ее небесное тело

***

На Юпитере идут алмазные дожди: частицы сажи из верхних слоев атмосферы под действием чудовищного давления превращаются в кристаллы алмаза размером до сантиметра и медленно опускаются вглубь планеты. 

***

Лева называет двухкомнатную квартиру Софьи «ее личным бункером», потому что, по окончании рабочего дня, она прячется там от внешнего мира и всего хаоса, оставшегося за стенами дома. Когда она переехала сюда после смерти бабушки, первое время находиться здесь было просто невыносимо: кухонный стол будто навеки впитал в себя клубничное варенье из двухлитровых банок, постель пахла ее детскими снами, в старом шкафу все еще прятался страшный монстр. Но Софья была готова к переменам и новой жизни, и решительно занялась переустройством квартиры: поменяла узорчатые обои на белую краску; избавилась от крохотного квадратного телевизора, купив вместо него большой, плазменный; оживляла былой склеп деталями, вешая над письменным столом гирлянду из фотокарточек (кадры с Алисой Фрейндлих, Людмилой Гурченко, Андреем Мироновым, Олегом Басилашвили) и расставляя маленькие фарфоровые фигурки клоунов из Германии. Словом, советская двушка превратилась в дом; в то, что отражает саму Софью, как ей кажется. Леве у нее уютно: он вальяжно сидит на диване перед телевизором и громко пьет пакетированный чай «Spring Melody», решив остаться тут ненадолго после «древнегреческого спора» в машине. Над его головой висит плакат с «Вокзалом для двоих». Софья возвращается из спальни в серой футболке и бежевых плюшевых пижамных штанах и ложится на диван, положив длинные ноги на колени друга. Лева не возражает и делает звук на телевизоре тише. — Как голова? — спрашивает он любезно. — Прошла, — расслабленно отвечает Софья, переводя взгляд на экран, где показывают какой-то боевик. — Что за кино не для всех? — Да, реально не для всех. Для слепых, видимо, потому что я вот смотрю — и у меня кровь из глаз течет, — Лева снова громко хлебает чай. — Смотри, как удары медленно выглядят. Главный герой вот, красавчик, ударил с замаха в полкилометра, и никто даже не увернулся. Прелесть! Софье кажется забавным то, что Лева действительно в эту чушь втягивается и обязательно комментирует каждую секунду. — Во-во, погляди, как удирают! Сцену погони, наверное, инвалид-колясочник придумал, который в жизни ни дня не бегал. Софья привыкла к его специфичному, грубому чувству юмора, но все равно не может не поставить свою моральную оценку его реплике. — Ну, это уже слишком. — Да я что поделать могу, если весь фильм — это кроссовер между слепыми, безногими и немного умственно неполноценными? У нас дяди из Пенсионного фонда России наверняка эту херню вечерами смотрят, а потом думают: «Бля, ну нахер эти социальные выплаты инвалидам, раз они такое снимают». Софья просто молча радуется тому, что Лева не сидит в Твиттере, иначе бы его точно отменили уже через пятнадцать минут после момента регистрации. — Что там, кстати, Звездочка тебе привет передала? Я просил. Софья качает головой. — Она на половину пары опоздала, через секунду после своего появления сделала комментарий про Степанова — справедливый, надо отметить, но все равно ее самомнение слегка напрягает — а потом все оставшееся время показательно на меня обижалась. Хочет от меня ответной реакции своими провокациями — таким образом никогда не дождется. Лева довольно смеется и ставит кружку с чаем на подлокотник. — А ты впаяй ей отработку, чтобы впредь неповадно было опаздывать. Прикинь как взбесится. — Ты вообще слышал то, что я только что сказала? Я не буду поощрять ее жажду внимания. Лева задумывается, а после этого растягивается в хитрой улыбке. — Нет, ну смотри. У меня есть два варианта по подрыву ее задницы. Первый — проводишь с ней индивидуальное занятие. Она из кожи вон вылезет, чтобы тебя впечатлить, и выложится на максимум. Заодно посмотришь, на что она способна. Софья вскидывает брови, потому что для профессионала, по логике вещей, «оценка способностей» должна быть главным мотивом, а не просто приятным бонусом к троллингу. Но для Левы это «заодно». — Ты послушаешь, если будет так себе — скажешь, что так себе. Если будет хорошо — скажешь, мол, «Ты делаешь успехи», и больше ничего не говори. Второй вариант — групповое занятие. Это уже долгий, продуманный план, потому что ты собираешь Отряд Самоубийц из прогульщиков и не выдающихся студентиков, и вот она будет одна среди них. Прикинь, собрать раздолбаев и среднячков, и пусть она с ними в одном ряду стоит. Ее в обоих случаях просто взорвет. — Она точно твоя фаворитка? — недоверчиво спрашивает Софья. — Точно! С другими бы так не возился. Нет, ну правда, преподай ей урок. И так распоясалась до ужаса. Я тебе контакт ее в «Телеграмме» скину, давай вместе письмо составлять. Леве противостоять просто невозможно, когда он такой. К тому же, ей и правда было бы интересно послушать Вдовину, выкладывающуюся на максимум. И поэтому вечером четверга она отправляет ей сообщение: Софья Вербицкая: Добрый вечер, Дарья. Надеюсь, вы понимаете, что домашнее задание в любом случае придется сдать. Вы сегодня сильно опоздали, и за это мне придется назначить вам отработку, чтобы компенсировать пропущенные время и материал. Не обижайтесь! Зато успели накраситься. Пожалуйста, уточните, когда вам будет удобно пройти дополнительное занятие. «Не обижайтесь» и «Зато успели накраситься» практически слезно умоляет включить в свое послание Лева. «Чем бы дитя не тешилось», — заключает Софья.

