело избавиться. Поэтому ему требуется время, чтобы понять, что режим сна Альбуса так же нарушен, только в противоположную сторону. Он спит чутко и урывками, ворочаясь под одеялом, а звуки гасит заглушающими чарами — то ли из уважения к Геллерту, то ли из стыда перед ним же. Геллерт слишком часто открывал затуманенные глаза и обнаруживал, что Альбус уже встал с постели и неподвижно стоит у окна, укрытый волосами будто из лунного света. — Чем ты мучаешь себя на этот раз? — бормочет Геллерт однажды поздней осенью. — Гарри, — раздается в ответ, когда Геллерт уже почти засыпает. — Я думаю, что подвел его, сильно подвел. Оглядываясь назад, я понимаю, что это я подтолкнул его к Волдеморту. — И как же ты это сделал? — Он был крестражем, — просто говорит Альбус. Он по-прежнему смотрит в сторону, но Геллерт слышит, как у него перехватывает дыхание. — И я хотел, чтобы Волдеморт умер. — Хм. Хорошо. Нужно чем-то жертвовать. — Ты всегда жил в более простом мире, чем все мы. — Это ты никогда не мог устоять перед искушением усложнить ситуацию, — легко отвечает Геллерт, его интонации звучат мягко после сна. Было бы так легко заснуть вновь. Но мгновение спустя он встает с кровати, избавляясь от тапочек, которые сшил для него Альбус, и на ощупь передвигает босые ноги. Он подходит и встает рядом с Альбусом, всего в нескольких дюймах позади него. — Это поможет? — спрашивает Геллерт, все еще находясь в полубессознательном состоянии и от этого становясь смелее. — Поддавшись обаянию Волдеморта, этот Гарри показал, что в глубине души он действительно гнилой. И когда Альбус естественно бросается защищать своего предателя, в его голосе слышится раздражение: — Гарри Поттер отнюдь не гнилой... — Но Волдеморт – да. Он гнилой, верно? Разве не в таком простом мире ты живешь? В котором некоторые люди заслуживают снисхождения, а остальных следует запереть в коробке, чтобы они больше не попадались на глаза? — Я вижу, общепринятая мораль все еще остается для тебя тайной. — Она никогда не была тайной, только нелепостью, — мягко поправляет Геллерт. — Альбус, если ты ожидаешь, что я разочаруюсь в тебе или удивлюсь, что ты способен пожертвовать ребенком, если ты ожидаешь, что я буду смотреть на тебя свысока, то ты ошибаешься. Если ты настаиваешь на том, чтобы ненавидеть себя, ненавидь за то, что твой план не сработал. — Да, несправедливые действия, как правило, приводят к неблагоприятным итогам. (Критика прозвучала не так резко, как хотелось Альбусу). Геллерт на мгновение задумывается над его словами. — Ты сказал Гарри, что он обречен? — Нет, я пытался защитить его. — Это была твоя ошибка. Многие подростки пожертвовали бы собой ради удачного шанса стать мучениками. Усталый вздох. Теперь гнев был перенаправлен и благополучно выплеснут. — Возвращайся в свою постель, Геллерт. ("Пойдем со мной", — сказал бы Геллерт, если бы это не было самим определением ненужного осложнения ситуации).

