ее небесное тело

***

Вопреки общей тенденции к увеличению энтропии, Вселенная проявляет удивительную способность к созданию сложных структур, используя доступную энергию. Гравитация, звездные процессы и самоорганизация материи приводят к формированию атомов, галактик и даже живых организмов. Этот процесс можно рассматривать как стремление Вселенной к организации, красоте и, возможно, к созданию условий для возникновения чего-то большего, чем просто хаос.

***

Даша и Никита курят возле ГИТИСа, пребывая в совершенно разных настроениях. Никита показушно зарывает руку в кудряшках и затягивается, вероятно, предполагая, что со стороны он выглядит невероятно сексуально. Даша даже думает, что в этот момент он представляет себя героем черно-белого кино и что сейчас в его голове играет нечто вроде «Take Me To Church» от «Hozier». Никита расслаблен и безмятежен, не отягощен ни одним обязательством и просто от себя тащится. Даша, напротив, путается в миллионе планов и идей, курит резко и отрывисто, небольшими затяжками, внутренне закипая из-за того, что Никита сыграет в спектакле большую роль. Они с Софьей Павловной собирают сценарий кропотливо, как мозаику, в то время как Никита не придает грядущему показу никакого значения. — Никаких отработок, прикинь? Мне Вербицкая сказала, чтобы я ходил на все репетиции и хорошо работал, и на этом все. Повезло, что ее так напрягли с «Грозой», — Никита тушит бычок носком кроссовок и кидает его куда-то в сторону. — Хотя я бы все равно на отработки не ходил. Только начала у нас вести и уже права качает. Не дохуя ли, спрашивается, чести? Я понимаю, если бы она из себя хоть что-то представляла, но она просто училка. Даша хочет прислонить свою тлеющую сигарету к смазливому лицу Степанова, вжимая ее в его мерзкие скулы со всей силы. — Во-первых, я тоже помогаю Софье Павловне со сценарием, и меня злит, что тебе похуй. Если хотел первостепенную мужскую роль, то, будь так добр, прекращай ебланить, — говорит она четко и раздраженно. — Во-вторых, тебя просто бесит, что она не целует тебя в жопу, как это делают другие из-за твоего охуительно важного папашки. Степанов присвистывает, опираясь плечом о стену. — Ты чего нервная-то такая, Дашуль? С наркоты, что ли, слезла? — ухмыляется он. — Не тебе про моего богатого папашку рассказывать, и про ебланство рассуждать тоже не тебе. Я тебя знаю. Месяц еще почтишь своим присутствием ГИТИС, а потом пропадешь. Продолжай торчать, Дашуль — без допинга стервой становишься. — Ты вообще, что ли, охуел? — спрашивает Даша с ядовитой злостью, швыряя окурок в мусорку. — Извинись сейчас же. — А не то что? — мерзко улыбается он. Никита не воспринимает Дашины слова всерьез и даже не выглядит задетым. Ему кажется, что их перепалки — это лишь прелюдия к сексу. И тогда она делает шаг вперед и с силой оттягивает волосы Степанова, пренебрегая личными границами и наклоняясь к нему близко-близко. — Я могу предоставить тебе гребаный список того, какими способами я разрушу твою жизнь, — говорит она тихо и яростно, с каждым словом усиливая хватку на кудряшках Степанова. — Если твой папаша узнает, что ты балуешься наркотиками, он лишит тебя денег, и ты вылетишь отсюда со свистом. Я не побоюсь «разоблачения» в случае чего. Даже если меня лишат денег, я останусь в ГИТИСе, и ты убедишься, что держат меня здесь из-за таланта. Смекаешь? — судя по рваному вдоху Степанова, ему больно от Дашиных действий, однако он все равно выдавливает гаденькую улыбку. Он отбрасывает Дашину руку в сторону только сейчас, хотя мог бы сделать это сразу. — Ты чокнутая, — смеется он, позабавленный ее дерзкой выходкой. Дашу можно либо обожать, либо ненавидеть, и он относится к первому типу людей. Степанов ее хочет, ему нравится ее хаотичность и необузданность, и она об этом знает. — Надо же, как котенка взяла меня за шкирку. Ну, ладно, приношу тебе свои глубочайшие извинения. Раз тебе так важен этот утренник в детском саду, я буду ходить на репетиции. Не кипятись. Может быть, некоторое время назад, если бы Степанов так легко пошел на уступки после Дашиной угрозы, она бы ответила ему игриво-насмешливо, нечто в духе: «Хороший мальчик», как послушному песику. Однако сейчас у Даши не возникает никакого желания быть с ним такой. Слишком уж сильно ее задели его слова про Софью Павловну. Вообще, по правде говоря, если бы не влюбленность в нее, Даша бы и не вышла из себя. Год назад она бы точно не схватила его за волосы. Раньше Даша и сама могла пренебрежительно отзываться о преподавателях, и ее комментарии были похожи на комментарии Степанова — чего только стоят ее возмущения их прошлым педагогом по сценической речи. Сейчас в ее поведении наблюдается некий прогресс, в то время как Степанов остается на прежнем уровне. — К черту. Катись к черту.

