ее небесное тело

***

Звезда KIC 5520878, также известная как HD 187949, обладает сложным паттерном пульсаций, который некоторые сравнивают с ритмом биения человеческого сердца. Космос тихо влюблен и не может это скрыть.

***

Вечер понедельника встречает Москву серым небом, сильным ливнем и холодом, от которого выходить на улицу до смерти не хочется. На часах уже перевалило за восемь, но Даша, как и Вербицкая, продолжают сидеть в институте. Вербицкая приглашает Дашу в преподавательскую, чтобы продолжить обсуждение сценария там, а не в аудитории. Это помещение старое, но уютное, с высокими потолками, скрипучим паркетом и слегка облупившимися стенами. Оно напоминает закулисье старого театра: выцветшая ткань кресел, желтоватый свет, чайник, который включается с третьего раза; на стенах — фотографии выпусков, афиши, портреты великих режиссеров; стеллажи до отказа забиты папками, пьесами, методичками и пожелтевшими газетами с рецензиями на студенческие постановки. Пока Вербицкая делает для них двоих чай, Даша, как зачарованная, продолжает оглядываться по сторонам, сохраняя в уме детали и атмосферу: стук дождя по оконному стеклу, аромат духов Вербицкой с табаком и ванилью, кипы бумаг на столе. Оказаться наедине в святой святых с Софьей Павловной — волнующе, особенно когда та протягивает Даше кружку с чаем, и их пальцы на короткий миг соприкасаются. Даша чувствует, словно по ее телу пропускают разряд тока, и непроизвольно дергается. — Горячий, — объясняет Даша свое странное поведение и забирает кружку, глядя на то, как Вербицкая садится на кресло напротив. — Спасибо. Софья Павловна выглядит уставшей и расслабленной, и Даша находит это милым. Она следит за тем, как Вербицкая распускает свой тугой хвост и с облегчением вздыхает. «Простые женские радости, — улыбается Даша в кружку с чаем. — Надо предложить ей снять лифчик и туфли, тогда точно в стратосферу вылетит». Вербицкая, с распущенными волосами и без пиджака, в своей белой рубашке и бледно-голубых брюках, выглядит очаровательно. Даше хочется сделать ей комплимент, потому что комплименты даются Даше легко, но она все-таки никак не комментирует внешний вид Софьи Павловны. Не положено. — Я бы с бóльшим удовольствием предпочла кофе, но, увы, — Вербицкая делает глоток чая и достает из кармана телефон с открытыми заметками. — А я бы предпочла клубничное шампанское, но тоже, увы, — отвечает Даша, закидывая ногу на ногу. — На чем мы остановились? Кудряш — айтишник-фрилансер, хипстер, играет на гитаре в баре, мечтает уехать в Москву. Софья прикрывает глаза и зажимает переносицу. Она снова страдает от головной боли — несильной, но продолжительной. — Да, точно. У него свободные отношения с Варварой… Какой вы Варвару видите? Даша не отвечает сразу: ставит свою кружку на стол, достает из сумки таблетки «Найз», кидая упаковку Вербицкой, а затем открывает окно, впуская в спертое помещение свежий воздух. Она еще два часа назад заметила, что Вербицкая иногда прикладывает ладонь ко лбу, видимо, мучаясь от мигрени. Она не спросила у Даши, есть ли у нее обезболивающее, поэтому Даша решила, что у Вербицкой все схвачено и она уже успела выпить какие-то таблетки. Сейчас Даша видит, что Вербицкая ни черта не приняла, потому берет инициативу в свои руки. Софья Павловна мягко благодарит Дашу за содействие, и та садится обратно в кресло с чувством выполненного долга. Вообще-то, заботиться о ком-то оказывается довольно приятно. — Я вижу Варвару с серьгой в носу. Минимум макияжа. Свободные рубашки в клетку из секонда, чуть мужского кроя. Джинсы с высокой талией, немного укороченные. Массивные ботинки. М-м, не снимает своих проводных наушников, чтобы музыка заглушала бредовые речи Кабанихи. В общем, она должна выглядеть так, будто у нее выработался иммунитет к этому городу, — Даша выдерживает паузу. — А еще она бисексуалка. Ну, мы это никак не будем демонстрировать, это я просто в голове ее психологический портрет составляю. Даша внимательно наблюдает за реакцией Вербицкой, но та кажется совершенно невозмутимой. — Хорошо, — легко соглашается Софья Павловна, и хотя Даша уже успевает привыкнуть к ее «хорошо», все равно в голове проносится: «Да что ж, блять, хорошего-то, у Варвары трагедия самая настоящая». — Должно получиться интересно. Если герои будут говорить языком Островского, то мы получим приятный стилистический контраст, работающий на контрапункте. Эффект ловушки времени. Как будто персонажи физически в двадцать первом