***

Несмотря на толстые каменные стены, в камере завывают зимние ветра. — Здесь не так плохо, как могло бы быть, — замечает Геллерт. — Раньше Фогель каждое Рождество присылал дементоров из Берлина. Альбус реагирует на это с яростным возмущением. Геллерт добавляет: — Было приятно, что меня помнят. Хотя, возможно, я предпочел бы открытку. Ветер развевает вязаную работу Альбуса, нитки трепещут, целый моток пряжи скатывается с его кровати и с глухим стуком падает на ковер. На вторую ночь он разбудил Геллерта, который дрожал во сне от холода, и закутал его в длинную мантию с капюшоном. Это плотное одеяние, полностью выполненное из темно-бордового бархата, было тяжелее и теплее, чем казалось. Геллерт не видел, чтобы Альбус создавал что-то подобное. — Это убережет тебя от болезней, — говорит Альбус, застегивая пуговицы. Он осторожно натягивает капюшон на растрепанные волосы Геллерта. Наконец он завязывает аккуратный бант, плотно прилегающий к горлу. И в этом году смерть не грозит Геллерту. Альбус не носит зимней одежды, придерживаясь все тех же длинных струящихся нарядов, которые предпочитал в прошлые месяцы. Они волочатся за ним, ни разу не задевая ноги, а когда он садится, он расправляет подол с легкостью, требующей многолетнего мастерства. Будучи подростком, он никогда бы не осмелился надеть что-либо подобное, из-за своих длинных конечностей и мальчишеской неуклюжести. Сейчас он расхаживает с элегантностью, граничащей с чрезмерной изнуренностью, и оценивающий взгляд Геллерта задерживается на нем. Он слишком долго жил без красоты. Альбус избегает мантий и плащей, вместо этого он держится поближе к своей жаровне и произносит согревающие заклинания. От него исходит мягкое облако тепла. Геллерт завидует. (Его тянет ближе, но он сопротивляется притяжению. Этой мантии, что досталась ему в подарок, более чем достаточно). Одним зимним вечером Геллерт бодрствует на несколько часов дольше обычного, витая в легкой, приятной дымке. Спицы Альбуса порхают, их сверкающий ритм завораживает. Альбус рассказывает о каком-то запутанном споре из-за днища котла, и его слова, кажется, сливаются в одно размытое облако. Через некоторое время он замолкает, видимо, заметив странное настроение Геллерта. — Прости, я утомил тебя? — Как, — отвечает Геллерт, разрываясь между раздражением и нежностью, — я смог встретить тебя снова? Это мог быть риторический вопрос, который легко было бы проигнорировать или увести в сторону с помощью сарказма. Вместо этого Альбус колеблется. Он пристально смотрит на Геллерта, по-видимому, не находя слов. — Они собирались посадить меня в Азкабан, — отвечает он, наконец, неожиданно серьезно. — Насколько я знаю, они спланировали мое заключение в мельчайших деталях. Камера была выбрана и укреплена лично Волдемортом. Но так уж случилось, что я рассмеялся при мысли о том, что Азкабан сможет удержать меня дольше недели. Геллерт хмурится. — Я думал, что только я склонен к неуместному смеху. Альбус одаривает его странной улыбкой. — После этого Волдеморт задумался о других вариантах. Он был связан своим соглашением с Гарри о том, что меня не будут убивать или пытать до точки невозврата. Геллерт хмурится все сильнее. “Точка невозврата” — пугающе зыбкая граница. Он мог бы найти целый мир возможностей, не пересекая ее. Как и Лорд Волдеморт. — Я рассмеялся им в лицо от идеи, что они смогут меня удержать, — вспоминает Альбус. Он слегка покачнулся, сотрясаясь всем телом. — Именно тогда Волдеморт, что окончил школу в год твоего судебного процесса, вспомнил о Нурменгарде. О, я умолял его не запирать меня здесь. Я умолял и унижался, пока, по его мнению, у него не осталось другого выбора. Когда он говорит это, выражение его лица становится все более скорбным. Геллерт по-настоящему боится за Альбуса, за его рассудок и решимость, что кажутся сломленными. Пока не замечает озорной блеск в его глазах. Это была ловушка, и Волдеморт угодил в нее. Геллерт чувствует наполняющее его тепло. Из них двоих Альбус всегда был лучшим лжецом. — Итак, я полагаю, правда в том, что я здесь потому, что, несмотря на эти удивительно пористые стены и заплесневелые книги… — И компанию? — …нет другого места, где я бы предпочел находиться.