***

Весь апрель проходит монотонно и однообразно: Даша ходит на все пары, сидит на репетициях до последнего, после учебы возвращается домой, готовит домашнее задание и обсуждает в беседе детали сценария. С Митей она старается не пересекаться, потому что делиться с ним своей влюбленностью Даша не собирается. Она больше не зовет его гулять, а он не напрашивается на совместное времяпрепровождение и покорно принимает новые правила игры. Даша нарочно изолируется от окружающих, ныряя с головой в театральные заботы. С Софьей Павловной она не флиртует и пишет ей исключительно по делу, толком не понимая, ради чего она это делает: то ли из-за того, что это разумно и правильно, то ли из-за того, что эта стратегия кажется оптимальной для завоевания Вербицкой. С Понедельника Апреля их отношения не претерпевают никаких изменений, застывая в затяжной, почти мучительной стадии вежливого безразличия. В буднях Даши и ее новой повседневности Софья Павловна находится поблизости, но не рядом. Она мельтешит перед глазами, как чертов солнечный зайчик, который прыгает по стенам и потолку, но который никогда не удастся поймать. Запретный плод до одури сладок. Софья Павловна посещает Дашины сны каждую ночь, без спроса и приглашения: в привычном деловом костюме, в домашней футболке или в полном отсутствии одежды. Это похоже на помешательство. Даша надеется на то, что поездка на майские праздники в Санкт-Петербург что-нибудь изменит, и поезд метро, который стоит на месте, хотя бы доберется до первой станции. Они проведут там три дня. С одной стороны, это ничтожно мало, потому что таким кратковременным сближением невозможно насытиться, но, с другой стороны… Они будут спать в одном отеле, вместе завтракать и гулять по улочкам Петербурга. Три дня — это, конечно же, «недостаточно», однако для Даши в этом «недостаточно» скрывается множество потенциальных «если». Если Софья Павловна окажется в хорошем настроении. Если группа случайно разделится. Если Вселенная будет милостива. Даша собирается выжать из этих трех дней самый максимум, потому что это — настоящий шанс, а дальше только затишье, затишье, затишье. Их небольшая группа инициативных студентов из десяти человек выезжает из Москвы вечером. Софья Павловна достает из шоппера сборник рассказов Чехова, пока Лев Александрович играет в свой любимый «Homescapes». Даша догадывается, по какой причине спустя некоторое время он раздраженно откладывает телефон и поворачивается к Софье Павловне, чтобы завлечь ту в беседу. Даша не слышит, о чем они говорят, и втыкает «AirPods» в уши. — Давай от мелюзги освободимся и пойдем пить. В «Восходе» должен быть лобби-бар на первом этаже. Даже идти далеко не надо, — предлагает Лева. — Мы в прошлый раз приехали в девять вечера, а в десять ты уже спала. Пора что-то менять. — Мне совсем не хочется пить, — Софья прикрывает книгу, понимая, что Лева не даст ей почитать. — А тебе завтра жить не захочется, когда придется встать в восемь утра с похмельем. Лева удрученно вздыхает. — Я как будто с мамой поехал на отдых. — Ешь свою кашу и не жалуйся. У всех педагоги по танцу, как педагоги по танцу, а у меня наказание какое-то. Отель «Восход», в который они заселяются по прибытии, выглядит уставшим и выдохшимся. Даше он напоминает провинциальную актрису на пятом десятке, продолжающую грезить о главной роли. Он будто застывает во времени, оставшись в советской эпохе и даже не стесняясь этого. В глаза бросаются бордовый ковролин, прожженный кое-где сигаретами; громадные пыльные люстры под потолком; тяжелые бархатные портьеры, плохо закрывающиеся окна; кожаные диваны с трещинами; растения в горшках, пережившие, кажется, не только перестройку, но и саму необходимость в уходе. На ресепшене пахнет старым деревом и чем-то сладковатым и удушливым, похожим на одеколон «Красная Москва». — Клянусь, я только что увидела, как призрак Ленина зашел в лифт, — не выдерживает Даша и все-таки саркастично комментирует атмосферу «Восхода». Для нее, привыкшей останавливаться в исключительно пятизвездочных отелях, вся эта эстетика кажется ужасно чуждой и неуютной. Пока Софья Павловна стоит у ресепшена, Лев Александрович закатывает глаза и подходит к Даше. — Все, началось знаменитое «Вдовинское нытье». Долго держалась. Я думал, ты уже в поезде начнешь возмущаться из-за того, что кресла без массажа и подогрева. Даша фыркает. Дорога ее нисколько не вымотала, и поэтому она с радостью вступает в словесный поединок со Львом Александровичем. — Вы на свой счет мои слова приняли, потому что сами этот отель в сороковых строили? — Ну, смейся-смейся, зумерская душонка. Мое поколение отели строило, а ты, свербигузка, только глазки умеешь строить. Даша уже готова стрельнуть ответной колкостью, когда Софья Павловна отворачивается от стойки регистрации и произносит: — Коллеги, вы не могли бы ненадолго отложить софистические диспуты и подойти сюда с паспортами? Номер, который достается Даше, выглядит таким же унылым, как и холл «Восхода». В то время как другие студенты заселяются в комнаты по двое, Даша предпочитает гордое и просторное одиночество: она и так поселяется в этом Дворце Советов вместе со всеми, а не бронирует современные апартаменты со всеми удобствами. Она может вытерпеть гостиничную затхлость, чтобы быть ближе к Софье Павловне, но спать на одноместной кровати — это уже перебор. Ковролин под ее ногами — того же бордового цвета, что и в коридоре, покрыт множеством пятен загадочного происхождения. Пара кресел, обитых изношенной кожей, стоят возле круглого столика, словно немые свидетели многих бесед и еще больших часов тишины. Свет в номере тусклый и желтый, создающий ощущение вечного вечера, вне зависимости от времени суток. На тумбе возле большой скрипучей кровати стоит потасканный светильник с нелепым абажуром. Даша не из брезгливых, и все-таки эта комната вызывает у нее отвращение. Она с трудом распахивает большое окно, чтобы впустить в этот мавзолей жизнь.