веке, но ментально — всё ещё в патриархальной системе прошлого. — Да, злободневно, — соглашается Даша, внося в заметки телефона отдельные слова. — Мне еще понравилась идея Льва Александровича про вступительный номер в стиле контемпа. Чтобы все двигались по заданной траектории в своей собственной манере, а Катерина металась. Прикольно будет, если поставить электронную музыку, и в конце — звук церковного колокола… А почему, кстати, вы сценарием занимаетесь, а не Казарин? Это же его работа. Лева насчет этого ранее высказался: «Нет, ну нормально, повесил на тебя всех собак. Ему просто лень заниматься настолько обширным и кропотливым делом. Чаи у себя в усадьбе гонять — так он первый, а тут… Да все, Сонь, я не осуждаю его, не смотри так на меня, мне тебя просто жалко». Софья согласна с тем, что элемент банальной лени является ключевым в желании Ивана Ильича привлечь ее к работе над сценарием, но она ни за что не озвучит эту мысль из уважения к Казарину — ни перед Левой, ни перед Вдовиной тем более. — Потому что я «ближе к современности», чем он, — отвечает Вербицкая, и Даша выразительно хмурится. — Вы не довольны моей кандидатурой? Даше хочется сказать, что даже если бы перед ней сидел сам Иисус Христос, она бы все равно подумала, что Вербицкая справится со всем лучше, поэтому нет, кандидатура Софьи Павловны ее совершенно устраивает. Просто это как-то ужасно несправедливо по отношению к ней. — Я всем довольна, но мне кажется, что на вас взвалили неподъемный пласт работы. Хотите, я вам подробно распишу и скину свое видение Варвары? И еще отправлю некоторые ее измененные реплики, адаптированные под современность? Тогда вам не придется биться над частью Варвары. Даша не перестает удивлять саму себя. Пытаться прыгнуть выше головы и полностью отдаться актерскому мастерству — это вполне в ее духе, но вот это вот искреннее желание помочь, которое ею руководит — это что-то, что Даше не свойственно. Вербицкая на предложение Даши дружелюбно улыбается. — Вы прямо очень сильно хотите меня в свою коллекцию поклонников, — говорит она иронично, но не насмешливо. — И таблетками поделились, и окно открыли, и теперь забираете у меня часть работы. Ну, как перед вами устоять? Даша тоже улыбается — широко и открыто. Тон Вербицкой нисколько не игривый и лишен какого-либо намека на флирт, и все равно Даша тает-тает-тает. Интересно, так себя ощущают влюбленные люди? — Я лишь стараюсь спасти ГИТИС, а то вы такими темпами от мигрени и переутомления сляжете в больницу. Кто мне потом будет говорить: «Вдовина, прекратите так томно пищать»? Вербицкая смеется и качает головой. Сейчас в ней очень много весны и нет никакого льда, и Даше очень нравится эта сторона Софьи Павловны — более живая и человечная. — Я вам совсем не так говорю, не придумывайте, хотя пищите вы иногда действительно томно. И по фамилии я вас никогда не называю, — Софья Павловна задумывается и добавляет: — в глаза, по крайней мере. Даша, конечно, знала, что преподаватели обсуждают своих студентов точно так же, как и студенты — преподавателей, но подтверждение того, что Даша фигурирует в мыслях Софьи Павловны не только на занятиях, приятно оседает в районе груди. — Какие-нибудь интересные слухи про меня услышали? — вопрос звучит лукаво, и Даша склоняет голову вбок. Она уверена, что Софья Павловна не ответит прямо, но она неожиданно отвечает: — Слышала, что у вас то ли был, то ли есть роман с Никитой Степановым. Даша даже морщится от этих слов. Ей всегда было наплевать, что говорят о ней за ее спиной, потому что внимание есть внимание, но Даша не хочет, чтобы Софья Павловна считала, будто между ней и идиотом Степановым что-то есть. — Я вас умоляю, я бы скорее встречалась с кирпичной стеной, чем с Никитой. Актерские способности и у него, и у стены абсолютно одинаковые, но стена хотя бы молчит. «И не пытается тебя трахнуть, пока ты смотришь в потолок под ЛСД», — мысленно заканчивает Даша. Софья Павловна подавляет смешок, потому что смеяться над своими студентами с другой студенткой — не слишком профессионально, и все-таки поддерживает шутку — только без язвительности, присущей комментарию Даши; легко и мягко. — И мизансцены с ней стабильнее. Не двигается — и гениально. Вот бы выяснить, в отношениях ли Лев Александрович и Софья Павловна. Если ранее Даша была в этом практически на сто процентов уверена, то сейчас к ней закрадываются сомнения — быть может, все не так уж и очевидно. Просто Софья Павловна в этот дождливый