ее небесное тело

***

Пульсирующие переменные звезды — это звезды, чья яркость меняется со временем. Эти колебания вызваны внутренними физическими процессами, которые приводят к изменению температуры и радиуса звезды, что, в свою очередь, влияет на ее видимую яркость.

***

Такого ни Лев Александрович, ни Вербицкая от Даши не ожидали. Даша знает, что выложилась на полную. Она пропустила «придуманного Митю» через себя, и он поглотил ее во время чтения: настолько, что она, сросшись с ним, поверила себе сама. Это было видно, потому что по окончании в карих глазах Даши стояли самые настоящие слезы — не театральные, а Митины, не выплаканные. Как бы парадоксально это ни звучало, но Даша вне сцены играет больше, нежели на сцене (по крайней мере, в этот раз): в ее номере не проскользнуло ни тени фальши, в то время как в привычной Даше все напускное. — Охренеть… Так ты, оказывается, что-то можешь… — говорит Лев Александрович удивленно и с паузами. Даша пожимает плечами и улыбается. — Время от времени, — лаконично отзывается она и переводит взгляд на Вербицкую. Ей нестерпимо хочется услышать от Софьи Павловны одобрение. Не «неплохо», а многозначительное и растерянное: «Господи, Вдовина…», но Вербицкая не выглядит обескураженной. Она выглядит заинтересованной. — Мне вашего Митю жалко, — Вербицкая задумчиво проводит рукой по страницам блокнота, в то время как Лев Александрович, не понимая, о ком речь, молча делает глоток кофе. Надо же, она все еще помнит имя «соратника» Даши. Это не может не льстить. И даже пропитывается симпатией к художественной интерпретации Мити, а это очень хорошо, потому что вызвать у педагога эмоции — значит справиться на «отлично». Глядя на Вербицкую, на ее погруженный в размышления вид, Даше кажется, будто бы она поняла что-то, чего не поняла даже сама Даша. — Вы не взяли «Пой же, пой…» и выбрали похожее стихотворение, хотя про первое говорили, что в нем нет никакой любви. Слова Вербицкой не похожи на вопрос, но Даша знает, что должна на них как-то ответить, и ответить с точки зрения раскрытия лирического героя, а не с точки зрения: «Ну, вы же сказали выбрать что-то такое же, просто менее агрессивное». Это проверка на то, насколько Даша вникла в задание. — Здесь я вижу любовь, а там не видела. В этом тексте она не благодаря, а вопреки. Вроде бы любить героиню и не за что, а сердцу не прикажешь. Это такое… тупое чувство, знаете. В плане, есть резкая боль, а есть тупая. И тут не влюбленность, а смирение с недостатками. Он знает, что она ему не принадлежит, и что через несколько лет она будет «идти по переулку, болтая про любовь» с другим, и поэтому просто… отдается моменту, что ли. Она сидит у него на коленях — и здорово, потом сидеть не будет — и с этим можно будет жить. Он просто любит своей тупой любовью, и ему больше ничего от нее не надо. Забавно, что как бы вдумчиво Даша ни подстраивала стихотворение под себя и свою ситуацию с Митей, она не приходит к осознанию, что правдоподобно получилось представить этот текст как раз-таки из-за того, что «гипотетические» чувства Мити реальны. Она просто отказывается их видеть, убеждая себя в том, что он ей «переболел». Однако Софья, даже не будучи знакомой с Митей, понимает это. — Хорошо, — коротко говорит Вербицкая и закрывает блокнот. Даше не нравится то, что из Вербицкой приходится насилу тянуть каждое слово. Даже Лев Александрович, которого вообще не должно здесь быть, выразил больше эмоций, чем Вербицкая, для которой Даша, собственно, и готовила домашнее задание. Возникает желание саркастично спросить: «Вы за каждую озвученную букву платите, что ли? Сказали бы тогда уже просто «норм, спс». И Даша еще жаловалась на особенность Мити недоговаривать и молчать, мол, он — это поезд, который останавливается на каждой станции, но так и не добирается до нужной. В случае с Вербицкой этот чертов поезд даже не трогается с начальной точки! — Что «хорошо»? Хорошо прочитала или хорошо ответила? — не выдерживает Даша, звуча более нетерпеливо, чем ей бы хотелось. — И то, и другое, — снова лаконично отзывается Вербицкая, а затем кидает взгляд на тонкие наручные часы, выглядывающие из-под рукава кремового пиджака. Сегодня она в красивом брючном костюме. Ее похвала — тот же мартовский холод. Казалось бы, она признает Дашину заслугу и в исполнении, и в анализе стихотворения, и это похоже на появление лучей Солнца после затяжной серой зимы, но все-таки этого недостаточно для того, чтобы хоть как-то согреться. «Черт с тобой, — думает Даша, — по крайней мере это лучше, чем твое предыдущее «неплохо». Не «гениально», конечно, однако Даша уверена, что однажды она и этой оценки добьется от Вербицкой. Нужно просто набраться терпения и сесть в поезд, который никуда не едет. Лев Александрович, до этого молчавший, неожиданно хлопает ладонью по парте, словно ему в голову пришла идея. От этого жеста Вербицкая вздрагивает и хмурится: к всплескам экспрессивности Бородинского невозможно привыкнуть. — А вы тоже, Софья Павловна, прочтите что-нибудь из этой же оперы! Пусть Вдовина поглядит на мастера… мастерицу, — поспешно исправляется он, — своего дела. Углубим образовательный процесс. Что скажете? Вербицкая ничего не успевает ответить, потому что Даша возбужденно-иронично подхватывает предложение: — Да, Софья Павловна, покажите мне класс. К удивлению и Даши, и Льва Александровича, Вербицкая не сопротивляется. Она бросает: «Ну, раз уж вы настаиваете», поднимается со своего места и занимает центральную позицию рядом с Дашей. Они стоят близко, практически рука об руку, и Даша чувствует уже знакомый аромат духов Вербицкой с табаком и ванилью. Почему-то Даша сначала теряется: она не ожидала, что та так быстро согласится, и поэтому выходит небольшое промедление, в результате которого они оказываются рядом. Даша должна была «покинуть сцену» и сесть за свободную парту, но, откровенно говоря, затупила. Она уже хочет сделать шаг вперед, но Вербицкая неожиданно задает ей вопрос: — Вы счастливы? — Даша путается еще больше, поворачивается в сторону Софьи Павловны и встречается с ее внимательным серьезным взглядом. — Не скажете. Едва ли… И лучше — пусть. Голос Вербицкой звучит почти буднично: она не требует ответа, потому что, кажется, и так его знает. Даша запоздало понимает, что Софья Павловна уже начала свое выступление, и что теперь она непроизвольно стала участницей иммерсивного театра.