***

Другие студенты решают прогуляться по ночному Петербургу, исследуя бары и клубы, но у Даши появляется куда более заманчивая идея. Она знает места на Думской, где можно без лишних проблем достать наркотики: там, в липком свете неоновых вывесок, пьяном смехе и табачном запахе, даже не приходится искать нужных людей — они находят тебя сами. Ей кажется, что сегодняшняя ночь — отличный повод для того, чтобы закончить свой небольшой перерыв от веществ. Даша приехала сюда, чтобы отдыхать, и она не может упустить возможность отключить голову — особенно здесь, в этом гадком пыльном отеле, где так не хватает неба, усыпанного алмазами. В половину двенадцатого Даша спускается обратно в холл. К этому времени «Восход» окончательно вымирает: ресепшен пуст, в лобби-баре никого нет, и во всем здании царит абсолютная, зловещая тишина. По окончании поездки Даша обязательно оставит отзыв: «Советую переименоваться в "Закат"». Даша выходит на улицу и замирает. Софья Павловна сидит на скамейке возле отеля и курит: ее светлые волосы распущены и в тусклом свете уличного фонаря кажутся почти белыми. Теперь на ней другая одежда: в поезде она была в рубашке и кремовых кюлотах, а сейчас она в свободных джинсах и серой толстовке без принта. Курит Софья Павловна медленно, с какой-то театральной точностью, как если бы каждая затяжка имела свой сакральный смысл. Это слишком. Дашино сердце сжимается, как резиновый мяч в детской ладони. От внешней строгости Софьи Павловны не остается и следа, и сейчас она выглядит не как преподавательница, а как студентка — юная, красивая и одинокая. Такая она — уже не «Вербицкая» и даже не «Софья Павловна». Это Сонечка — чистая и мягкая; хрупкая, как засушенные цветы. К такой прикоснешься — не со страстью и вожделением, а с трепетом — и она исчезнет, растает, как мартовский снег. Даша какое-то время просто смотрит на нее, не решаясь подойти: впервые в ее голове рождается страшная мысль, что Даша ее не достойна. И кажется Софья Павловна такой далекой и недостижимой не потому, что между ними есть разница в возрасте и социальном статусе, а потому что над Дашей — грех, она — воплощение дна человеческой жизни, выползла из своего номера, чтобы обдолбаться, пока Софья Павловна сидит здесь совсем одна, о чем-то думает и впитывает в себя Петербургскую ночь. Даша не может остаться рядом. Не может беззаботно подсесть и начать говорить глупости, прервать меланхоличное молчание, в котором истины больше, чем в любом Дашином слове. Ей бы, по-хорошему, либо вернуться в затхлый гостиничный склеп, либо продолжить свой путь к наркотическому забвению, но только не марать собой Сонечку. Софья Павловна, наконец, переводит взгляд на Дашу — растерянную, растрепанную, с осыпавшейся тушью и в большой черной кожаной куртке, накинутой поверх белого топа. Весь Дашин вид — острое «я-не-знаю-куда-себя-деть», и, наверное, Софья Павловна это считывает — слишком уж пристально смотрит, даже слегка соболезнующе. — Присаживайтесь, не стесняйтесь, я не кусаюсь, — говорит мягко, но без улыбки, и освобождает соседнее место, стряхивая сигаретный пепел на асфальт. Даша только и может, что сделать шаг вперед и покачать головой. — Не знаю, куда вы собрались, но здесь вам будет сохраннее. Софья не из тех, кто настаивает, особенно когда дело касается ее общества — особенно, когда приходится свое общество предлагать студентам, — однако она чувствует, что Дашу надо остановить. Просто по Даше видно, что она задумала нечто Нехорошее: по ее лихорадочному взгляду и слегка подрагивающим рукам. «Что-то здесь не так», — вопит интуиция, и Софья не уверена, что хочет знать ответ на этот вопрос. — Я постою, — бормочет Даша и тоже выуживает из кармана сигареты, — где Лев Александрович? На кого он вас тут оставил? — спрашивает она, снова наталкиваясь на размышления, встречаются ли эти двое. — Без понятия, — многозначительно произносит Софья Павловна и протягивает Даше зажигалку. Даша забирает ее, стараясь при этом случайно не дотронуться до Софьи Павловны. Та, в свою очередь, это замечает, и с легкой улыбкой интересуется: — а чего вы меня вдруг стали бояться? Угрожающе выгляжу? Даша поджигает сигарету и вместо ответа садится на скамейку рядом с Софьей Павловной. Это сделать гораздо проще, чем объяснить дурацкую идею «о грязи и чистоте». Даша вспоминает Митины слова о том, что он чувствует себя не достойным того, чтобы заходить в храм, поэтому он ошивается на его территории, и только. Тогда ей показалось это глупым и инфантильным, но сейчас она понимает. Митя все-таки не настолько наивный дурачок, как ей чудилось. Может