вечер предстает пред Дашей не Снежной королевой, а приятной собеседницей: в ней, такой строгой и непроницаемой, есть уют: то ли дело в распущенных волосах, то ли в отсутствии пиджака, то ли в способности улыбаться чисто-чисто. Так чисто, как нота ля, взятая на идеально отстроенной скрипке — прозрачно и без лишних обертонов. Есть же вероятность, что тогда, на отработке, она принесла кофе другу, а не партнеру? Не все же в этом мире такое пошлое и циничное, как в воображении Даши? С другой стороны, а почему это вообще важно для нее? Ну, встречается Софья Павловна со Львом Александровичем, либо же с кем-то другим, либо вообще ни с кем — Даше-то что с того? Софья Павловна с ней точно не переспит, а отношения… «Блять, — Даша на секунду приходит в себя. — А почему я сейчас вообще об отношениях подумала? Секс — ладно, объясним, но какая к чертовой матери романтика?» — Устали? — любезно интересуется Софья Павловна, кидая взгляд на наручные часы. Даша пожимает плечами, потому что энергии в ней хватит на то, чтобы зажечь все вывески на Тверской одновременно. — А я вот смертельно устала, но впереди ждут «Бессонница. Гомер. Тугие паруса». Софья Павловна поднимается с кресла и моет кружки — и свою, и Дашину. Даша же подходит к открытому окну — весь подоконник усеян дождевыми каплями — и некоторе время смотрит на улицу. На дорогах образовались лужи, на которые прохожие стараются не наступать, небо совсем потемнело и заволоклось черными-черными тучами. Дашу преследует чувство, что прямо сейчас, в эту самую секунду, происходит нечто категорически значимое. Потому что она уверена, что пройдут годы, она окончит ГИТИС, однако этот весенний вечер, пахнущий чаем, ливнем и театром, уже не сможет забыться. Даша ощущает тоску, связанную с тем, что этот день подходит к концу, и такого, как он, уже никогда не случится. Может быть, Софья Павловна снова позовет Дашу в преподавательскую и они будут сидеть здесь, обсуждая сценарий и всякие мелочи, но что-то важное зародилось именно сегодня, и второй раз уже не зародится. Даша влюбилась — или поняла, что влюбилась — в Понедельник Апреля, на Малом Кисловском переулке, в преподавательской ГИТИСа. Теперь звезды будут пульсировать в ритме ее сердцебиения.

***

После того, как Софья Павловна вызвала такси и уехала, Даша, игнорируя отсутствие зонта, решает вернуться домой на метро. Она практически никогда не передвигается на метро, потому что под землей все кажется каким-то чересчур реальным — таким же, как ужасные цветастые занавески в квартире Мити. Дашу, привыкшую к театральному лоску, раздражают незнакомые женщины с подделками люксовых брендов; старики в заношенной обуви, которым никто не уступает место; неформальные школьницы с миллионом разноцветных значков на рюкзаках. Даша отказывается верить в то, что жизнь состоит из этого. Метро похоже на зеркало, в которое ты смотришь наутро после пьянки, когда на голове — беспорядок, лицо опухло, а губы — сухие и покрыты корочкой. В такие моменты, глядя на свое отражение, ты не похожа на ту, кем хочешь быть: нет ни макияжа, ни прически, ни очарования; ты видишь худшую версию себя. В метро Даша видит худшую версию этого мира, где нет ни красоты, ни искусства. И все-таки сегодня, в Понедельник Апреля, она испытывает острую необходимость выбраться в реальность: и плевать, что ливень, и плевать, что тушь потечет, и плевать, что она промокнет, как безродная дворняжка. Сегодня Даша влюбилась — или поняла, что влюбилась — и это по-настоящему. Она впервые в жизни ощущает, что в ней цветет что-то действительное, истинное, и Даша маниакально жаждет соприкоснуться с чем-то столь же подлинным, пусть даже грубым, влажным, хмурым, как московская подземка. Сегодня она Практически Человек — как минимум, больше, чем Героиня Шекспировских Трагедий.

Кончаю путь земной ― начнется путь подземный, античное и вечное метро.

Оказавшись дома, Даша, промокшая до ниточки, набирает себе горячую ванну и сидит в ней до тех пор, пока вода не становится холодной. Она думает о том, что чувства, которые она испытывает, похожи на приход: и влюбленность, и употребление стимуляторов вызывают мощный дофаминовый взрыв, учащают сердцебиение и расширяют зрачки, и в моменте заставляют хотеть слиться с окружающей действительностью. Это — то, чего Даше всегда не хватало? За этим ощущением она продолжала гнаться из раза в раз? Даша не знает и просто молится о том, чтобы оно длилось как можно дольше. Может быть, даже вечность.