Вы слишком многих, мнится, целовали, Отсюда грусть.

Теперь ее голос чуть понижается и становится мягче, однако не теряет своей ясности. Софья Павловна не торопится. Она читает так, будто эти строки приходят ей в голову прямо сейчас, будто каждое слово рождается здесь, в воздухе, между ней и Дашей. От удивления Даша даже приоткрывает рот. Когда Лев Александрович предложил Вербицкой прочитать что-то «из той же оперы», он не знал о том, что по заданию текст должен звучать от лица лирического героя, влюбленного в Дашу. Софья Павловна же прекрасно осведомлена о правилах игры, и получается, что… …Она читает Даше любовное послание. Она, блять, читает Даше любовное послание! Оно построено на ассоциациях, отрывке про сероглазого мальчика с первого занятия и Есенинском «Ты меня не любишь, не жалеешь…» Дашино сердце совершает кульбит, и она ловит каждое слово, каждый оттенок интонации в прочтении Вербицкой, потому что это — то, какой она предстает в воображении Софьи Павловны. Даша не может не заметить, что технически Вербицкая читает безупречно. В голове всплывают страницы из книги по сценической речи: «средний речевой регистр, почти разговорный тон», но собранный, четкий; «естественная мелодика, отсутствие монотонности».

Всех героинь шекспировских трагедий Я вижу в Вас. Вас, юная трагическая леди, Никто не спас!

Вы так устали повторять любовный Речитатив! Чугунный обод на руке бескровной — Красноречив!

Вербицкая умело играет тембром. В ее бархатной, невесомой иронии хочется раствориться: слова — не звуки, но шелк: холодный, скользящий и ласкающий. Даша не может себя побороть, и это странное чувство внутри ее грудной клетки продолжает трепетать. Восхищение. Восхищение, от которого перехватывает дыхание. Даша не видит себя со стороны, но точно знает, что в ее взгляде сейчас бушует пламя. От Софьи Павловны невозможно оторваться. «Что со мной?», — проносится в сознании Даши и мгновенно гаснет.

Я Вас люблю. — Как грозовая туча Над Вами — грех —

Вербицкая говорит это, не разрывая зрительного контакта, и Даша сглатывает. Голос уходит в нижний регистр, однако Софья Павловна не снижает громкость резко — резкости в ней нет совсем, одни плавные линии и изгибы, — а делает плавный переход, чтобы не звучало нарочито. В этом нет избыточной эмоциональности: это не истерика, не отчаянный монолог и не «игра в чувства» — только подлинный, сдержанный накал, заставляющий держать Дашу в напряжении. От выступления Вербицкой Дашу штырит, как от наркотиков.

За то, что Вы язвительны и жгучи И лучше всех.

Каждое слово — пуля, попадающая ровно в цель. Софья Павловна очень хорошо знает, что делает. В голосе появляется ироничная нежность, сопровождаемая мягкой улыбкой: Вербицкая в курсе того, что Даша хочет услышать именно эти слова, это «лучше всех». И, слушая эти строки, Даша видит в них не насмешку, а настоящее признание победы над Вербицкой; нечто в духе: «Этого вы добивались, Дарья? Что ж, ваша взяла. Я дам вам то, чего вы так жаждете. Наслаждайтесь».