быть, по возвращении в Москву ей стоит обсудить с ним ее влюбленность. «А какой смысл тебе верить, если ты продолжаешь заниматься тем же, чем и занимался, прекрасно зная, что твоему Богу это не нравится и в рай ты не попадешь?» «А какой смысл тебе, Дашенька, любить, если ты собираешься продолжить торчать, несмотря на то, что Софья Павловна будет в ужасе, и с ней тебе ничего и никогда не светит?» — Совсем на вас лица нет, — говорит Софья Павловна, забирая зажигалку и отводя от Даши взгляд. Время близится к полуночи, но небо еще не до конца потемнело. Солнце давно село, однако город не может окончательно погрузиться в темноту, словно застрял во времени, между двумя вдохами — вечер прошел, а ночь не началась. Фонари на улице горят лениво, и их золотистый свет ложится пятнами на мокрые камни мостовой, придавая всему легкий блеск. Ветви деревьев медленно колышутся от ветра, отбрасывая на асфальт длинные тени. Пахнет прохладой, сыростью и табаком. Даше паршиво, потому что счастье не может длиться вечно. Первые симптомы надвигающейся беспросветной тоски всегда одинаковы, но Даша всякий раз надеется, что в этот раз она не упадет в черную дыру своего отчаяния. Все, как обычно, начинается с сонливости и невозможности выспаться, как следует, хотя в своем «хорошем эпизоде» Даша может ограничиться двумя часами дремоты и чувствовать себя бодрой. Далее, как разрастающийся снежный ком, эйфория затухает, появляются резкие всплески беспричинной грусти посреди дня, и Дашу все чаще и чаще начинают одолевать сомнения и самокритика. Она замечает эти «звоночки», потому что не замечать их не получается: сначала ее радужную, наполненную Солнцем действительность касается легкая изморось; затем начинается дождь; потом ее сырую реальность накрывает ливнем. Дальше — Всемирный потоп. Лишь бы только пронесло в этот раз. Лишь бы только этот наплыв грусти и осознания собственной ничтожности стал проснувшимся голосом совести, а не предвестником «паршивого эпизода». — Маски на мне нет, а не лица, — отвечает Даша и затягивается. Софья Павловна не ожидала этих слов. Она заинтересованно поворачивается к Даше, держа сигарету возле губ. Их колени соприкасаются, и это вызывает в Даше нечто, чему пока не придумали название — не смущение и не желание, а что-то более сложное, почти тревожное. Какое-то тянущее напряжение; ощущение, что так нельзя, так неправильно. Слишком близко. Вызвано ли это чувство внезапной рефлексией или избегающим типом привязанности, в который Даша не верит, она не знает. — Да? И какая же вы, без маски? — спрашивает Софья Павловна, не скрывая своего любопытства. Даша неожиданно улыбается — как-то ломано и болезненно, потому что в уме всплывает разочарованное лицо Мити, когда тот понял, что Даша, без всего этого налета из флирта, дерзости, показной уверенности — полая внутри. Говорят, мол, «ни гроша за душой», а у Даши, по его мнению, за грошом души никакой и нет. Какая она без маски? Митя видит в ней совершенное «ничего». Сейчас Даша отчетливо различает в себе «всё». Потому что если «ничего» — это отсутствие всего определенного, то в потенциале оно может быть всем. Не оформленным, не пойманным, не обозначенным, но способным принять любую форму. Даша зыбкая и живая. Слишком непостоянная, чтобы быть чем-то одним, и слишком полная, чтобы быть ничем. В ней нет стабильности, но есть движение и потенция. Она не цельная. Она бесконечная. — Без маски я хаос, — говорит Даша тихо и выпускает дым изо рта. Софья Павловна молчит несколько секунд, пристально рассматривая Дашу, а затем тушит сигарету и кладет ее в пустую пачку «Chapman». — Вы читали Хайдеггера? — спрашивает Софья Павловна, и Даша качает головой. — Согласно его философии, хаос не осознает, что он такое; он просто существует. Вы же, когда находитесь «без маски», себя осознаете. Знаете, кем вы становитесь, заявляя о том, что вы — это хаос? Даша медленно моргает. Наталья Степановна пыталась анализировать ее, используя избитые психологические термины, разложить каждую ее бессвязную мысль по полочкам, и это выводило из себя. Софья Павловна оперирует странными философскими понятиями, и это не напоминает пресловутый «разбор по частям». Это скорее процесс собирания. Наталья Степановна старалась найти объяснения. Софья Павловна же ищет смысл. — Кем я становлюсь? — Человеком, — улыбается Софья Павловна. — Если следовать терминологии Хайдеггера, то мы, люди, находимся в точке «присутствия», где бытие и ничто встречаются. Разве не здорово? Даша пожимает плечами, потому что ей всегда казалось, что быть человеком — скучно, и любить человека — тоже. Слишком