***

Во вторник Даша идет к психологу. Несмотря на свое недавнее открытие, она не планирует активно заниматься саморазвитием, потому что Софье Павловне оно нисколько не пригодится. Ну, допустим, бросит Даша наркотики, начнет читать умные книжки, ориентироваться в своих чувствах, пить свежевыжатые смузи из яблок и сельдерея, только кому это, спрашивается, нужно? Самой Даше? Нет, ее от культа осознанности и лозунгов «мое тело — храм» тошнит. Ее тело — это богемная коммуналка на Арбате: с облезлыми стенами, заспиртованным прошлым, странными квартирантами в виде тараканов в голове и залежами ненужного антиквариата — знаниями из разных областей — которые никакой ценности не несут, но выкинуть почему-то жалко. В этом не-храме шумно, пыльно, временами весело, временами мучительно тоскливо. В нем нет места для йоги и медитации, зато можно курить на балконе и бить бутылки шампанского. Итак, Даша приходит на сессию к Наталье Степановне не для того, чтобы преобразовать и отремонтировать свой внутренний мир. Ей нужно поговорить с кем-то — вот и все. Митя для обсуждения любви никуда не годится. Его прошлая любовь к Даше — первая, подростковая, незамысловатая, как школьный вальс на последнем звонке. Сейчас же, не нося никого в сердце, он наверняка сошлется на Библию и скажет: «Любовь долготерпит, милосердствует…» и прочее. А потом обязательно подведет Дашу к мысли, что она еще «перебесится», и что все это ужасно неправильно. Многочисленные подружки, которые и не подружки вовсе, а так, компаньонки для шоппинга и вечеринок, не поймут. Папа будет хмуриться и, узнав, что Даша влюбилась в женщину, молча выйдет из-за стола. Мама примет это, но, несмотря на свою прогрессивность, не отнесется к этому всерьез, решив, что это очередная Дашина маленькая прихоть. Даша никогда не думала, что однажды окажется одна — не в глобальном смысле, а в своем мелком, крошечном одиночестве, когда не с кем поделиться чем-то действительно важным. Да даже если поделишься — не поймут. Но Наталья Степановна должна. Это, в конце концов, ее работа. — Я впервые в жизни влюбилась, — Даша смеется над своими же словами и накрывает глаза ладонью. — Это приятно. Мне хочется смаковать это чувство, знаете? Чтобы в итоге в нем раствориться. Даша отнимает руку от лица и начинает крутить серебряное кольцо на пальце, словно не знает, куда себя деть. Она не может перестать улыбаться, продолжая рассказывать: — Это женщина. Моя преподавательница в институте, — Даша не испытывает неловкости, когда говорит об этом. Как она может стесняться чего-то прекрасного, что в ней проявилось? Она даже не смотрит на Наталью Степановну: ей неинтересно следить за изменениями на ее лице, если таковые имеются. — Давайте для удобства я буду звать ее Мариной. Так вот, заранее отвечая на ваши вопросы… Вы извините, что я их предупреждаю, мне просто до одури хочется поделиться всем этим. В общем, знаете, она мне нравится тем, что… Вы когда-нибудь видели мраморную статую Юноны Людовизи?.. Нет, это вообще неважно, можете даже не искать сейчас фотографии в интернете. Речь Даши сбивчивая и взбудораженная, потому что слова вновь опережают мысли. — Юнона — ревнивая и мстительная, а Марина вообще не такая. Просто античная скульптура этой богини мне ее напоминает: там есть и строгая гармония черт, и царственность, и красота, и холод. И сама Марина бледная, как будто действительно из мрамора выточена, и она прямо… произведение искусства. Но это тоже не главное! Знаете, что главное? — Даша бросает беглый взгляд на Наталью Степановну, которая записывает что-то в блокноте. Это простое действие тоже напоминает Даше о Софье Павловне. — Есть такой миф о Пигмалионе. Если говорить вкратце, то Пигмалион не верил в настоящую любовь, поэтому решил вылепить себе идеальную женщину из слоновой кости. Статуя получилась настолько прекрасной, что он влюбился в нее. В общем, к чему я веду! Он помолился Афродите, Афродита над ним сжалилась и оживила статую. У Даши не просто так стоит «отлично» за искусствоведение и античную литературу. Эти знания — те самые залежи антиквариата в ее не-храме. — Марина — это тоже живая статуя. Я считала ее холодной и мертвой, как мрамор, но она человечная, в ней есть тепло. И мне это в ней нравится. Когда Даша переводит дыхание, Наталья Степановна молчит еще несколько секунд, видимо, обрабатывая весь поток информации, который на нее слету вывалила Даша. — Как ты думаешь, ты бы могла влюбиться в Марину, если бы она была не богиней Юноной, а простой смертной, или всего лишь человеком, а не живой статуей? Этот вопрос заставляет Дашу задуматься. Она бы с бóльшим