За то, что мы, что наши жизни — разны Во тьме дорог, За Ваши вдохновенные соблазны И темный рок,

За то, что Вам, мой демон крутолобый, Скажу прости, За то, что Вас — хоть разорвись над гробом! — Уж не спасти!

Наверное, согласно Цветаевой (а Даша догадывается, что это Цветаева), эти строки должны были прозвучать отчаянно, но вместо этого они звучат безнадежно и ровно, как у судьи, зачитывающего смертный приговор. И это цепляет ее сильнее, чем если бы Софья Павловна произнесла строфу срывающимся голосом. Внутри Даши что-то сжимается. Ей приходится напомнить себе, что это всего лишь задание, но все-таки… Как это Вербицкой удалось выбрать нечто настолько точное?

За эту дрожь, за то — что — неужели Мне снится сон? — За эту ироническую прелесть, Что Вы — не он.

«Он» — это, конечно, Лев Александрович, с которым у Софьи Павловны точно что-то есть. Даша в этом уверена. Вербицкая прочитала ей любовное послание, смотрела ей прямо в глаза, а в конце упомянула «его», чтобы Даша спустилась с небес на землю. Какая отменная манипуляция, на которую она так глупо поддалась! Даша чувствует неприятный осадок, оставшийся после того, как Вербицкая ее «заземлила» в конце. Ревность, что ли? Да разве Даша умеет ревновать? Эта выходка Вербицкой просто слегка задела самооценку Даши, и на этом все. Ну нельзя даже из чисто сценических соображений так искусно имитировать признание в любви, посвященное конкретно Даше, а в финале говорить про «него»! Это нечестно! Несправедливо! Лев Александрович оглушительно хлопает в конце выступления Софьи Павловны, и Даша тоже аплодирует, выдавливая из себя улыбку. — Блестяще! Вот это, черт побери, искусство! Я даже… — Лев Александрович запинается, потому что ему на телефон поступает звонок и он с досадой встает со стула. — …потом поделюсь впечатлениями, в общем. Ответить надо. Вдовина, учись! Учись, балда. Лев Александрович выскакивает из аудитории, и Вербицкая с Дашей остаются одни. Повисает молчание, которое вполне устраивает Софью Павловну, но которого категорически не выносит Даша. — Это же Цветаева, да? — спрашивает она, испытывая неловкость. Да почему же ей, блять, неловко? Потому что Вербицкая ей играла и, в конечном счете, победила? Это не исполнение, а сплошная насмешка над Дашиным раздутым эго: сначала та подкинула дров в огонь своим «лучше всех», а затем потушила все начисто. — Да, Цветаева. И вам, и мне она нравится, — впервые Даша слышит в голосе Вербицкой едва уловимые лукавые, довольные нотки. И после этого из них двоих это Даша — «демон крутолобый»? Вербицкая не только стихотворение выбрала подходящее, но и поэтессу, о которой они очень коротко говорили. «Ахматова или Цветаева?», — спросила тогда Даша. Вербицкая должна была ответить: «А вот это, сука, я тебе сейчас и продемонстрирую». — Замечательно прочитали, — делает комплимент Даша, хотя Вербицкая совершенно не нуждается в похвале. — Правда, непонятно, почему вы на сцене не играете? Из вас бы хорошая Лиза Тушина получилась, мне кажется. — Просто не мое, — Вербицкая накидывает шоппер на плечо, собираясь уйти. — К следующему занятию я задала выучить любой небольшой монолог. Никаких ролей придерживаться не надо, буду просить прочитать его как объявление в аэропорту, либо как секрет, ну, и все в таком духе. — Заметано, — Даша тоже берет свою сумку в руки, немного медлит, а затем спрашивает: — вы же курить сейчас бежите, да, Софья Павловна? Софья никогда не делала секрета из того, что и у нее есть маленькие слабости. Она просто считает процесс смакования сигареты чем-то личным: когда тебя постоянно окружают шумные студенты, хочется разделить хотя бы несколько минут в перерыве с самой собой. Даша, по всей видимости, сейчас предложит ей свою компанию, и Софья пока не определилась, насколько сильно она возражает по этому поводу. С одной стороны, ей бы хотелось поменьше соприкасаться со студентами вне стен университета. С другой стороны, Софье все-таки интересно узнать Дашу немного лучше. Интригует ли ее чужая игривость? Совершенно точно нет: «крутолобых демонесс и демонов» на свете много. Хлопание ресницами, томный взгляд, хитрая улыбка — все это довольно мило, но не ново. Раньше Софья на это велась, потому что была юная и неопытная, однако после «Госпожи N.» весь азарт улетучился. Софью интригует талант. В Даше она видит неограненный алмаз, и ее творческий потенциал — то, что действительно способно зацепить, а не вся эта внешняя бравада. — А как вы догадались? — отвечает Вербицкая вопросом на вопрос, пока они обе двигаются к выходу из кабинета. Даша фыркает. — Это же элементарно. Вы зажимали ручку так же, как сигарету, что свидетельствует о подсознательной привычке. Более того, сразу после моего выступления вы посмотрели на наручные часы: вероятно, выясняли, сколько минут назад вы курили и через сколько можно будет это повторить, — говорит Даша серьезно и медленно, будто объясняет очевидную вещь. Вербицкая удивленно вскидывает брови. — Да я прикалываюсь, я это на ходу выдумала. Просто когда я у вас про «Ахматову или Цветаеву» спрашивала, вы в кармане сжимали пачку. «А еще вы на аватарке курите, но об этом я умолчу», — мысленно добавляет Даша. Когда они выходят из аудитории, Вербицкая закрывает дверь на ключ. — Я тоже курю. Давайте вместе? — предлагает Даша, искренне надеясь, что не встретится с отказом. Второй удар по эго за один час она не потерпит. — Хорошо, давайте вместе, — сдается Вербицкая.