много предсказуемости, слишком мало величия. Ей хочется быть тем, что не вмещается в слово «человек». Да и разве сама Софья Павловна, даже в этом простом сером худи, относится к людям? Она, размышляющая о бытии, ничто и точке присутствия — разве она может принадлежать к реальности, где платят за коммуналку и ругаются на завышенные цены? Разве она, говорящая о Хайдеггере с такой интонацией, будто лично пила с ним кофе в каком-то межпространстве, способна быть просто женщиной? Такой же, как и те, в метро — те, что являются частью худшей версии этого мира, с тяжелыми сумками, глупыми дилеммами и безразличием ко всему, кроме ближайшей остановки. Да не может она, такая невозмутимо-всезнающая, быть всего лишь человеком. — Человек — это очень мало, — отвечает Даша, и Софья Павловна оживленно качает головой. — Нет, что вы. «Это — огромно. В этом — все начала и концы… Все — в человеке, все для человека. Существует только человек, все же остальное — дело его рук и его мозга». — Ну, когда вы так говорите… Это звучит гордо, — сдается Даша и гасит свою сигарету. Софья Павловна протягивает ей пустую пачку «Chapman», так как поблизости нет урн и выкинуть окурки некуда. — Хотя мне все еще не очень верится, что вы осознанно причисляете себя к людям, которых, помимо вас, еще несколько миллиардов таких же. Скажите что-нибудь на человеческом? Уголки губ Софьи Павловны снова тянутся вверх, но на этот раз это не ее обычная умеренная полуулыбка — это улыбка живая, искренняя, полноценная. — На кухне у меня есть ложка, которой я не пользуюсь — просто не люблю ее. Хотя это обычная ложка, вроде бы, — рассказывает Сонечка, а не Софья Павловна. — Я всегда покупаю бананы и почти никогда не успеваю их съесть вовремя, поэтому они просто лежат и чернеют. Я держу в ящике клубок проводов от гаджетов, которых уже давно не существует. Все время думаю: «А вдруг пригодится?» И, Господи, — Сонечка тихо посмеивается, — у меня есть привычка ставить будильник на «красивое» время, вроде «7:07». Достаточно человечно? В этот момент Даша впервые замечает: у Софьи Павловны есть морщинки у глаз. Совсем мелкие, но они есть — и от этого ее лицо вдруг перестает казаться совершенным и внеземным. Оно становится очень реальным: не портретом, не иконой и не абстрактным образом, не мраморной скульптурой Юноны. И от слов Софьи Павловны, от ее раскрывшейся «приземленности», Даша испытывает еще большее тепло, потому что за этой уязвимостью, чудаковатостью, простотой, смешанной со сложностью, стоит Человек. И это почему-то впечатляет. Неожиданно, дышать становится легче, и Даша больше не чувствует себя «грязной» по сравнению с Софьей Павловной — не из-за того, что сама внезапно стала чище, а потому что поняла, что богов, в общем-то, не существует. Даша имеет право сидеть рядом с Софьей Павловной, не клеймя себя фразами «достойна» и «недостойна». Проблематичность — никакой не приговор. Даша же выбрала остаться здесь и беседовать о бытии и человеческих слабостях, а не валяется сейчас где-то под ЛСД. Значит, не все потеряно? Они ведь, чисто теоретически, если даже не находятся на одном уровне, то в будущем вполне могут находиться? — Ваш ход, Дарья. Расскажите, почему вы человек. Софье Павловне и вправду интересно. Ей хочется узнать побольше о самой тривиальной, самой обыденной части Даши, и это обезоруживает. — Я люблю «Битву экстрасенсов», хотя понимаю, что там снимаются актеры, и это все не по-настоящему, — признается Даша и достает из пачки две сигареты, делясь одной из них с Софьей Павловной. — И даже болею за некоторых участников… Еще, когда я плачу, я либо иду к зеркалу, либо открываю фронталку на телефоне, чтобы проверить, как это выглядит со стороны, — Софья Павловна внимательно слушает, затягиваясь. — И еще мне хочется, чтобы вы называли меня «Даша», а не «Дарья». Ну, какая из меня «Дарья», честное слово. Взгляд Софьи Павловны становится теплее и, вместе с этим, как будто лукавее. — Могли бы и сразу мне сказать, Даша. Чего вы молчали так долго? Даша пожимает плечами: — Ну, сначала меня забавляла эта звенящая официальность. Давайте покажу. Она поднимается со скамейки, вставая перед Софьей Павловной — с прямой спиной и чуть вздернув подбородок, словно примеряя на себя ее осанку, ее манеру держаться, ее идеальную невозмутимость. Даша даже смотреть пытается по-другому: этим долгим, спокойным, чуть насмешливым взглядом исподлобья, будто сканируя Софью Павловну и сохраняя при этом неподвижное выражение лица. В ее пальцах продолжает тлеть сигарета. — Неплохо, Дарья, — имитирует Даша размеренный тон Софьи Павловны. — Здорово, что