***

К Марии Андреевне Вдовиной, Дашиной маме, Митя испытывает уважение и благодарность, смешанные со стыдом. Когда умерла его бабушка, до его совершеннолетия оставалось каких-то четыре месяца, и его бы поместили в центр временного содержания подростков. Митя не плакал перед Дашей, не говорил о том, что не хочет туда отправляться, даже всего на четыре месяца, но ему и не нужно было. Даша видела, что мысль о том, чтобы временно переехать в центр, его убивала, и вмешалась. Руководствовалась ли она искренним желанием помочь ему или ограничилась простой демонстрацией своей значимости, Митя не знал и не знает до сих пор. Даша не плохой человек, и все же она никогда не делает добро, если оно выходит за грани ее личных интересов. До смерти бабушки Митя никогда не показывался в семействе Вдовиных, потому что там он бы чувствовал себя неуютно и был бы в собственных глазах «тараканом в королевской спальне». Он хорошо знал свое место. Даша звала его к себе бесчисленное количество раз, и он всегда отказывался, и в этот раз бы тоже наверняка отказался, если бы Даша не пошла на обман. Она знала, что его видение отношений до ужаса традиционно, и, хотя они никак не обозначали, что встречаются, в глубине души Митя, даже сломленный смертью бабушки, все равно жаждал каких-то определенности и «официальности». Даша сказала ему: «Я хочу, чтобы ты познакомился с моими родителями. Это было бы правильно, учитывая наш статус». Если бы Даша заявила нечто подобное сейчас, он бы ни на секунду ей не поверил, но тогда тень доверчивого, влюбленного Мити все еще преследовала его. И он, дурачок, с красными глазами от нескончаемых слез, с сердцем, разбитым на миллиарды крохотных осколков, несмотря на кошмар происходящего, тщательно выбирал белую рубашку, брюки и галстук, чтобы выглядеть перед Вдовиными подобающе. Незадолго до этого Даша уже отчаянно промывала мозги Марии Андреевне, чтобы та взяла временную опеку над Митей (которого Мария Андреевна в глаза не видела), с разрешением органов продолжать ему жить в квартире бабушки. Формально она должна была отвечать за его благополучие, на деле — просто не дать ему отправиться в центр. Марии Андреевне нравилась благотворительность и она не видела ничего плохого в том, чтобы помочь другу дочери. Даша горячо заверяла и мать, и отца, что «С ним никаких проблем не возникнет. Он не ввязывается в неприятности, бьет Богу поклоны и вообще он чуть ли не великомученик». Этот семейный ужин должен был стать решающим. Папа Даши, Сергей Владимирович, человек влиятельный и богатый, боялся скомпрометировать «ненадежным Митей» свою семью, но, увидев перед собой запуганного, скромного и достойного молодого человека, успокоился. — Дмитрий, значит? — протянул свою руку Сергей Владимирович. — Не совсем. Димитрий, — ответил на рукопожатие Митя, и Даша, до этого момента не знавшая, что его полное имя — Димитрий, кое-как сдержала себя от смеха. Димитрий, сука, Шишкин. И Мария Андреевна, и Сергей Владимирович задавали Мите множество вопросов — про детство, про учебу, про планы на будущее. Про то, почему бабушка была единственным его опекуном, они не спрашивали, так как тема эта деликатная, и лезть в грязное белье семьи — бестактно и некрасиво. Для Мити это представлялось «типичным знакомством с родителями», в котором он ранее не участвовал, но про которое хорошо знал из фильмов и книг. Он чуть не выплюнул чай на стол, когда в конце ужина Мария Андреевна сказала: — Я хочу оформить временную опеку над тобой. Надеюсь, ты не против, Димитрий. Он кинул ошарашенный взгляд на Дашу, и, судя по ее победоносному выражению лица, он понял, что это изначально не было шагом к «официальному подтверждению» их отношений. Это был хорошо продуманный план, в который она его не посвятила. Митя не мог отказаться. Вдовины вели себя приветливо весь вечер, заказали тонну роллов, чтобы хотя бы немного его откормить, дали понять, что ждут его у себя в любой день недели, да и к тому же Митя и вправду очень не хотел жить в центре временного содержания подростков: он бы лишился своего незаконного заработка, стал бы звеном в глупой иерархии парней из неблагополучных семей, поместился бы под строгий контроль. И, конечно же, его бы насмерть задушило унижение. Мите было семнадцать, и он привык решать свои проблемы самостоятельно. Он считал себя взрослым, а позволить упечь себя в подобное учреждение означало признать свою беспомощность. Он не хотел, чтобы его судьбу решали какие-то чиновники. Митя также не хотел, чтобы его судьбу решала Даша, но она не оставила ему выбора. Потому ли, что любила его где-то в глубине души? Нет. Точно нет. Она лишь оставалась «его морем»: держала его на поверхности, благодаря высокой концентрации соли, и не давала утонуть. Митя знал, что наступит день — и его поглотит цунами. У него никогда не было шанса против нее, ведь она — просто Буря. Не человек.