***

Они стоят возле Дома Моссельпрома, и солнце переливается в Дашиных каштановых волосах. Она делится своими «Marlboro gold» и зачарованно наблюдает за тем, как Вербицкая ловко чиркает зажигалкой, глубоко затягивается и откидывает голову, выдыхая дым. Софья Павловна, в своем строгом сером тренче и элегантном темно-синем шарфе, небрежно обмотанном вокруг тонкой шеи, похожа на героиню старого европейского кино: наверное, французского — есть же в ней что-то от Делфин Сейриг из «Прошлым летом в Мариенбаде» или Жанны Моро из «Ночи». Загадочность и недосказанность? Нет, скорее просто непроницаемое выражение лица. Даша вообще старые французские фильмы ненавидит. — Какое ваше любимое предупреждение на пачке сигарет? — спрашивает Даша, стряхивая пепел на асфальт. Ей почему-то кажется этот вопрос нормальным: нетривиальным, непринужденным и слегка забавным. — Мне нравится «слепота». А у «импотенции» самая дурацкая картинка, она меня бесит. Сначала Даша думает, что Вербицкая не сочтет нужным отвечать на этот вопрос, так как она неуютно молчит тридцать секунд, задрав голову. «Неба, что ли, никогда не видела?», — внутренне возмущается Даша. — «Мучительная смерть», — все же отзывается Вербицкая, переводя взгляд на Дашу. — У «импотенции» действительно дурацкая картинка. Мне тоже не нравится. Выглядит как-то пошло. На других предупреждениях изображения реалистичные, а эта сильно выбивается из общей колеи. Губы Даши непроизвольно расползаются в улыбке. Вербицкая на полном серьезе обсуждает с ней картинки на пачках сигарет! — Да, точно. Женская рука, которая показывает дизлайк — дешевейший намек. Почему они избегают медицинских иллюстраций? Могли бы поместить картинку с поврежденными сосудами и нарушением кровотока. Вербицкая тушит сигарету и выбрасывает ее в урну. — Я тоже не понимаю. Видимо, слишком откровенные медицинские изображения считаются неэтичными и неприемлемыми для общественного показа. Вы сами подумайте: мужчины увидят эректильную дисфункцию и упадут в обморок. Такие изображения могут их шокировать и травмировать, — Даша фыркает от слов Вербицкой и тоже выкидывает бычок. — Другое дело — «мертворождение». Вот подобного рода картинки куда менее губительны для их психики. — Скажу вам честно, я не ожидала, что вы поддержите разговор, — признается Даша, и Вербицкая отчетливо распознает очередную игру в искренность. — Вам нравится меня игнорировать. Вам нравится меня игнорировать. Даша не собиралась произносить этого, но все-таки по какой-то неведомой причине произнесла — без обиды, а как констатацию факта. Вербицкая чуть удивленно вскидывает брови. — Я вас не игнорирую. Просто предпочитаю не уделять вам чрезмерного внимания. Его вам, я думаю, обеспечивает Лев Александрович и прочие преподаватели. Или вы хотите заполучить меня в коллекцию своих поклонников? — спрашивает Вербицкая с заметной иронией. «Лев Александрович, — Даша хочет закатить глаза от этой деланной официальности, — ты так про него говоришь, как будто бы не спишь с ним». — Хочу, конечно. И все-таки дело не в том, что я кого-то «коллекционирую». Просто было бы здорово быть увиденной вами. Даша отвечает честно и непринужденно, но Софья ничего не может с собой поделать, потому что чувствует нарочитость со стороны Даши. — Хорошая новость в том, что я вас вижу, — говорит она спокойно, глядя Даше в глаза. — Плохая же состоит в том, что вы сами себя не видите. Мой вам совет, прекращайте работать на других и начните работать на себя.