удовольствием предпочла бы на него не отвечать, потому что он переводит фокус внимания с Дашиных возвышенных чувств на нечто куда более прозаичное. — Ну… если бы она была всего лишь человеком, я бы изначально не обратила на нее внимание. То есть… Нет, я не это хотела сказать. — Дашины мысли путаются, и она хмурится. — Я не понимаю, почему вы это спрашиваете. Мне кажется, что логично, что я бы не смогла влюбиться в серую мышь. — В твоей ментальной иерархии между богиней и серой мышью нет никаких полутонов? Мой изначальный вопрос был: смогла бы ты в нее влюбиться, если бы она была человеком? Даша раздраженно пожимает плечами. — Я смотрю на мир иначе: либо все, либо ничего. Я и сама такая. Ныряю из одного конца спектра в другой, — Даша замолкает и переводит взгляд на стену с мотивационными плакатами. Читает: «Ты уже достаточно хорош» и фыркает. — Глупая картинка. Оправдание для тех, кто ничего не добился… Ладно, вообще, почему вы спрашиваете-то? Я знаю, что не смогу построить с ней отношения. Какая разница, как я ее воспринимаю? Я впервые хочу говорить о ком-то помимо себя и просто поделиться с вами, какая она. Наталья Степановна начинает злить Дашу: это служит очередным подтверждением того, что психология — это полный бред. Разве главная задача психолога — не успокаивать и не создавать стерильно-дружелюбную атмосферу? — То, как ты воспринимаешь другого человека, всегда связано с тем, как ты воспринимаешь себя, — Наталья Степановна легко улыбается, пытаясь, по всей видимости, сгладить углы. — Мы часто проецируем свои внутренние желания, страхи и ожидания на тех, кого мы выбираем — даже если делаем это бессознательно. Марина изначально — фигура далекая, потому что между вами есть разница в возрасте и социальном статусе. Это создает определенную дистанцию и делает любые реальные отношения сложными, если не невозможными. Даша теряет терпение, поэтому резко спрашивает: — Ну, и? Что это говорит обо мне? Скажете, что я себе все надумала, да? Наталья Степановна качает головой. — Нет, я не подвергаю сомнениям твою влюбленность. Когда ты говоришь о Марине, ты делишься тем, какой она для тебя существует — как некто недостижимый, как идеал. С «богинями» не строят отношений, соответственно тебе не нужно ограничивать свою свободу, прощать ошибки, сталкиваться с несовершенствами, разочаровываться. Влечение к «недостижимым» фигурам — это безопасный выбор для некоторых людей, потому что отношения всегда сопряжены с риском боли и потери. Даша теряет контроль и вскакивает с кресла, прижимая к себе сумку. Ее даже слегка трясет, но не от страха — от ярости. От ощущения, что ее не слышат и не понимают. От того, что самое светлое внутри нее только что назвали безопасной формой избегания. Интересно, Митя так же себя чувствует, когда Даша саркастично отзывается о его вере? Да к черту Митю. — Я, по-вашему, боли боюсь? — шипит Даша, смотря на невозмутимое лицо Натальи Степановны. — Или очень похожа на трусиху? Может быть, для кого-то влечение к «недостижимым» — это безопасный выбор, но я не «кто-то». Не пытайтесь все упростить и подогнать под ваш шаблон, — слова полынью горчат на языке, — я ненавижу вашу клиническую, выхолощенную, до тошноты рациональную систему. У меня есть личностные особенности, связанные с чувствами, а мне кидают в ебало диагноз. Я говорю: «Я живая, смотрите, как круто», мне отвечают: «У тебя биполярное расстройство, заткнись и пей колеса». Я к вам пришла, сказала, что влюбилась, а вы сразу ярлык вешаете, типа у меня «избегающий тип привязанности» или какую там херню у вас в учебниках пишут? Не хочу я, чтобы меня анализировали, особенно так дешево и клишированно! Даша, забываясь, в порыве эмоций достает из сумки пачку «Marlboro Gold» и зажимает сигарету между зубами. Только через секунду до нее доходит, что здесь запрещено курить. — Тьфу ты, блин, совсем из ума выжила, — раздосадовано шепчет она, заправляя сигарету за ухо. — Вы бы хоть слово мне сказали, Наталья Степановна, а то сейчас бы сигналка сработала, и нас бы всех эвакуировали… Все, в общем, извините, что я вам так грубо все высказала. Не принимайте мои слова близко к сердцу. Давайте на хорошей ноте расстанемся. Не буду я к вам больше ходить. Наталья Степановна тоже встает с кресла. Даша не видит в ней осуждения — только деланное участие. — Я не обиделась и не держу на тебя зла. Ты можешь не возвращаться, если не хочешь. Но если передумаешь и пожелаешь узнать себя лучше — ты знаешь, где меня найти. Надеюсь, что мы еще увидимся. «Надеюсь, что психология как дисциплина сдохнет», — думает Даша, но вместо этого вымучивает дежурную улыбку.