***

«Марка» с изображением «Скуби-Ду» набухает под Дашиным языком, пока она лежит на полу квартиры Никиты Степанова и пялится в потолок, ожидая прихода. Принятие ЛСД всегда волнительно. С кокаином не так: там — секундное предвкушение, дорожка, жжение в носу, холод, звон в ушах, и уже через минуту ты ощущаешь себя значимым настолько, что даже Солнце вращается вокруг тебя в калесите. ЛСД вынуждает запастись терпением: он обволакивает, как вода, в которой ты сначала оказываешься по щиколотку, потом — по колено, а затем вообще перестаешь понимать, есть ли у тебя ноги. Дашу подташнивает. Пустой желудок неудовлетворенно болит, но это окупится позже: голод гарантирует легкий приход, а когда «марка» подействует, Даша сможет съесть апельсин и заплакать от того, насколько он вкусный. Существуют и другие лайфхаки и правила, которые необходимо усвоить тем, кто хочет выйти за рамки обывательских пива и водки. Видите ли, наркотики — прихотливые инструменты, которые требуют особого обращения и на которых нужно учиться играть, однако если правильно их настроить, овладев мастерством, то зазвучит магическая, ни с чем не сравнимая мелодия. ЛСД в этом плане — Дашина лира, а сама Даша — Орфей, своей музыкой способный двигать скалы, менять русла рек и укрощать диких животных. Базовые Советы для Начинающих Музыкантов: не употребляйте кислоту, когда вы одни. Не притрагивайтесь к ЛСД, если вам паршиво, либо же готовьтесь встретиться с адом своей черепной коробки в разрешении 8K (строго не рекомендуется). Менее Очевидные Советы: занавешивайте зеркальные поверхности. Носите с собой феназепам, потому что транквилизаторы пригодятся при «бэд-трипе». Перед тем, как принять марку, выпейте магний, иначе в противном случае вам грозят мышечные спазмы и боль в челюсти. Струны лиры звучат в разных октавах. Дашу бросает то в жар, то в холод: ее лоб — горячий, ладони — влажные, а кончики пальцев — ледяные. Взбунтовавшееся тело начинает жить своей жизнью, неподконтрольное и барахлящее. Дашу пробирает глубокая зевота, от которой слезятся глаза, однако новый зевок, сломанный резкой позвоночной дрожью, превращается во всхлип. Холодная вибрация проходит волнами от копчика до самого затылка. Даша пытается вдохнуть, но воздух застревает в горле. Так начинается приход — разуму остается только догонять. И он догоняет. Даша моргает, и между каждым смыканием век проходит тысяча лет. Согласно Общей теории относительности, замедление времени — это физическое явление, зависящее от скорости движения объекта или от напряженности гравитационного поля. Херня собачья. Время замедляется, потому что им повелевает Даша Вдовина. Орфей влиял на богов своей музыкой — Даша повергла Кроноса и влюбила в себя Хроноса. Голос The Weekend’а — тягучий и темно-фиолетовый, но его заглушают хай-хэты, которые раздаются слишком отчетливо. Сухое, пульсирующее «ц-ц-ц» наждаком натирает барабанные перепонки, въедается песком в плоть без кожи, шершавым языком лижет мозг — снова и снова, и снова. Чтобы избавиться от этого ощущения, Даша фокусируется на белых бликах диско-шара, танцующих по потолку — те становятся снегом и неспешно падают со штукатуренных небес квартиры. Снежинки ударяются о пол с тем же «ц», и Даша понимает, что наблюдает не за снегопадом, а за алмазным дождем, какие случаются на Юпитере. Это прозрение — экстатическое. В груди что-то щелкает, встает на место, и Даша хрипло смеется, потому что она превратила пытку в чудо. Разгадала тайну звука и тем самым переписала реальность. Когда Даша моргает, алмазы увеличиваются в размерах, сверкают, как звезды — Мэрилин Монро была права, «Diamonds are a girl's best friend». Даша вытягивает руку, и увесистый алмаз опускается ей на ладонь. Это не иллюзия, потому что она чувствует его тяжесть и текстуру, и его острые грани слишком реально впиваются в кожу. Другие этого не видят, так как пребывают в другой реальности: они и не подозревают, что прямо сейчас две, а то и целая сотня вселенных, наложились друг на друга и создали неповторимый интерференционный узор. Даша сжимает мерцающий алмаз в кулаке, и тот превращается в чистую энергию, которая проникает в ее тело, заставляет ее руку светиться, циркулирует по кровеносным сосудам и достигает сердца. Даша теперь — не Даша, она — Источник, Носительница Космической Истины, Сама Истина. Никита склоняется над ней, закрывая своим нечетким, плавящимся лицом ее небо, усыпанное алмазами. Ее чувства под воздействием веществ усиливаются, и привычное раздражение превращается в безудержную ненависть. Митя, которого Даша знакомит с Никитой, ходит на вечеринки в роли наркодилера, хотя это и не является его основным мотивом. Он приглядывает за ней, несмотря на то, что никогда не может повлиять на ее поведение. Он перестал с ней спать, когда она накачана наркотиками, потому что после секса с Дашей именно он чувствует себя так, будто его поимели. — Тебя на кровать отнести? — спрашивает Никита, и, блять, раньше Даша не замечала того, насколько отвратительный у него голос. «Тебянакроватьотнести-тебянакроватьотнести-тебянакроватьотнести», — раздается эхом в ее голове. — Ты загораживаешь мне вид, — отвечает она неразборчиво, и Никита берет ее небесное тело на руки. Даша знает, к чему это ведет, но сейчас, когда ее физическая оболочка ей не принадлежит, она не может вырваться из Никитиной хватки. — Я отвезу ее домой, — вмешивается Митя, появившийся откуда-то из параллельной вселенной, и аккуратно забирает Дашу у Никиты. Она испытывает облегчение, устраивая голову на плече Мити. Даша закрывает глаза, и сенсорная система сходит с ума, потому что она чувствует кожей каждую линию жизни на ладонях Мити, чувствует строение папиллярных узоров на пальцах его бережных рук, чувствует, как течет кровь в его яремной вене. Даша видит с закрытыми глазами изменяющиеся цвета — даже те, которые не способен распознать человек — геометрические узоры и всю красоту хаоса. — Ты знал, что пчелы видят ультрафиолетовый свет? Они обладают шестью типами светочувствительных клеток, и это позволяет им различать гораздо больше оттенков, чем людям, — бормочет Даша на ухо Мите. — Сейчас я пчела. — Пожалуйста, просто замолчи, — глухо и устало отвечает ей Митя. — Просто замолчи. Он надевает на ее ноги кроссовки, пока Даша заваливается на бок; продевает непослушные руки в рукава шубы; выходит из квартиры недовольного Степанова, закинув Дашу на плечо. Он стоит на улице в нескольких минутах ходьбы от метро Китай-город, заебанный и несчастный, и думает о том, что делать дальше. В метро их совершенно точно не пустят; таксисты, вероятно, тоже не захотят забирать пассажиров, один из которых не может стоять на ногах. В предыдущие разы во всей компании был хотя бы один трезвый человек с водительскими правами, либо же Даша ночевала в доме у хозяина вечеринки (но