***

Этот разговор прочно поселяется в сознании Даши: она не думала, что он повлияет на нее хотя бы малейшим образом, но разум то и дело подкидывает это: «Начните работать на себя». Самый забавный и парадоксальный факт состоит в том, что усилия, которые прикладывает Даша для того, чтобы прекратить гнаться за одобрением других, связаны с желанием впечатлить Вербицкую. Так проходит весь март: за просмотрами фильмов, посещением студенческих спектаклей, часовыми репетициями перед зеркалом, работе на всех парах и избеганием излишних разговоров с Вербицкой. Даша не предлагает ей снова покурить как-нибудь вместе, ведет себя менее эпатажно, чем обычно, и прекращает жаловаться на то, что Лев Александрович требует от нее невозможного. Их диалоги с Вербицкой ограничиваются коротким обменом комментариями, когда Даша просит у нее уточнения, а та, в свою очередь, дает советы: «Вы сейчас читаете в пустоту. Найдите образ в голове, кому вы это говорите» или «Не ретушируйте свой голос. Он у вас и так красивый, Дарья, не надо вымучивать определенный тембр». Даша не притрагивается к наркотикам, победоносно сообщая Мите: «Видишь? У меня нет никакой зависимости. Я захотела бросить на время, и бросила». Митя не воспринимает эти слова всерьез, потому что «бросать на время» означает «не бросать вовсе». Даша, по его мнению, лишь сделала небольшой перерыв, прежде чем снова кинуться в омут с головой. Эти «паузы» между употреблениями ничего не стоят и уж точно не свидетельствуют о том, что у Даши нет аддикции, потому что после них Даша всегда продолжает. Из раза в раз. На памяти Мити у Даши были относительно долгие «перерывы», которым зачастую предшествовали ужасные отходняки, после которых она божилась: «Ни за что больше к этой херне не приближусь». Поначалу Митя ей верил, поддерживал стремление сохранять трезвость и надеялся на то, что вещества навсегда останутся в прошлом, но Даша срывалась, и от разочарования ему хотелось выть во весь голос. Поэтому теперь ее «временная пауза», которой она так гордится, его только раздражает. Это похоже на то, когда тяжело больной человек неожиданно набирается сил и происходит видимое улучшение. Только это не исцеление, а предвещение о скорейшей смерти. Это называется терминальное просветление. Митя наблюдал за этим своими собственными глазами, когда угасала его бабушка, и тогда он еще был достаточно наивен для того, чтобы списать внезапный прогресс на «чудо Божье». Теперь он изменился, и видит в Дашиных «паузах» не более, чем терминальное просветление. Он наверняка знает, что это очередное затишье перед бурей — хрупкое и быстротечное, а еще совершенно ложное. В начале апреля Даша и Митя сидят на лавочке возле его подъезда: деревья все еще голые и не ожившие, небо над их головами — безоблачное и безукоризненно голубое. Даша не понимает, какого черта они развалились на скамейке, как две сварливые бабки, когда могли бы сходить в хипстерскую кофейню и выпить неоправданно дорогой айс-латте. Вместо этого они смотрят на безликие серые хрущевки, едят ватрушки и тривиально проводят выходные. Даша то ли шутит, то ли вполне серьезно говорит: «Блять, Мить, знаешь, после этого нам осталось только подняться к тебе, заварить цикорий и включить Малахова». Митя юмора не понимает и не видит в абсурдном предложении Даши ничего странного. Он даже не стыдится того, что раньше очень любил смотреть с бабушкой эти ужасные телешоу типа «Здорово жить» и «Пусть говорят». — А ты правда ходишь в церковь? — насмешливо спрашивает Даша, откусывая ватрушку. — Руку там батюшке целуешь, на коленях перед иконами ползаешь? Мите неприятно то, с какой иронией интересуется Даша, потому он отвечает ей непривычно грубо: — Я захожу на территорию храма, а не в сам храм. Я не могу позволить себе туда войти. Даша кое-как сдерживает смешок и игриво задевает Митю плечом, чтобы он на нее не дулся. — Бесноватый, что ли? — Просто не достоин, — совсем серьезно говорит он, и Даша вздыхает. — Я даже исповедоваться не могу. Ничего не могу. Только верить. У Даши полностью пропадает весь аппетит, и она швыряет наполовину съеденную ватрушку в мусорку. При виде такого неуважительного отношения к еде Митя закипает еще сильнее, но никак это не комментирует, только становится еще более смурным. — А какой смысл тебе верить, если ты продолжаешь заниматься тем же, чем и занимался, прекрасно зная, что твоему Богу это не нравится и в рай ты не попадешь? — теперь Даша спрашивает не для того, чтобы поиздеваться, а потому что ей действительно любопытно, что происходит в безумной голове друга. — Смысл такой, что даже если я к святому не могу приблизиться, это святое все равно есть. Мне достаточно знать, что истина существует, даже если для меня она недоступна, — когда Митя говорит это, Даша вспоминает свои слова о «тупой любви», где лирическому герою от своей ненаглядной ничего не надо, и он доволен тем, что просто любит. — Я за себя никогда не