вы научились делать паузы. Только не забывайте, что важность пауз состоит не в том, чтобы казаться загадочной, а в том, чтобы прочувствовать момент. Вы же, Дарья, их выдерживаете для того, чтобы зритель сидел в ожидании чего-то значительного. Даша думает, что после этого небольшого выступления Софья Павловна, как минимум, улыбнется, но вместо этого она хмурится и скрещивает руки на груди. — Ну, конечно. Разумеется. Давайте превратим стихотворение в минуту молчания, — отвечает она Дашиным тоном, делая свой голос звонче и раздраженнее, а затем игриво склоняет голову вбок, отчего Даша выходит из своей роли и смеется, настолько это на нее похоже. — Софья Павловна, может я лучше просто многозначительно заткнусь? Даша не знает, как Софье Павловне удается настолько точно передать ее типичные интонацию и мимику, но этот вопрос — прямое попадание в цель, и смех Даши становится громче, разносясь по ночной улице. Софья Павловна не скрывает своей реакции и довольно улыбается — ей нравится, что она смогла вывести Дашу из ее странной меланхолии. — Так и знала, что мое «неплохо» однажды всплывет в диалоге с вами. Я была уверена, что вы так просто от него не отстанете. — Справедливости ради, тогда я прочитала круче всех в группе. — Справедливости ради, вы могли и лучше, — в тон Даше отвечает Софья Павловна и встает со скамейки. Даша понимает, что сейчас они разойдутся спать, и от этого ее сердце ноет, ноет, ноет. Если бы только можно было попросить Софью Павловну задержаться на лишние несколько минут, но у Даши нет никакого предлога для своей просьбы. Интересно, утро снова наденет на них маски, удваивая дистанцию? Ночью легче быть откровенным, потому что усталость по завершении дня заставляет опустить привычные барьеры, а отсутствие света создает некий эффект исповедальни. В темноте быть человеком не так страшно. — Я пойду спать. Вы тоже отменяйте свои запланированные злоключения и ложитесь. Завтра рано вставать, — Софья Павловна произносит это как безобидный дружеский совет, главный посыл которого — «уже поздно, лучше бы вам выспаться», однако Даша улавливает в нем что-то еще. Может быть, ей это только кажется, но Даше чудится в словах Софьи Павловны именно призыв не совершать рискованных глупостей. — Доброй ночи, Даша. — Вам того же, Софья Павловна.

***

Ресторанчик «Восхода» представляет собой большое помещение с высокими потолками, покрытыми лепниной, и циррозно-желтыми стенами, на которых висят рамы с выцветшими пейзажами. В углу стоит рояль, накрытый кружевной салфеткой; вдоль дальней стены — линия шведского стола с подогреваемыми металлическими лотками, возле которых уже толпятся немногочисленные гости — в основном, пенсионеры. Даша чувствует запах каши, омлета, жареных сосисок, растворимого кофе и яиц, и от этого сомнительного разнообразия ароматов ее мутит. Аппетита у нее совсем нет. Ночью она долго не может уснуть и ворочается в постели, прокручивая в уме их диалог с Софьей Павловной и задаваясь вопросом: неужели их табачно-философская беседа важна только для нее? Неужели Софья Павловна и с другими своими студентами обсуждает Хайдеггера и привычку ставить будильник на «красивое время»? Это ведь для Даши Софья Павловна — особенная, Человек-С-Заглавной-Буквы, а у самой Софьи Павловны таких людишек, как Даша, полным полно. Даша смотрит на то, как Лев Александрович и Софья Павловна одновременно заходят в зал и останавливаются возле маленького круглого столика на двоих персон. Лев Александрович по-джентельменски отодвигает для Софьи Павловны стул, она что-то коротко говорит ему, и он уходит. Встретившись с Дашей взглядом, Софья Павловна сдержанно кивает в знак приветствия. Даже не выдавливает свою фирменную полуулыбку. Просто, блять, замечательно. Лева возвращается к их столику два раза: в первый раз — с двумя чашками кофе, второй — с тарелкой омлета и порцией сырников. — Как же я вчера надрался, — делится с Софьей Лева, делая глоток американо. — В баре такую даму встретил, просто загляденье. У нее фамилия еще такая смешная, то ли Ложкина, то ли Вилкова. Я ей представился, говорю, зови меня Бородинский. У нас с тобой, дорогая, настоящий шведский стол получается, — Лева прерывается на то, чтобы отправить в рот омлет. — И вот сидим мы с ней, и она начинает ко мне неприкрыто клеиться. А я, дубина пьяная, почему-то решил ей про «Макбета» Бутусова рассказывать. Она мне в лоб уже предлагает: «Поехали ко мне», а я отвечаю, мол, «Да подожди, я ж только начал». Ну не дебил ли? Софья смеется, слушая о Левиных неудачных похождениях. Краем глаза она отмечает, что Даша на них пялится, и