с Митей под боком, чтобы ни один парень не попытался воспользоваться ее бессознательным состоянием; у Степанова Митя ночевать не хотел из принципа). И, конечно, иногда они вместе возвращались на такси, при условии, что Даша употребляла кокаин, а не ЛСД, либо была не так сильно упорота. Митя замерз, потому что март ужасно жесток до погоды, особенно ночью: на нем тонкая куртка, которая совсем не греет. Он заказывает такси, и по закону подлости ни один водитель не берет заказ, а если и берет, то машина, согласно приложению, приедет минимум через пятнадцать минут. Вероятно, его наказывает Бог. И это справедливо. Неожиданно, возле Мити останавливается каршеринговый автомобиль, и стекло пассажира, сидящего спереди, опускается. Уличный фонарь освещает его длинное, бледное лицо и русые волосы. — Privet. Chto za huynya? Is she okay? Голос незнакомца, вкупе с его акцентом, показались бы смешными, если бы не вся ситуация. Митя понимает, как это выглядит со стороны: он, выглядящий сомнительно, держит на своем плече молодую девушку, явно пребывающую в неадекватном состоянии. — Not okay, she… выпила too much, — пытается объяснить Митя без знания английского языка. — I need help. Незнакомец поворачивается к водителю, перебрасывается с ним парой слов и говорит: — Get in the car, chuvak. Теперь Митя может увидеть, что за рулем машины сидит девушка. Он благодарит их на английском, пока Даша кладет голову на его колени и что-то мычит. — Ей не надо в больницу? — интересуется блондинка на русском, и Митя облегченно выдыхает, немного успокоенный тем, что он может говорить на родном языке. — Tom, darling, can you stop fidgeting? It's making me nervous, — уже более недовольно добавляет она, обращаясь к парню. Митя не может понять, что это значит. — Нет, в больницу не надо. Она просто пьяная, ей нужно поспать… Спасибо. Мне повезло, что вы остановились. — Da, — отвечает предполагаемый «Том», и Митя не знает, к чему относится его реплика. Вероятно, он просто не хочет оставаться в стороне. — What a wild night, chuvak! At first, I thought you were about to do something illegal. I mean, come on, you looked kinda weird with your girl. But I guess everything’s super, da? — тараторит он, и из всего его потока слов Митя отчетливо разбирает только «супер». — Супер, — повторяет он, убирая волосы с лица Даши. — Super, — соглашается парень. — Tom, for God's sake, let me talk to these guys! — повышает голос девушка за рулем, а затем более дружелюбно добавляет. — Куда ехать? И, если ты не против, могу я взять твой номер? Просто… на всякий случай. Сам понимаешь. Митя отлично понимает, поэтому диктует адрес Даши и свой номер телефона: незнакомка набирает его и, удостоверившись, что Митя сказал ей правду, двигается с места. В машине повисает тишина. — Ya Thomas, by the way. Eto Sasha, — спустя несколько секунд молчания говорит Томас, поворачиваясь лицом к Мите. — We're traveling and came from Canada. Kak tebya zovut? Have you been to Canada? Ty byl v Canada? — My name is Mitya, she name is Dasha. No Canada, only Russia, — Митя напрягает память, чтобы вспомнить уроки английского в школе. Он не большой фанат разговоров с незнакомцами, но они помогли ему, и еще ему нужно отвлечься. Да, ему нужно отвлечься, чтобы не думать о том, что на его коленях дремлет обдолбанная Даша, у которой гарантировано проблемы с наркотиками, и завтра утром ей будет отвратительно плохо. И это значит, что завтра утром он будет рядом с ней: заварит крепкий черный чай с сахаром, будет молчаливо осуждать ее, пока она, в свою очередь, будет брызгаться ядом, или плакать, или нарочно игнорировать, или-или-или, с ней никогда не угадаешь наперед. Она может быть абсолютно истощена психологически, а может вести и чувствовать себя нормально, если «отходняк» будет легким. Почему он продолжает с ней мучиться? Даша все равно этого не ценит, потому что ей плевать на всех, кроме себя. Она себя убивает, а Митя возле нее вертится, защищает, хотя от Даши ему перманентно паршиво. Наверное, он чувствует себя должником: они никогда не обсуждали то, что Мария Андреевна взяла над ним опеку на четыре месяца, но он знает, что Даша об этом помнит, и он тоже не смеет об этом забывать. Ему нужно расплатиться с ней хоть как-то. Деньги ей не нужны, наркотики в качестве подарка он ей не презентует, и поэтому остается только это нескончаемое унижение. Митя ненавидит их грязную, неправильную дружбу, но любит Дашу (как умеет). — I’m the owner of the bookstore «Goodman's Bookshelf», — продолжает Томас. Митя догадывается, что то, чем только что поделился иностранец, вызывает у него гордость. Когда между людьми возникает языковой барьер, ориентироваться остается только на голос и эмоции, звучащие в нем. — Do you like reading, Mitya? We discussed Dostoevsky at the first meeting of the book club. That's where I met Sasha. I know Raskolnikov. — I love read. Dostoevsky is good. Raskolnikov is crazy. I don't like he. He maked really bad things. Sonya Marmeladova is angel. I like she. — Totally, Raskolnikov is a complete psycho. He's not super at all… Do you like borscht? Sorry if I’m asking cliché questions. I just feel like all Russians really love borscht and read Dostoevsky. It’s not bad at all, it’s actually great. I really like Russian culture. The stereotype that all Russians are gloomy isn’t true. I think everyone here is friendly, sweet, and there are babushki in headscarves, they’re really cute too. Митя глупо хлопает ресницами, потому что поток информации слишком большой, и ему становится все сложнее улавливать нить разговора. Тогда ему на помощь приходит Саша, переводит и болтовню Томаса на русский, и ответ Мити — на английский. — «Crime and Punishment» gets way too much praise. It’s heavy, and Raskolnikov’s whole deal can be kinda draining, — подает голос Даша, которая не понимает, почему все вдруг стали разговаривать на английском. Она произносит это, не открывая глаз и просто смиряясь с новой действительностью. Вероятно, сейчас она находится во вселенной, где не существует русского языка, но ей повезло, ведь она отлично знает английский. — But «The Idiot» and «Demons» are way better. «Demons» is more intense and nails the whole political chaos thing, — добавляет она. — Ebany rot, chuvak, you're alive! — радостно восклицает Томас. — Honestly, I’m not very well-versed in Russian literature, but you seem to know a ton. You know, if you ever find yourself in Canada, stop by «Goodman's Bookshelf». There’s this woman who’s an absolute expert, and her girlfriend constantly argues with her over different views on books. It’s really cool there. You should stop by too, Mitya. Your English is super funny in a good way, both Lo and Nicole will like you. — We’re on, dude, whoever the fuck you are. Вот это был бы реальный трип.