молюсь. За бабушку молюсь. За тебя молюсь, за всю твою семью. А за себя не имею права. Даже если однажды выйду из дела, не буду иметь никакого права. Слова Мити звучат умилительно глупо и вместе с тем депрессивно. Встряхнуть бы его за плечи и сказать: «Выкинь всю эту дурь из головы, твоя вера — сплошное самобичевание, да и только». Но Даша никак не будет это комментировать, потому что Митя признался, что за нее молится, и хотя это ужасно смешно, он о ней думает и желает ей хорошей жизни. Было бы некрасиво отвечать на это издевкой. Лучше вообще ничего не отвечать. Дашин последний айфон вибрирует от нового уведомления, и ее губы невольно расползаются в улыбке, когда она видит волнующее ее имя на экране блокировки. Софья Вербицкая: Добрый день, Дарья. Только что Иван Ильич передал мне, что хотел бы видеть вас в роли Варвары из «Грозы». Официально вам сообщат об этом позже, но я решила поделиться новостями сейчас — Охренеть, — Даша поднимает сияющие глаза на Митю, показывая ему сообщение от Вербицкой. — Охренеть! Митя щурится, пытаясь вчитаться в текст, но Даша не дает ему закончить, торопливо набирая ответ. — Ты же была практически уверена в том, что получишь роль Варвары. Ты молодец, но я не совсем понимаю, почему ты удивлена. — Да насрать мне на Варвару! Я удивлена, что мне Вербицкая написала. Мы с ней мало общаемся и совсем не переписываемся, а тут она мне инсайдерскую информацию слила. Охренеть! Видимо, заценила, что я стала «работать на себя». даша вдовина: здравствуйте, Софья Павловна! спасибо, что написали. как неожиданно и приятно даша вдовина: а вы можете Казарину как-то внушить, чтобы постановка была не категорически классическая? пожааалуйста? Пока Вербицкая набирает новое сообщение, безгранично счастливая Даша снова смотрит на Митю. Он выглядит задумчивым и грустным — то есть, практически, как и всегда, но в этот раз эти чувства рисуются на его веснушчатом лице отчетливее. — Ну, что не так, мальчик с жалостливыми глазами бульдога? — спрашивает она, продолжая улыбаться. — Я не знал, что ты умеешь радоваться сообщениям. Ни разу не видел, чтобы тебе кто-то написал, а ты так бурно реагировала. Даша пожимает плечами: — Она классная. Софья Вербицкая: Я уже поговорила с ним на этот счет. Сказала, что студенты хотели бы как-то осовременить «Грозу». Иван Ильич вполне открыт для новых идей, но сроки очень сильно поджимают, вы сами понимаете. Придется вносить в оригинальный текст пьесы множество изменений. Если вас не затруднит, создайте беседу с одногруппниками и добавьте туда меня, Льва Александровича и Марата Сергеевича. В понедельник мы скинем туда список с распределенными ролями. И пусть все желающие напишут в чат свои идеи касательно постановки. Даша спрыгивает со скамейки, чувствуя, как пульсирует восторг в каждой клеточке ее тела. Вербицкая прислушалась к ней! Вербицкая поговорила с мастером их курса даже до того, как Даша попросила ее сделать это! Тепло, которое испытывает Даша, совершенно нерациональное, потому что в первую очередь она должна быть взволнована тем, что затертую до дыр «Грозу» модернизируют. В прошлом году они ставили «Вишневый сад», и их старый преподаватель по сценической речи активно поддержал идею «традиционного театра», хотя их мастер курса, Казарин, и художественный руководитель, Дегтерёв, готовы были пойти на уступки при явной инициативе студентов и других педагогов. Сейчас же Даша добилась того, чего хотела, и все-таки радуется не новому актерскому опыту, а преимущественно поддержке Вербицкой. Это странно, учитывая то, какой страстью к театру горит Даша. И все-таки она не подвергает свою неоправданную реакцию анализу. Даша — пульсирующая переменная звезда, меняющая свою яркость из-за внутренних колебаний — такое случается с ней с некоторой периодичностью, и это связано с ее собственной внутренней физикой. Почему для переменных звезд характерна такая нелинейная пульсация? Потому что для них это естественная форма существования. Вот и всё. — Она тебе предложение сделала? — ровно спрашивает Митя, и Даша прыгает на месте несколько раз. Он даже не ревнует. — Круче! Поспособствовала преобразованию курсового спектакля! даша вдовина: я бы вам памятник при жизни поставила возле входа в ГИТИС, честное слово даша вдовина: беседу организую, не вопрос Софья Вербицкая: Постарайтесь успеть в срок, времени действительно катастрофически мало. И памятника не надо, обойдусь скромным портретом в полный рост в золотой рамке Даша хихикает над забавным сообщением Вербицкой, и хотя на этом можно было бы поставить точку в их диалоге, она не сдерживается и продолжает. даша вдовина: принято. а где портрет повесить? в холле? Софья Вербицкая: На ваше усмотрение. Хоть в холле, хоть у себя над кроватью — Пиздец! — возбужденно восклицает Даша, и с ногами запрыгивает на скамейку. — Митя, она просто пиздец! Митя знает, что из этого не выйдет ничего хорошего, но все-таки выдавливает слабую улыбку.