Софья может представить, как они с Левой выглядят со стороны. Чего Софья понять не может, так это того, испытывает ли к ней Даша романтический интерес или нет. — Там дальше еще нелепее. Дама эта уходит, и ко мне за барную стойку подсаживается какой-то мужик. Я подумал, что тоже неплохо. Мне так, сука, про Бутусова говорить хотелось, что я уже забыл, что я себе спутницу на ночь искал. У мужика этого фамилия еще смешнее, прям идиотская какая-то, на «Г». Я даже каламбура никакого придумать не смог, а я люблю остроумием щегольнуть. И меня это так расстроило, прям до глубины души. Ну, я плюнул и уехал, — Лева отпивает кофе. — А ты как ночь провела? Без задних ног? — Практически. Но до этого со Вдовиной на улице курили. Так странно… — Софья задумывается, накалывая сырник на вилку. — Блять, вот у Вдовиной — отличная фамилия, целое раздолье для шуток. Я бы при знакомстве в баре точно смог бы впечатление произвести, — начинает Лева, потому что тема упущенной возможности каламбура, по всей видимости, его все еще не отпускает. Затем он будто приходит в себя и подозрительно щурится. — В смысле «странно»? — Я не знаю. Она выглядела потерянной, а потом мы разговорились и… Не было ничего «из ряда вон», но сама атмосфера и все в совокупности… — Софья почему-то чувствует себя слегка смущенной, рассказывая об этом. Она переходит на шепот, придвигаясь к Леве ближе. — Как ты думаешь, существует ли вероятность, что Вдовина смотрит на меня… несколько по-особенному? Лева не кажется удивленным. Он не подвергает слова Софьи сомнениям и не задает лишних вопросов, но при этом втягивается в авантюру молниеносно. — Сейчас проверим, — говорит он с азартом, невзирая на тихий и рьяный протест Софьи. Он поворачивается в сторону Даши, сталкиваясь с ее интенсивным взглядом, и жестом подзывает ее к себе. — Ты мне глазищами своими дыру в спине прожгла, — говорит он Вдовиной, и Софье хочется по-детски закрыть лицо руками. И все-таки она смотрит. Смотрит на Дашу, сладко пахнущую вишневыми духами и уже накрашенную, в черных джинсовых шортах и темно-серой футболке с открытыми плечами. В ее лице скользит нечто вызывающее, как у тех, кто нарочно делает вид, что им все равно. — Что-то срочное, Лев Александрович? — спрашивает она притворно-вежливо. — У меня «несрочного» не бывает. Давай, бери стул, подсаживайся к нам, — в своей особенной непосредственной манере приглашает Лева, тем самым вызывая удивление и у Даши, и у Софьи. Даша слушается и присоединяется, избегая при этом взгляда Софьи. Сама Софья испытывает легкое напряжение, потому что не имеет представления о том, что следующим выкинет Лева. Почему Даша выглядит задетой? Ревнует ли она, наблюдая за взаимодействиями Левы и Софьи, или дело в том, что она надеялась на то, что после «ночи откровений» что-то изменится? На что она рассчитывала? На то, что Софья поздоровается с ней утром не кивком, а объятием? Софья не может разобраться в этой бессвязной логике — и в Дашиной, и в Левиной. — Ты так показательно села за отдельный столик от других ребят, что мне вздумалось нарушить твою гордую изоляцию. Некрасиво, Вдовина, очень некрасиво. Чего ты такая чужая на этом празднике жизни? Даша равнодушно пожимает плечами. — Не в настроении. Лева присвистывает, пока Софья молча наблюдает за этим артхаусным спектаклем со стороны и пьет свой кофе со сливками. — Говоришь, прямо как моя бывшая жена, — усмехается он, — и первая, и вторая, и третья. — А четвертой у вас не будет, если вы продолжите перед Софьей Павловной о своих бывших рассказывать, — бросает Даша и наконец переводит прямой, испытующий взгляд на Софью. Софья никак не реагирует, продолжая тихо потягивать кофе. Дашины слова нацелены на то, чтобы вытащить на свет правду о характере отношений между Софьей и Левой, и ей эти манипуляции не нравятся. Спроси Даша об этом ночью в формате простого душевного разговора, Софья бы честно ответила, что они с Левой друзья. Сейчас же это напоминает скрытое нападение, а Софья никогда не велась на провокации. Зато Лева ими наслаждается, подливая масла в огонь. Его карие глаза блестят от куража. — Еще какие-нибудь советы по завоеванию достопочтенной Софьи Павловны? — спрашивает, и Софья не может больше не вмешиваться, потому что Даша на реплику Левы сердито поджимает губы. — Я не Троя, чтобы меня завоевывать, — спокойно отвечает Софья, а затем обращается конкретно к Вдовиной. — Даша, возьмите себе хоть что-нибудь. Вам нравятся блины? Здесь есть джем и сгущенка. От внимания Софьи Даша расцветает на глазах, хотя и пытается это скрыть. — Что-нибудь придумаю, — сдается она и, по какой-то