***

Нина Эдуардовна, хрупкая, седая пожилая женщина, нарезает овощи для греческого салата. Софья похожа скорее на нее, чем на отца: те же светлые волосы, те же тонкие губы, те же серые глаза, только нос папин. На кухне Нины Эдуардовны сладко пахнет шарлоткой, поставленной в духовку перед приходом дочери. Павел Аркадьевич мирно дремлет в кресле-качалке в гостиной, прямо с очками на носу и открытой книгой на коленях. — Ты что-то раньше приехала, чем я думала. Я вот даже салат не успела сделать, — бросает через плечо Нина Эдуардовна, когда Софья выходит из ванной, ставит вазу с пышными красными розами на стол (она дарит маме цветы при каждой их встрече) и садится на стул. — Ох, избаловала ты меня совсем. Но какие красивые, не оторваться! Женщинам в моем возрасте, наверное, не положено красные розы любить, но до чего ж они чудесные! А, кстати, отец тебя ждал-ждал, но не выдержал, уснул-таки. Разбудить его пойти, а, Сонь? — Пусть спит, мам, я все равно до воскресенья остаюсь. Проснется — поздороваюсь. В кухне повисает уютное молчание, нарушаемое мирным стуком ножа о разделочную доску. — А что, Сонь, нашла себе кого-нибудь? — через некоторое время спрашивает Нина Эдуардовна, отправляя овощи в глубокую тарелку. — Или все так же работаешь только? — Я и не ищу никого, чтобы находить. Из знакомых никто не интересует, а целенаправленно заводить новые связи не вижу смысла. Я и так постоянно среди людей нахожусь, расширять круг общения и дальше просто невозможно. У меня сейчас работа, посиделки с Левой и дом. Ничего другого и не хочется. Нина Эдуардовна вздыхает и моет руки. — Что, даже подружек симпатичных нет на примете? Нина Эдуардовна любит Софью абсолютно. Она, несмотря на то, что родилась в Советском Союзе, никогда бы в жизни не помыслила о том, чтобы отказаться от дочери из-за ее слабости к женщинам. Она приняла эту новость стойко и спокойно, не хватаясь за грудь и не пытаясь «вразумить» Софью. Соне было двадцать, когда она, вернувшись из квартиры своей рыжеволосой подружки поздно ночью, бесшумно разделась в коридоре и тенью проскользнула в родительскую спальню. Папа отмечал День защитника отечества со своими коллегами, поэтому на двуспальной кровати мама лежала одна. У них была милая привычка иногда засыпать в одной постели, перед этим долго разговаривая о прошлом, настоящем и будущем. Нина Эдуардовна в красках описывала, как в нее влюблялись ученики, писали ей анонимные записки на клочках тетради и усердно исправляли двойки по литературе. И уже потом, спустя долгие годы, эти же самые ученики, ставшие мужьями и отцами, звонили Нине Эдуардовне и благодарили ее за то, как она на них повлияла: «Я, Нина Эдуардовна, своей Наташке Пушкина прочитал, и она растаяла. Сейчас вот годовалого нашего Петю нянчим вместе». Соня легла на кровать к маме, продолжая влюбленно улыбаться и вспоминать детали минувшего вечера; губы все еще помнили тепло поцелуев. Нина Эдуардовна еще не спала: она никак не могла уснуть до прихода дочери, только обеспокоено ждала ее возвращения, слушая мерное тиканье часов и думая о том, как Соня выросла. — Ну, рассказывай, — сказала тихо Нина Эдуардовна, тоже улыбаясь. — Не своими духами пахнешь. На свидании, значит, была. Кто же тебя, такую горделивую, добился? Соня лгать маме ненавидела; она всегда либо говорила честно, либо просила не обсуждать эту тему. И это было связано не с тем, что Нина Эдуардовна обладала экстрасенсорными или детективными способностями, хорошо чувствуя обман. Вовсе нет. Она была наивна, как ребенок, и доверяла своей Сонечке беспрекословно. Именно поэтому ложь себе Соня никогда не позволяла. Мама заслуживала правды и искренности. Мама примет или, в крайнем случае, смирится с любым Сониным решением. Соня почувствовала, как сердце бешено колотится в грудной клетке, и как вспотели ее ладони. Нина Эдуардовна в ней точно разочаруется после этого, но Соня разочаруется в себе сильнее, если сокроет от мамы ту, кем она на самом деле является. — Катя Ежова. Я… в отношениях с Катей. Я тебе про нее рассказывала, — голос Сони дрожит, но она продолжает. — Это не «временная