***

Даша кажется Софье забавной: она, с лихорадочно блестящими карими глазами, в неприлично дорогой одежде, к которой Даша относится не с аккуратностью, а с полнейшей небрежностью. Даша без тени брезгливости сидит на лестничных ступенях в черных брюках от «Balenciaga» с заниженной талией, может случайно забыть поясную сумку от «Gucci» в коридоре и, болтая с одногруппницами в перерывах, разлить Колу Зеро на кроп-топ от «Saint Laurent» от сильного приступа смеха. Даша совмещает в себе непосредственность и серьезность: она внимательно вслушивается в каждое слово Софьи, записывает в заметках телефона ценные комментарии и больше не пытается нарочно приковать к себе внимание. Собранная, сфокусированная на своем деле Даша интересует Софью сильнее, чем та, которая всеми силами пытается выделиться из «серой массы». Софья не видит в своем интересе ничего сверхъестественного и подозрительного: институт, в отличие от школы, стирает некие границы между студентами и преподавателями, поскольку и те, и другие уже взрослые люди, и зачастую могут находиться «на одной волне», особенно если педагоги молодые. К тому же, театральная среда способствует сближению: репетиции допоздна, совместные выездные тренинги и периодические столкновения во время перекура. Софья и Левину платоническую «влюбленность» во Вдовину совершенно понимает. Его фаворитизм в студентах — вещь самая обыденная. Он делает для Даши поблажки, без задней мысли может хлопнуть ее по плечу и спросить, как прошли ее выходные (в саркастичной манере, разумеется). И все-таки он ни в коем случае не рассматривает ее с точки зрения привлекательности, потому что фаворитизм фаворитизмом, но Даша в его глазах все еще «малолетка», хоть и с большим потенциалом. Софья не заводит себе «любимчиков», следит за тем, чтобы студенты соблюдали с ней субординацию, и все-таки не выстраивает нерушимые барьеры. Она, конечно, по плечу никого не хлопает — не ее стиль, но может скинуть студенту пост с информацией о спектакле, который бы мог ему в теории понравиться. Весь март выдается для нее ужасно сумбурным и интенсивным из-за работы на две мастерские, но, по крайней мере, на Никиту Степанова не приходится тратить лишних нервов. Он не стал невероятно трудолюбивым и талантливым — наоборот, перестал посещать институт полностью. Она интересуется у Даши, что с ним случилось, и та отвечает, что он решил «отдохнуть от отдыха» в Америке. Софья не хочет писать ему насчет отработок и решает, что дождется его возвращения, а там уже обсудит с ним все с глазу на глаз. Отработки со Степановым — вещь самая что ни на есть бессмысленная, потому что придется подыскивать свободное время в своем забитом графике на такого человека, как он, но проигнорировать его поведение она не может. Первые выходные в апреле Софья коротает на даче у Ивана Ильича Казарина, которого в ГИТИСе почтительно называют «человеком эпохи». Это был седой пожилой мужчина шестидесяти пяти лет, бывший артист МХАТа. Софья была его любимой выпускницей, в которую в свое время он вложил всю душу. То, что она выбрала путь педагога по сценической речи, а не актрисы, стало для него неожиданным ударом: кажется, он все еще слегка обижен на нее за то, что Софья открестилась от сцены. Однако именно Иван Ильич рекомендовал ее в мастерскую имени Рощина — Казарин бы взял ее к себе на курс, но к тому моменту должность педагога уже была занята Вронским, впоследствии уволенным на почве коррупции. Форс-мажор с Вронским вынудил Софью работать на два курса, но Рощин, у которого она была на безупречном счету, милостиво согласился перераспределить нагрузку. Затем Иван Ильич, воспользовавшись своим авторитетом, окончательно «выудил» Софью из родной мастерской, и Рощин отдал ее во власть Казарину, поставив на ее место известного диктора. Дача Ивана Ильича представляет собой большую двухэтажную постройку с яблоневым садом — его загородный дом всегда полон гостями. В этот раз он позвал к себе Леву, Софью и несколько бывших коллег из МХАТа — последние разъехались утром, а Лева и Софья остались, чтобы обсудить «профессиональные вопросы», сидя за чашечкой чая на веранде. — Ну-с, что у нас на повестке дня? — лениво спрашивает Иван Ильич, отправляя в рот кубик сахара. Вопрос этот сугубо риторический, потому что далее он продолжает. — Я вот составил примерный список ролей. Занятно должно получиться, хотя вот танцевального аспекта маловато. Хотелось бы, чтобы динамично было, живенько… Что скажете, Лев Александрович? Как бы мне «живенько» сделать? Лева задумчиво чешет щетину: он обсуждал с Софьей то, что в контексте классической постановки «Грозы», ему с его сценическим танцем будет негде развернуться. — Пускай Катерина станцует брейк-данс, прежде чем бросится в воду, — в шутку предлагает Лева, и