***

Когда Софья впервые за несколько лет видит ее вживую, сердце замирает на одну бесконечную секунду. Вообще-то, у «нее» есть имя — звучное и теперь известное: оно крутится на слуху, как глупая попсовая песня. Софья из прошлого сокращенно называла ее «Ника» — Софья из настоящего окрестила ее «госпожой N.». Прежде — древнегреческая богиня, ныне — безликая единица подсчета. «N.» — это неопределенная математическая переменная, лишенная всякой индивидуальности. Первая буква осталась неизменной — семантическое наполнение трансформировалось до полной утраты первоначального значения. У Вероники Вересковой густые черные волосы, так сильно контрастирующие со светлыми волосами Софьи, выдающиеся скулы и острый взгляд хищницы. Она замечает Софью сразу же, как только заходит в кофейню, и растягивается в сладкой, как ликер, улыбке. Даже если бы Софья вдруг захотела ответить Вересковой взаимной любезностью, она бы не смогла — мышцы лица закаменели. Вересковой нет в реальности Софьи так давно, что происходящее напоминает сон; мимическая неподвижность наталкивает на мысль о том, что у Софьи случился паралич, и Верескова, вполне закономерно, стала ее демоном сонного паралича. Софья насильно заставляет себя перевести взгляд на окно и отпить латте, и все же боковым зрением она замечает, как Верескова вешает свое черное пальто на вешалку и делает заказ. Софья надеется, что Вересковой хватит благоразумия для того, чтобы не предпринимать никаких попыток диалога, однако внутреннее чутье подсказывает ей, что ненужного разговора не миновать. К сожалению, Софья оказывается права: Верескова занимает противоположный от нее стул — так уверенно, словно все это время Софья сидела здесь именно в ожидании нее. — Какая неожиданная встреча, — тянет Верескова с какой-то насмешливостью. — Сто лет не виделись. — И еще столько же не видеться бы, — флегматично отвечает ей Софья, хотя нарастающие чувства раздражения и дискомфорта побуждают ее встать из-за стола и молча выйти из кофейни. — Понятно. Все еще меня ненавидишь, — вздыхает Верескова, отчего неприятный осадок на душе Софьи становится плотнее. Драматичная досада в голосе кажется настоящим издевательством, будто Софья ведет себя по-ребячески, продолжая жить обидами. И хотя Софья давно перестала ненавидеть, она не собирается опровергать слова Вересковой. Ненависти нет — лишь сухое отвращение, которое Верескова только подпитывает: этой своей бестактной выходкой, этим тоном, тем, в каком свете она пытается представить Софью. Все в этой женщине вызывает отторжение. Если бы Верескова изменила ей по пьяни с другой женщиной или мужчиной, Софья бы испытывала меньшее чувство мерзости: это было бы грязно, но хотя бы относилось к разряду человеческой грязи. Верескова же переспала с продюсером, которого даже не находила привлекательным. «Я люблю тебя, но я не могла так больше, пожалуйста, пойми меня, пожалуйста. Я устала выворачиваться наизнанку и оставаться никем», — плакала Верескова, и Софья, борясь с комом в горле, ответила: «Ты не была никем. Ты была моим любимым человеком». Верескова посмотрела на нее с жалостью — Господи, Софья никогда не забудет этот унизительный взгляд — и мягко выдохнула: «Сонь…». Ее интонация была такой, словно Софья была ребенком, сказавшим, что Дед Мороз существует. В тишине, последовавшей за именем, повисло не выраженное, но подразумевающееся: «Неужели ты правда в это веришь? Неужели ты правда считаешь, что это равноценные вещи? Не хочу тебя расстраивать, но…». Тогда, в тот самый момент, Софья поняла, что умеет ненавидеть. Она успокаивала Верескову бесчисленное количество раз, когда та рыдала, что достойна лучшего — лучшего, чем крохотный коммерческий театр, где аплодисменты в конце спектакля — жидкие и тихие. Софья вставала со своего места в первом ряду и аплодировала громче всех, а затем обязательно дарила «Нике» огромные букеты после показов. Она вложила в Верескову всю себя — и как профессионал, и как ее девушка, но, как оказалось, для Вересковой это нелепое «сердечное финансирование» ничего не значило по сравнению с настоящими деньгами и славой. — Зато он любит, — бросает Софья, кивая в сторону обручального кольца с огромным бриллиантом на пальце Вересковой. — Дорого и безвкусно. — Дорого и безвкусно? Слова той, кто спустил пятьсот рублей на херовый кофе, — хмыкает она, отпивая матчу, и это похоже на перепалку старой женатой пары. — В твоем лице так много ботокса, что я не могу разобрать, о чем ты говоришь, — парирует Софья, бегло скользя взглядом по Вересковой: та от колкости Софьи растягивается в улыбке. — …И даже сделала себе грудь. Твоего Весельчака У не устраивал настоящий размер? От сравнения ее мужа с Весельчаком У Верескова не сдерживается и смеется. На протяжении некоторого времени после расставания этот эстетический диссонанс между Вересковой и Трофимовым вызывал тошноту: та обладала красотой героинь голливудского нуара; он — невысокий, полный и лысый, с толстыми губами и мясистым носом, напоминающим пятачок. Софью мутило, когда она думала о том, что он трогал ее «Нику». Единственным сомнительным плюсом во всей этой ситуации, было, пожалуй, то, что после измены Вересковой Софья не пыталась