причуда» какая-то, мам. Мне девушки нравятся. Соня услышала, как сбилось мамино равномерное дыхание; как она шумно сглотнула, пытаясь собраться с мыслями. Соня продолжила лежать на кровати в напряженной позе, не шевелясь и готовясь к самому худшему. Она не собиралась плакать, но слезы все равно потекли по лицу. — …Сонечка Незванова, значит. И тоже с Катенькой, как у Достоевского, — медленно, на вздохе произнесла Нина Эдуардовна. — Сонь, милая моя, ты чего трясешься-то так, кровать ходуном ходит! Ну, чего ты, маленький мой… Чего ты, зайчик? Иди сюда, не надо плакать, — голос у Нины Эдуардовны был взволнованный, теплый, материнский, и когда она обняла Соню, та почувствовала, что мама тоже плакала. — Мне-то что, мальчики тебе нравятся или девочки? Лишь бы ты счастлива была, а остальное — глупости. Всегда были люди, такие, как ты, и всегда будут. Чего же ты плачешь-то, радость моя? Соня знала, что Нина Эдуардовна ее очень любит, но не знала, что настолько. И Соне было больно, непонятно почему, но ужасно больно, как будто бы она подвела маму не по своей воле. — Мне кажется, что я ненормальная, — очень тихо, всхлипывая, призналась она, и Нина Эдуардовна от негодования даже села. — Чушь какая! Ты? Ненормальная? А кто нормальный-то тогда? Пары эти, где муж-алкоголик, или те, где жены от детей своих сбегают? Или где люди в браке собачатся друг с другом каждый день, на дух друг друга не переносят, а жить вместе продолжают? Да ты, Сонечка, лучше и честнее всего нашего человечества! — увидев, что Соня все еще плачет, Нина Эдуардовна решила сменить тактику и решительно произнесла: — Все, сил моих больше нет! Завтра с отцом твоим развожусь и ищу себе женщину, чтобы тебе не так одиноко было! И отец твой тоже с мужчиной жить будет! Будем, значит, с тобой «ненормальными»! Все, даже не отговаривай! И Соня больше ничего не могла с собой поделать — вытерла слезы и рассмеялась, и Нина Эдуардовна рассмеялась вместе с ней. — Мам, сама же знаешь, что я на одно лишь лицо не ведусь. — Да, знаю. Это все мое дурное воспитание, Сонечка. Ты натура романтичная, возвышенная. Сейчас таких людей мало, потому что жить так сложно… — Нина Эдуардовна с нежностью осматривает дочку, ставит на стол салат, приборы и две тарелки, и садится на табуретку, подпирая щеку рукой. — Похудела ты, что ли? Дома не готовишь себе небось? — Софья неопределенно ведет плечами. — Ну, милый мой, со мной этот номер не пройдет. Я тебе с собой еще котлет нутовых положу! Я твоему отцу однажды сделала, говорю, надо поменьше жирного есть, да и сейчас в мясе одни добавки, умные люди уже давно на вегетарьянство перешли. Он уперся: не буду, говорит, как козел питаться! И что ты думаешь? — задает риторический вопрос Нина Эдуардовна, накладывая маленькую порцию салата — себе, и побольше — Софье. — Все съел, чуть ли не тарелку облизал! Во как, Соня! Софья накалывает огурец на вилку и улыбается тому, с какими энтузиазмом и прирожденной театральностью мама делится бытовыми историями. — Еще бы. С твоими золотыми руками… Нина Эдуардовна отмахивается и говорит: — Да брось, какие ж они золотые? Старые стали совсем, никогда раньше такими не были… — вздыхает она и переводит тему на менее меланхоличную: — я вот понимаю, на шоу люди приходят — и такие кудесники! Видела это шоу, Сонь? Его еще рыжий мужчина ведет такой, с бородою солидной, ругается постоянно на поваров… Кричит, тарелки во все стороны летят! Ох, нравится он мне, хотя грубый, кажется. Ну, это он для телевидения грубый, а в жизни, наверное, приятный. Харизматичный очень. — Ивлев Константин? — уточняет Софья, и Нина Эдуардовна кивает. — Лева с ним в приятельских отношениях. Познакомить тебя с Ивлевым, мам? — Ой, Сонечка, нет, не надо, Бога ради, я на этом же самом месте от смущения и умру. Нет, я лучше на него с экрана погляжу, как он свирепствует. В конечном счете, Софья не знакомит маму с Ивлевым. Зато она втайне забирает ее блокнот с собственноручно собранными рецептами, и возвращает через неделю с автографом и подписью: «Нине Эдуардовне Вербицкой от ее поклонника шефа Ивлева». Софья тоже любит маму абсолютно.