***

Несмотря ни на что, за зиму сон Геллерта приходит в норму. Это резко облегчает бессонницу Альбуса. Снова и снова Геллерт просыпается от тихого шлепанья тапочек, описывающих круги по спальне и кабинету, пока не начинает догадываться о настроении Альбуса только по его шагам. После третьей ночи непрерывных хождений по длинным дорожкам, что прерывались лишь долгими задержками у окна, Геллерт сталкивается с ним лицом к лицу. — Трудно строить планы, пренебрегая регулярным сном. Альбус отворачивается от окна и торопливо отходит. — Я не хотел тебя будить… — Сядь, — это приказ, хотя у него нет сил как-то его подкрепить. И Альбус медленно подчиняется, возвращаясь к своей кровати и присаживаясь на край. — Расскажи мне о своих открытиях, — командует Геллерт. — Последнее, о чем я слышал — это анонс твоей книги о методах использования драконьей крови, но у меня так и не было возможности ее прочитать. Альбус подчиняется. Словно по команде, он на время забывает о своих неудачах, чтобы сосредоточиться на успехах, на сотнях запасных концепций, собранных самыми проницательными умами. Сначала он рассказывает Геллерту о потрясающих открытиях, о новых юридических фактах и алхимических достижениях, которые почти воспроизвели философский камень. Но голос Альбуса становится нежнее, когда он заканчивает с великими победами. Когда он добирается до секретов поменьше, спрятанных в укромных уголках и трещинах их мира. Чары для приготовления более сладких печеных яблок. Почва для роскошных тюльпанов, которую он осмелился разослать по нескольким маггловским домам. Весь вокальный диапазон феникса. Он красуется. Следующая лекция экстравагантна, даже по меркам Альбуса, и продолжается до тех пор, пока над ними не восходит яркое солнце. Должно быть, он скрывал многое из этого годами; лучшие из лучших слишком часто стараются приглушить собственное сияние, изображая смирение, чтобы не оскорбить окружающих их ничтожеств. Но для Геллерта Альбус сияет без смущения. Альбус засыпает в полдень. Геллерт сначала притворяется, что задремал, но затем снова открывает глаза. Его взгляд останавливается на лице Альбуса, беззащитном во сне, кажущемся пугающе хрупким.

***

Учитывая, как Геллерт трепетно относится к рукам Альбуса, на то, чтобы собрать всю картину воедино, уходит удручающе много времени. Однажды он хватает Альбуса за правую руку. Он застает его врасплох, и когда Геллерт притягивает его к себе, между ними возникает искра энергии: наэлектризованная и знакомая. Так вот где Старшая палочка. Геллерт смотрит на свою тяжелую мантию и недоумевает. Затем он опускает взгляд на ладонь Альбуса и забывает обо всем остальном. — Это новая рука. — Правда? — издевательски мягко уточняет Альбус. Геллерт с мрачным видом начинает всматриваться в линии на ладони. — Геллерт, пожалуйста, — Альбус пытается вырвать у него руку. — С меня хватит Провидцев на всю жизнь. — Две линии жизни, — говорит Геллерт, твердо держась за нее. Раньше была только одна, которая в конце концов исчезла. — А теперь еще и брачная линия. Ты наконец-то нашел своего старого алхимика? — Прости? — Ты боготворил его, — обвиняет Геллерт. — Твой интерес никогда не был чисто академическим. — Прости, но ты ревнуешь меня к Николасу Фламелю? Человеку, у которого был самый долгий, счастливый и надежный брак в нашей истории? — Тогда это кто-то другой. И если не брак, то что-то столь же близкое. Альбус в ответ только хмурится. — Никого нет. — Ты лжешь, — Геллерт сжимает его еще крепче. — Неужели это так невероятно, что в хиромантии могут быть ошибки? — Никого нет, — произносит Геллерт нараспев. — Ты уверен. Альбус бесстрастно смотрит на него. — Я помню каждую из восьмидесяти семи свадеб, на которых я присутствовал, и ни одна из них не была моей, — он переминается с ноги на ногу, не убирая руку, но элегантно выстраивая новую линию для ответной атаки. — Насколько я понимаю, это твоя личная жизнь процветала. Истории, что рассказывали о тебе и Винде Розье... — Я никогда не был на ней женат, — парирует Геллерт. Он едва помнит ее, если не считать тени черных, как вороново крыло, волос. — Возможно, на бумаге — нет, но фотографии ясно показывали, кем вы были друг для друга. — Она поддерживала меня. — Она убивала всех без разбора ради тебя. — Она никогда не хотела моей смерти! — Я тоже, — в ответ на крик Геллерта, Альбус переходит на шепот. — Хотя иногда я об этом жалел. — Ты посадил меня в клетку, — выплевывает Геллерт, ярость выходит из-под контроля. — Как чудовище. — Настоящих чудовищ уничтожают, — раздается сдержанный, холодный ответ. — Я надеялся, что у тебя еще отыщется роль получше. Геллерт опускает взгляд и обнаруживает, что до боли сжимает руку Альбуса. Ему приходится заставить себя разжать пальцы.