ее небесное тело

***

«Танцующие галактики» — это метафорическое название для пар или групп галактик, находящихся в тесном гравитационном взаимодействии, которое приводит к их деформации, искажению формы и иногда даже слиянию. Это динамичный и зрелищный процесс, напоминающий сложный танец в космосе.

***

Форум сценических искусств «Акт. Слово. Пространство.» начинается в половину одиннадцатого и заканчивается в пять часов вечера. Мероприятие проходит в учебном театре РГСИ «На Моховой», куда стягиваются студенты, педагоги и театральные любители — все, как на подбор, в черных бадлонах, платьях, пиджаках и рубашках. Ото всех пахнет духами — не легкими, цветочными и цитрусовыми, а тяжелыми, сложносочиненными: с древесными, кожаными и мускусными нотами. Такой удушливый аромат остается в воздухе и после ухода, витая культурно-вычурным призраком в зале. Даша, в своих черных джинсовых шортах, в общий антураж не вписывается. Она не принимает участие в интеллектуальных разговорах о «будущем театра» и лучших спектаклях Петербурга за последние годы. Пока ГИТИСовские студенты пытаются занять первые места, Даша без особого энтузиазма занимает последний ряд. К ее удивлению, Софья Павловна и Лев Александрович следуют Дашиному примеру и тоже садятся как можно дальше от сцены. Пленарная сессия начинается с едва уловимого звона микрофона, когда кто-то из организаторов проверяет звук. Мужчина в строгом костюме толкает длинную речь про важность искусства в наше время, а затем представляет гостей. Актеры и режиссеры выходят на сцену под оглушительный шквал аплодисментов и садятся за длинный стол. — Доброго вам утра, дорогие коллеги. Меня зовут Вероника Верескова и, возможно, вы видели меня в кино или в театре. Зрительный зал снова взрывается в овациях. Даша кидает беглый взгляд на Софью Павловну и Льва Александровича, и замечает, что последний по какой-то неведомой причине открыто смеется, в то время как Софья Павловна сохраняет максимально непроницаемое выражение лица и не хлопает вместе со всеми. Чем подобное поведение обусловлено, Даша совсем не понимает. — Я не педагог, в отличие от многих присутствующих здесь. Более того, я даже не могу сказать, что готова кого-то учить, — говорит Верескова, и Даша, не стесняясь, закатывает глаза. Это звучит до ужаса наигранно, учитывая, что та пришла сюда для того, чтобы прочитать нечто вроде лекции. — Поэтому я просто поделюсь своим опытом, отвечу на интересующие вас вопросы и, может быть, что-то посоветую, если захотите. Даша смотрит на Верескову, чтобы понять, что с ней не так, и почему ее появление делает Софью Павловну такой отстраненной. Вроде бы, женщина как женщина: красивая, ухоженная, с копной черных густых волос и белоснежной улыбкой. Она сидит за столом, закинув ногу на ногу, в бордовой юбке и черной рубашке с вырезом. Пока Верескова делится историей своего обучения в театральном, Даша обращает внимание на ее интонацию — уверенную, но не надменную. Верескова удачно шутит, делает паузы в нужных местах и, в общем, представляет собой нечто идеальное. И все-таки, что-то с ней не так. Если бы не Софья Павловна, Даша бы этого не почувствовала, но сейчас Даша отчетливо ощущает какой-то обман. Она смотрит на Софью Павловну и Льва Александровича еще раз: та сидит в телефоне, не понизив яркость на экране; он — пристально наблюдает за Вересковой, скрестив руки на груди. Так проходит около пятнадцати минут. — …Моей наставницей в те годы была потрясающая женщина. Мы часто не сходились с ней во мнениях. Мне казалось, что она придирается к мелочам и критикует меня понапрасну. Но, я так вам скажу: в этой профессиональной одержимости, в этой дотошности — успех. Теперь я ясно вижу, что если педагог в начале вашего пути не делает вам никаких замечаний, варианта два: либо это плохой педагог, который довольствуется малым и относится наплевательски к своей работе, либо вы — плохой актер, с которым даже не хочется возиться. Если вас критикуют, в вас видят потенциал, — Верескова делает глоток воды из прозрачного стакана, и в момент ее паузы в зале царит полная тишина. — Эта дотошная, одержимая женщина сейчас находится среди вас. Давайте поприветствуем Софью Павловну Вербицкую, без которой бы я не добилась столь многого. Сначала Даша непонимающе хмурится, а затем, решив, что оставит замешательство на потом, начинает неистово аплодировать. Она переводит взгляд на Софью Павловну — еще более собранную и внешне льдистую, чем прежде. Лев Александрович даже вскакивает со своего места, а «инициативные студенты» начинают скандировать «Вер-биц-ка-я!», после чего к ним присоединяются все остальные. «Все остальные», разумеется, не знают, кто такая Софья Павловна, но тоже настраиваются на нужную волну. — Софья Павловна, скажете пару слов? — улыбается Верескова, приглашая Софью Павловну на сцену. Лев Александрович слегка подталкивает ту вперед, и она, выглядя нисколько не польщенной, равнодушно и царственно — другого слова Даша подобрать не может — проходит через весь зал, поднимается по деревянным ступеням и встает возле напольного микрофона, ни разу не взглянув на Верескову. — Что ж. Сегодня вас ждут мастер-классы, сценические рекомендации и много театральной теории, поэтому ничего профессионального я говорить не буду. Мой совет — оставайтесь честными людьми. Вы можете быть хорошими или посредственными артистами. Можете всю жизнь работать в маленьком театре, а можете — стать известными на всю страну. Все это — вторично. Первично — кто вы, когда сидите в гримерке до начала выступления; когда после показа смываете грим и возвращаетесь домой. Вы находитесь в среде, где процветает конкуренция. Соблазнов много. И все же не вонзайте нож в спину друга во имя получения главной роли, не предавайте тех, кого любите, ради блестящей карьеры. Самое главное — не только в актерстве, а всегда, везде, по жизни — это оставаться человеком. Сложнее и требовательней этой роли нет, но давайте мы не будем из нее выходить. Зрители снова громко аплодируют, и Софья Павловна сходит со сцены. Однако, вопреки ожиданиям, она направляется не к своему месту на последнем ряду, а к выходу. Даша не смотрит на Верескову и не слушает то, что она говорит дальше — тоже встает и идет следом за Софьей Павловной.