***

Вербицкая назначает отработку на восемь тридцать утра понедельника, и Даша понимает, что та определенно ее наказывает. Она бы могла попросить Вербицкую выбрать другое время, и та бы, наверное, пошла на уступки и молча сделала выводы, но Даша покорно соглашается с условиями. Она подходит к театральной деятельности со всей серьезностью, даже если любит жаловаться на чрезмерную нагрузку и неудобное расписание. Ей правда нравится актерство и она знает, ради чего старается. Последствия пятничного употребления ЛСД проходят к понедельнику. В субботу Даша страдала от усталости, тревожности и головной боли, вызванной обезвоживанием, и была слишком подавлена для того, чтобы срываться на Митю. Она даже записала по его просьбе голосовое сообщение какой-то Саше, подтвердив, что она в порядке. Сейчас, стоя возле аудитории А-305, Даша снова чувствует себя живой и совсем не сонной. Она все еще пребывает в том периоде, когда никаких проблем не существует, еда и сон кажутся бессмысленной тратой времени, и хочется непрекращающегося движения — куда, в каком направлении, неважно. Даша заходит в аудиторию, и к своему удивлению видит Льва Александровича Бородинского, в белой рубашке и черных брюках. Он сидит за первой партой и играет в «Homescapes» на телефоне. — Минута в минуту, Вдовина, — бросает он, не поворачиваясь к ней лицом. Даша в легкой степени замешательства подходит к нему, отмечая, что его рубашка расстегнута на две верхние пуговицы. — Здравствуйте, Лев Александрович! А что вы тут делаете? Мне еще и сцентанец отрабатывать, что ли? — спрашивает она, пока тот продолжает сосредоточенно передвигать предметы в игре. Он отвечает на ее вопрос только спустя минуту: — Ай, блин, ходы закончились… — с досадой говорит он, убирая свой «Samsung Galaxy» в карман. — Да на кой черт ты мне сдалась, Вдовина, чтобы я на тебя еще свободное время тратил? Отстань от меня со своим сцентанцем, не надо со мной о работе в нерабочее время. Даша вообще перестает понимать, что происходит. — А что вы в нерабочее время делаете в аудитории, где у меня будет проходить отработка? И где Софья Павловна? — Да что ж это за викторина с утра пораньше… — бормочет он себе под нос и чешет щетину. — Я здесь развлекаюсь. Захотел посмотреть, настолько же ты хреново читаешь стихи, насколько двигаешься. А Софья Павловна опаздывает. Даша знает, что про ее бесталанность Лев Александрович говорит несерьезно. И еще Даша, конечно, догадывается, что Вербицкая опаздывает в чисто воспитательных целях. Она кладет свою кожаную сумку на стул и запрыгивает на соседнюю парту, болтая ногами. Лев Александрович никак это не комментирует, что, в переводе с его невербального языка, означает разрешение. — То есть, вы не хотите тратить свое время на сцентанец со мной, но готовы слушать, как я рассказываю стишок? Ваше «на кой черт ты мне сдалась, Вдовина» не слишком работает, — заключает Даша, озорно улыбаясь. — Слушай, я тебя сейчас отсюда выгоню, отстань ты от меня, говорю, — притворно возмущается Лев Александрович, и Даша смеется. — Я к Софье Павловне пришел, в первую очередь, а не тобой, воображалой, любоваться. — Вы себе противоречите в каждом предложении, — продолжает дразнить его Даша, и Лев Александрович драматично вздыхает. — А вы с Софьей Павловной дружите, выходит? По тому, как Даша произносит слово «дружите», становится понятно, что намекает она на нечто большее, чем платонические отношения. Даше это откровение кажется очень забавным, потому что она ни за что в жизни не могла бы представить, что Вербицкая и Лев Александрович встречаются. — Во-первых, любопытной Варваре на базаре нос оторвали. Во-вторых, гениальное умозаключение, Холмс, — Лев Александрович ничего не подтверждает и не отрицает, тем самым разжигая в Даше больший интерес. — О-о, вот и вы, Софья Павловна. Вдовина, пока вас не было, все мозги мне выела. Вербицкая коротко кивает Даше в знак приветствия и ставит перед Львом Александровичем стакан с ароматным кофе. — Как вы и заказывали, Лев Алексадрович. Самый ужасный американо в Москве. Была большая очередь, поэтому, к сожалению, опоздала. — Опаздывайте на здоровье. Мы люди терпеливые, — очаровательно отвечает он, делает глоток своего черного кофе и морщится. — Действительно, очень поганый. Спасибо. Даша наблюдает за их взаимодействиями, испытывая при этом чувства противоречивые. Почему противоречивые, она и сама не знает: с одной стороны, ей весело наблюдать за тем, как они обменяются любезностями, но, с другой стороны, она и помыслить себе не могла, что Вербицкая будет кого-то «обслуживать» и приносить кофе. Как будто бы эта женщина-таящий-лед не способна на такие маленькие приятные жесты. — Что приготовили, Дарья? — спрашивает Вербицкая не очень заинтересованно, словно только что вспомнила о существовании Даши. — На завтрак — тост с авокадо, а для чтения — «Ты меня не любишь, не жалеешь» Есенина. Вербицкая ничего не отвечает, садится за парту рядом со Львом Александровичем и достает свой толстый блокнот с пометками. Он мгновенно устремляет заинтригованный взгляд на записи, вчитываясь и тихо посмеиваясь. Даше хочется сказать: «Да что там такого любопытного, покажите и мне», но она сдерживается и уверенно выходит в центр аудитории. В чем вообще смысл отработки, если эти двое ее игнорируют? Даша принимает безукоризненную базовую стойку (стопы на ширине плеч, вес равномерно распределен на обе ноги, расслабленные плечи и колени, спина прямая, но не напряженная, голова держится ровно, не задираясь и не опускаясь). И эта нейтральная позиция выглядит и вправду хорошо и естественно, на что, понятное дело, ушло в действительности много тренировок, но Вербицкая и Лев Александрович этого не замечают. Конечно, покорить их азами актерства довольно проблематично, но в совокупности с предположительно блистательным прочтением это должно возыметь свой эффект. Даше хочется стать Китнисс Эвердин и запустить в равнодушных педагогов стрелу, чтобы та пробила стакан Льва Александровича насквозь и облила его белую рубашку.