найти в себе недостатки, мучаясь вопросом: «Неужели я недостаточно красива, раз мне предпочли другого?». — Ты не просто пялишься на мои сиськи, но еще и комментируешь это? Софья равнодушно пожимает плечами. Раньше Верескова была той, кто мог легко ее смутить, однако сейчас она лишилась этой привилегии. — Лишь размышляю о том, что пока женщины борятся с нереалистичными стандартами красоты и выступают против объективизации, ты позволяешь мужчине сомнительного вида обращаться с твоим телом, как с куском пластилина. — Спасибо за лекцию по феминизму, — судя по ироничному тону Вересковой, слова Софьи ее не задевают. Они молчат некоторое время, прежде чем Верескова подается корпусом вперед и наклоняется к Софье немного ближе, сбавляя громкость голоса. — Послушай, ты ни разу мне не ответила. Даже сообщения не прочитала. Тогда мне твоя реакция была понятна, но сейчас… Все переживания остались в прошлом, поэтому мы могли бы попробовать быть приятельницами. В конце концов, мы варимся в одной сфере и могли бы общаться как коллеги по цеху. Нам необязательно быть «злыми бывшими», знаешь. Предложение Вересковой настолько абсурдное, что Софья всерьез начинает задумываться над ее адекватностью. С тем же успехом Верескова могла бы вписать Трофимова в этот профессиональный тандем — тем более, что между ним и Софьей никаких конфликтов не возникало. — Отрадно, что хотя бы тогда тебе была понятна моя реакция. Достойный уровень эмоционального интеллекта. И все же характерно, что для тебя это недоразумение, оставшееся в прошлом. Для меня же это было… А, впрочем, — Софья останавливается и переводит взгляд на экран своего телефона. На нем высвечивается новое сообщение от Даши. — Мне неинтересно это обсуждать. Объясни себе сама, почему я не горю желанием не то, что сотрудничать с тобой, но и просто помнить о твоем существовании. даша вдовина: «Сделается мне так душно, так душно дома, что бежала бы. И такая мысль придет на меня, что, кабы моя воля, каталась бы я теперь по Волге, на моторной лодке, с песнями, либо на машине без крыши, обнявшись…» даша вдовина: лучше «кабриолет» или «машина без крыши»? или вообще марку автомобиля конкретную назвать? Софья полностью игнорирует недовольно скривившееся лицо Вересковой, которая явно не привыкла к тому, что она может кого-то не интересовать. Зато сообщение Даши вызывает у Софьи улыбку: та не только работает над «партией Варвары», но еще и адаптирует реплики Катерины. Софья Вербицкая: Мне кажется, что Катерина бы мечтала о лимузине. Для нее как для девушки из провинции это было бы апогеем шика — Твоя пассия новая пишет? — прохладно спрашивает Верескова, но Софья прекрасно понимает, что это равнодушие — показное. Вересковой несомненно любопытно, как обстоят дела в личной жизни Софьи. И Софья могла бы подвесить интригу, оставив Вересковой пространство для фантазии, однако играть в эти игры — скучно и бесполезно. — Студентка, — отзывается Софья, не отвлекаясь от телефона. — Привлекательная? Верескова хочет вывести Софью из равновесия, чтобы добиться от нее хоть какой-то реакции — негодования или, может, смущения — однако вместо этого Софья на секунду отрывает взгляд от экрана, чтобы ответить односложно и обезоруживающе — так, чтобы было невозможно понять, правда ли она так считает, либо же только шутит. — Чертовски. Справедливости ради, Софья никогда не обсуждала своих студенток с такой неэтичной стороны. Но, если уж быть откровенной, то с эстетической точки зрения Даша бесспорно привлекательна — надо быть слепым, чтобы этого не отметить. Фарфоровая кукольность в ее внешности сочетается с драматической резкостью черт: большие карие глаза и высокие скулы, аккуратный нос и пухлые губы; подвижная мимика делает ее обаятельной и живой; прямая линия рта в спокойном состоянии придает ее лицу не безмятежный, но трогательно-печальный вид. И все же очаровательных женщин достаточно много, и пускай Софья фиксирует их красоту, она не придает этому особого значения. Само влечение у нее способны вызывать только те, к кому она испытывает романтическую привязанность, а к Даше она ее, слава Богу, не испытывает. даша вдовина: заметано. я поищу еще в тексте небольшие детали, которые нужно осовременить, но там все равно есть монологи, которые будут звучать слишком пафосно на сцене. даже если мы в целом не меняем оригинал, что-то все равно нужно откорректировать. я за это браться не буду, мне опыта не хватает Софья Вербицкая: Разумеется. Не напрягайтесь слишком сильно, Дарья, отдохните. Оставьте мне хоть что-нибудь, не отнимайте у меня хлеб — Замути с ней, — не унимается Верескова, продолжая подливать масла в огонь. — Уверена, что такая интрижка сорвет тебе крышу. Запретные отношения, риск разоблачения… Очень театральный роман выйдет. — Непременно. даша вдовина: поздно спохватились, я уже на ваше место мечу ;) Улыбка на лице Софьи становится увереннее, и Верескова вздыхает, понимая, что не может завладеть ее вниманием. — К слову, Сонь, для меня это не «недоразумение, оставшееся в прошлом». Я просто надеялась выйти из этого состояния враждебности, вот и всё. Мне жаль, что я поступила так с тобой. Ты заслуживаешь лучшего, — говорит она тихо, допивая матчу