Иван Ильич хохочет. — Ладно, еще подумайте тогда… Софья Павловна, а вы чего молчите? Ну, угадайте, кто будет Катериной? Давайте, угадывайте! Софья, несмотря на свое уважение к Ивану Ильичу, за их внушительный период знакомства отмечает, что в нем есть что-то от избалованного ребенка. Иван Ильич — тот, кто может топнуть ногой и приказать перекрасить белые розы в красные или за неделю до показа поменять актрису главной роли, потому что: «Нет, не то, все не то!». И все-таки он — несравненный профессионал своего дела, потому люди с его «милыми особенностями» мирятся и просто разводят руками: творческие люди всегда взбалмошные, что в двадцать, что в шестьдесят пять лет. — Елизавета Барашкова, — отзывается Софья, и Иван Ильич кивает. — Меня больше интересует, кем будет Степанов. Он не может быть ни Тихоном, ни Борисом. Его способности… Иван Ильич не дает Софье договорить, перебивая: — Нет, нет, нет, ничего не хочу слышать! Софья и Лева обмениваются коротким, но многозначительным взглядом. Понятное дело, что в такой реакции Ивана Ильича виноват отец Никиты, который щедро вложился в ремонт (из, разумеется, невинных меценатских побуждений). Лева рассказал Софье, что в прошлом году в учебном театре поставили новый свет, потому что Степанов должен был играть Лопахина из «Вишневого сада», и отец Никиты хотел, чтобы его ненаглядного сына было хорошо видно. — Из него бы хороший Кудряш вышел. Если Вдовина, допустим, будет Варварой, пусть он играет ее возлюбленного, — предлагает Лева, и его довод звучит довольно убедительно. Лева не может сказать прямо: «Дайте ему ту роль, где слов поменьше», поэтому приходится выкручиваться. — Вот вы правы, Лев Александрович! Тысячу раз вы правы, миллион раз! Только во Вдовиной я вижу Варвару, она ее прелестно сыграет. Скажите мне, Софья Павловна, прелестно Вдовина ее сыграет? Говорите! Софья чуть улыбается, испытывая некую гордость за свою студентку. Она знает, что Даша может справиться превосходно, если достаточно загорится идеей. Лева замечает улыбку Софьи и хмыкает, довольный, что она все-таки пропиталась симпатией к его фаворитке. — Да, должна сыграть хорошо, — говорит она, и Иван Ильич бросает еще один кубик сахара в рот. — Только ей бы хотелось, чтобы спектакль был менее классическим. Это, на самом деле, распространенное мнение среди студентов. Все хотят модернизировать «Грозу». Мне кажется, если выполнить их просьбу, студенты лучше раскроются. И Лева придумает интересные танцевальные номера. Иван Ильич молчит около минуты, задумчиво водя морщинистой рукой по скатерти. Он к Софье прислушивается — любит ее, и все тут, хотя она его и «предала», выбрав преподавание. Зато теперь он со спокойной душой делегирует ей часть своих обязанностей — она же беспрекословно их выполняет. — Хорошо, давайте устроим «Грозу» по-Казарински! — соглашается Иван Ильич. — Только вы, мои дорогие, теперь мне главные помощники в этой авантюре. Попросите еще Марата, чтобы подсобил, но слишком на него не наседайте: у него горе, жена на развод подала. Я его сейчас особо не трогаю… Вы, Софья Павловна, мне как можно скорее вышлите примерный текст пьесы с обновлениями, я вам тоже свой вариант вышлю. Дегтерёв наш утвердит. Но знайте, что я на вас сильнее всего полагаюсь: вы к современности ближе, чем я. Классика мне понятна, а тут… Софья свою работу любит. Она понимает, что до июня будет с ума сходить от нагрузки, но студенты будут в восторге, и все приложенные усилия оправдаются. Вероятно, Софья получит небольшой внутренний бонус от руководства факультета, однако гонится она не за смехотворной надбавкой. Ей хочется видеть вдохновленных студентов. Ей хочется видеть азарт Даши Вдовиной. В голове Софьи даже появляется план, как оставить довольными абсолютно всех. Пускай Степанов забирает одну из главных мужских ролей — Тихона. Герой несамостоятельный, слабохарактерный и блеклый, и если его мать и жену сыграют сильные актрисы (а Елизавета Барашкова, которую выбрал Иван Ильич на роль Катерины, довольно хороша), то контраст получится естественным, как если бы Степанов был не бездарностью, а просто исполнял роль «пустого» персонажа. Спустя полчаса после беседы с Иваном Ильичом Софья пишет Даше. Софье нужно, чтобы ей помогли с организацией грядущих перемен, и она хочет поручить это Даше, так как преимущественно из-за нее Софья и подняла вопрос о модернизации «Грозы». Однако она не собирается приступать к делу сразу, начиная диалог с раздачи поручений — это кажется ей не слишком изящным. Поэтому сначала Софья сообщает Даше о том, что та будет играть Варвару. Сообщения Даши заставляют Софью слегка улыбнуться, и она ловит себя на мысли, что ей не терпится поработать поближе с «Восходящей Звездочкой». Конечно же, из сугубо профессионального интереса.