Ты меня не любишь, не жалеешь, Разве я немного не красив? Не смотря в лицо, от страсти млеешь, Мне на плечи руки опустив.

Молодая, с чувственным оскалом, Я с тобой не нежен и не груб. Расскажи мне, скольких ты ласкала? Сколько рук ты помнишь? Сколько губ?

До разговора с Вербицкой последние две строки Даша бы прочитала флиртующе и испытующе, склонив голову вбок, пропитав свой голос страстью, тенью издевки и кокетством. Но Даша держит в голове образ Мити, ставит себя на его место, и ее тон звучит как размышление с легкой иронией; что-то нежное и усталое. Она читает размеренно, без спешки, с короткими паузами между строками, будто смакуя слова. Ее голос дрожит на вопросе — не из-за боли, нет. Из-за осознания, что ответ Мите не важен.

Знаю я — они прошли, как тени, Не коснувшись твоего огня, Многим ты садилась на колени, А теперь сидишь вот у меня.

Пусть твои полузакрыты очи И ты думаешь о ком-нибудь другом, Я ведь сам люблю тебя не очень, Утопая в дальнем дорогом.

В ее интонации сквозит смирение. «А теперь сидишь вот у меня» сопровождается улыбкой — редкой и робкой, мягкой, Митиной. Даша думает о том, что если бы он все еще был в нее влюблен, то, говоря, что он «любит ее не очень», Митя бы слегка пожал плечами и опустил взгляд, будто в попытке убедить в этом самого себя. Даша вживается в свое новое амплуа, отдается ему полностью. Его-ее не-признание становится «переломным моментом» в тексте, когда нотки иронии улетучиваются, и он становится серьезным, надломленным.

Этот пыл не называй судьбою, Легкодумна вспыльчивая связь, — Как случайно встретился с тобою, Улыбнусь, спокойно разойдясь.

Да и ты пойдешь своей дорогой Распылять безрадостные дни, Только нецелованных не трогай, Только негоревших не мани.

Она хмурится, как он, и просит. Эти строки — его «Ты ищешь не спутника или спутницу, а жертву». Предостережение. Мольба. Не делай с ними то же самое, что и со мной. Прочитав последние три строфы, Даша на несколько секунд закрывает глаза, чтобы вернуться в свою реальность, вынырнув из его, придуманной. Когда она их открывает, и Лев Александрович, и Вербицкая буквально пожирают ее взглядом. Похоже, им понравилось.