и вставая со стула. Софья не верит в то, что Вересковой действительно жаль: если бы та оказалась в том периоде снова, она бы совершила тот же самый выбор. — Я знаю, что заслуживаю лучшего, — спокойно произносит она, откладывая телефон на стол. Пересекись они пару лет назад, эта встреча ударила бы по Софье. Тогда она все еще воспринимала Верескову как «своего» человека, и потому Софья была бы вынуждена навязывать себе ощущение непреодолимой дистанции. Сердце бы плакало: «Это моя Ника», и Софье пришлось бы повторять себе: «Не твоя, не твоя, не твоя. Чужая». Теперь ей все равно, и это равнодушие приятно. — В мае я буду участвовать в театральном фестивале в Питере, буду спикером в одном проекте. Приезжай, привози своих студентов. Не думай, что я «зазвездилась» или что-то в этом роде. Новость о том, что Верескова примет участие в фестивале, неприятно удивляет Софью. Во-первых, она не понимает, какие советы та может дать молодым актерам и актрисам. Спите с богачами, если иначе не получается завоевать известность? Разрушайте отношения с искренне любящим вас человеком, если появляется возможность связаться с кем-то перспективнее? Верескова, конечно, не относится к бездарностям, но все-таки слышать слова об упорном труде от той, кто в конечном счете выбрал путь наименьшего сопротивления и пришел к успеху за одну ночь — смешно. Во-вторых, Софья и Лева ездят в Санкт-Петербург каждые майские праздники с группой инициативных студентов, чтобы посетить мастер-классы и лекции по актерскому мастерству, пообщаться с питерскими педагогами, встретиться с другими такими же театралами, сходить на спектакли «не для всех» и просто укрепить коллектив. То, что Верескова будет участвовать в одном из мероприятий — а Софья знает, что это должно быть крупное мероприятие с кучей приглашенных гостей, потому что заранее озадачилась вопросом культурной программы — становится очень нехорошим открытием. Когда Лева узнает об этом, он гарантировано будет настаивать на первом ряду, чтобы рассмотреть поближе ту самую, как он выразился, «бывшую актрисульку». Разумеется, Лева будет уговаривать Софью присоединиться к нему. Он от таких ситуаций впадает в неописуемый восторг: как минимум, его, посвященного в правду, развлекут речи Вересковой про «тяжелый путь к успеху». Софья даже на сто процентов уверена, что Лева в какой-то момент не выдержит и разразится смехом. Господи, это будет ужасно. — Приму к сведению. даша вдовина: ЗАЦЕНИТЕ КАК Я РЕПЛИКУ ФЕКЛУШИ ИЗМЕНИЛА даша вдовина: извините, что капсом даша вдовина: «Говорят, такие страны есть, милая девушка, где правителей всё меняют, как перчатки, каждый сколько-то лет — и весь народ голосует, а кто за кого — один бог ведает. И живут они, милая, без царя в голове, всё у них как-то шатко да неуверенно. А у нас, слава Богу, всё прочно: правитель у нас один, мудрый, давно сидит, народ его любит — порядок есть. А там, милая, что творится: и мужики на мужиках женятся, и суд у них по закону, а не по совести» Пока Софья читает откорректированный текст Даши, Верескова прощается, надевает пальто и уходит. Возле дверей кофейни ее догоняют фанаты, которые, по всей видимости, все это время смиренно ждали, когда та освободится. Софья же не обращает на это никакого внимания, слишком увлеченная чужим сообщением. Поведение Даши удивительно. Признаться честно, Софья предполагала, что появление Даши в ряду ее студентов станет новым поводом для головной боли. Однако, вопреки ее опасениям, Вдовина не только не стала причиной мигреней, но и, ко всему прочему, приняла роль той, кто от мигреней спасает. Софья Вербицкая: Мне нравится. Отлично придумали даша вдовина: спасибо! можете завтра освобождать рабочее место, я его занимаю. наслаждайтесь остатком вечера, дорогая Софья Павловна >:) Софья тихо смеется, набирая ответ. Софья Вербицкая: Обойдетесь, дорогая Дарья. Ивану Ильичу скажу, что мне никто со сценарием не помогал. Может быть, даже пожалуюсь ему на вас После короткого, но неприятного диалога с Вересковой, обычная переписка с Дашей заставляет расслабиться. В том, что Вдовина ей помогает, Софья не должна находить ничего поразительного: инициативные студенты существовали всегда, да и к тому же это Даша была той, кто сильнее всех хотел модернизировать «Грозу». (А еще Даша желает впечатлить ее и не скрывает этого). Владеют ли той более личные и глубинные мотивы — непонятно, потому что Даша, при всей своей показной открытости, является человеком сложным. Так как играет она всегда, довольно затруднительно сказать, где заканчивается бесцельная кокетливость и начинается настоящая симпатия. Если Дашины чувства выходят за грани банального уважения к педагогу, стоит задуматься и сделать шаг назад. Вовсе не потому, что Софья боится искушения — это глупости, она не поддается на провокации — а из-за того, что у нее нет желания тешить надеждами свою студентку: Софья не из тех, кто упивается чужим вниманием, манипулирует влюбленными людьми и нарочно устраивает им эмоциональные качели. Если же все нормально и Даша не питает к Софье никакого романтического интереса, можно отложить мигрень на еще какое-то время. Однако интуиция подсказывает Софье, что буря все-таки грянет.