неведомой причине, покидает ресторан «Восхода». Как только Даша отходит на несколько шагов от столика, Лева наклоняется к Софье, переполненный нескрываемым восторгом. Софье он напоминает Локи — не киноверсию, а оригинального скандинавского трикстера: ему необходимо постоянно дразнить, проверять, встряхивать, дергать за ниточки. Не потому, что он не умеет быть серьезным — в ситуациях, требующих «взрослого» поведения ему нет равных — а потому, что жизнь без фарса напоминает ему скучный ужин с родственниками. Прежде чем Лева успевает открыть рот, Софья мирно произносит: — Я убью тебя, медленно и со вкусом. Привяжу к четырем лошадям и пущу их в разные стороны. Твое тело разорвется, и его части разлетятся по Дворцовой площади, а я буду стоять поблизости и за этим наблюдать. Леву от этого аж передергивает. — Не говори со мной о смерти таким тоном, у меня мурашки, — жалуется он, а затем озорно улыбается. — Зато теперь я уверен, что Звездочка на тебя запала. Я не замечал всех этих ее взглядов раньше, но теперь это так очевидно… И эта ее прелестная ревность! Я только сейчас вспомнил, что она у меня спрашивала, дружим ли мы с тобой. Ей прям эта тема все никак покоя не дает. Черт возьми, наверное, это лучший день в моей жизни. Какой пассаж! Софья обреченно вздыхает, обессилено проводя ладонью по лицу. — Это наказание от Бога. Я не знаю, чем я ему не угодила, но это определенно наказание от Бога, — бормочет Софья под смех Левы. — Сейчас начнутся обиды и флирт… Если для последнего она достаточно безрассудна. — Начнутся, обязательно начнутся, — радостно подтверждает Лева, и Софья бросает на него свой прожигающий холодом взгляд. — Да не смотри ты так на меня, я себя сразу школьником чувствую. Не драматизируй, Сонь. В тебя и до этого студентики влюблялись, что такого-то? Ты на место ставить умеешь. А Звездочка, хоть и склонна к эпатажу, все-таки не балда, сосаться к тебе не полезет. В Левиных словах есть правда: Софья уже многократно оказывалась в подобных ситуациях — и когда преподавала в частных студиях, и уже после, перебравшись в ГИТИС. Разница между ней и Левой состоит в том, что когда в него влюбляются студентки (а иногда и студенты), он воспринимает это до невозможного просто: не упускает возможности, чтобы подшутить по этому поводу, и наслаждается тем, как они начинают усиленно вкалывать на сценическом движении. Лева знает, что эти университетские влюбленности — всего лишь краткосрочный этап и мимолетное увлечение. Софья, все-таки, испытывает к таким студентам сочувствие, если те не позволяют себе переходить границы. В любом случае, это всегда оборачивается головной болью, вызванной попыткой соблюсти идеальный баланс между достаточной мягкостью, чтобы не ранить, и строгостью, чтобы не давать ложных надежд. И, самое неприятное — приходится отказывать себе в естественной симпатии: не романтической, а чисто человеческой, потому что лишнее внимание, искреннее одобрение и прочее, прочее, наталкивают студентов на мысль об их «исключительности», как если бы у них действительно был какой-то шанс. С Дашей это будет сложнее, потому что та буквально выкроила себя для того, чтобы нравиться другим. Чтобы нравиться конкретно Софье. Она умеет молчать, когда это необходимо, стремится работать больше положенного и, в принципе, у нее очень светлая голова, хотя в ней много хаоса. С Дашей хочется быть предельно аккуратной. Ее влюбленность не должна стать преградой для развития творческого потенциала, и для этого нужно тщательно выверять каждое свое действие. Софья знает, что нести ответственность за чужие чувства — это проигрышное дело, и если Даша вдруг чем-то оскорбится и опустит из-за этого руки, это будет исключительно на совести Даши, и все-таки… — Я добыла вам нормальный кофе, а себе — сэндвич с жареным сыром. Если я все правильно запомнила, то вам, Лев Александрович, нравится горькая отрава со вкусом моющего средства, — говорит Даша, ставя перед Левой крафтовый стаканчик. — А вам, Софья Павловна, я взяла латте на банановом. Пейте, пока не почернел. Счет выставлю потом. Лева кидает быстрый и хитрый взгляд на Софью, а затем салютует своим стаканом: — За тебя пьем, Вдовина. Счастья, здоровья, долгих лет жизни. И чтоб на личном фронте все сложилось! Если бы Софья могла, она бы пнула Леву под столом, но это совершенно не в ее стиле, да и Даша от его слов улыбается так заразительно, что она решает поддержать глупый тост. — Спасибо за кофе. Пускай ваши любимые участники «Битвы экстрасенсов» одержат победу. Отказывать себе в естественной симпатии к Даше у Софьи, откровенно говоря, не получается.