***

Даша застает ее на улице, лихорадочно пытающуюся поджечь сигарету. От былого хладнокровия не остается и следа. Увидев Дашу, Софья Павловна, не скрывая своего раздражения, говорит: — Прекратите меня преследовать. Возвращайтесь назад, там вот-вот поведают фантастическую историю любви. Даша фыркает, прислоняясь плечом к стене. Вид взбешенной Софьи Павловны ей нравится. Нравится, потому что та теряет — или намеренно отпускает — контроль и перестает быть такой невыносимо невозмутимой. И в этом она тоже — Человек. Совсем не мраморная статуя. Дашу так и подмывает спросить Софью Павловну, что произошло между ней и Вересковой, но та явно не в настроении для душевных бесед. Да и, к тому же, разве она скажет? — Я вас не преследую. Просто хочу курить, — открыто лжет Даша. — Вы же не можете запретить мне курить. — Тогда курите молча, — бросает Софья Павловна в ответ. Дашу это не задевает. Во-первых, Митя часто призывает ее к тишине, и она эту простую просьбу уважает. Если бы это сказал Степанов, она бы точно вышла из себя, но дурацкий Митя или Софья Павловна — совершенно другое дело. Во-вторых, в ее голосе нет высокомерия — только живая нервозность, доказывающая, что Софья Павловна на пределе. Это интригует. Даша выпускает дым изо рта, размышляя о том, способна ли Софья Павловна кричать. Кажется, что это не ее стиль: она явно не та, кто устраивает громкие сцены с ором, битой посудой и матом. Наверное, даже когда ее разрывает изнутри от гнева, Софья Павловна переживает это тихо: с той же самой идеальной осанкой, плотно сжатыми губами и гробовым молчанием, от которого хочется выть. Софья Павловна похожа на ту, кто может убить одним словом — метким и смертоносным, как выстрел. Она вряд ли будет хлопать дверьми — скорее, уйдет, не возвращаясь, раз и навсегда. Никаких лишних разборок, никаких запятых — точка, и все. — Хватит так пристально на меня смотреть. Это неприлично, — снова подает голос Софья Павловна, но на этот раз ее раздражение звучит менее убедительно, словно она нарочно цепляется, а Даша лишь осознанно попала под горячую руку. Даша показательно закрывает глаза и продолжает курить вслепую. — …И не надо быть такой покорной. Вам не идет. Даша не выдерживает и смеется: — Какая вы, оказывается, капризная. — Я не капризная. Я хотела побыть одна, а вы меня преследуете, оправдываясь никотиновой зависимостью. — Очень капризная, — заключает Даша, выкидывая сигарету в урну. — А давайте сбежим отсюда на пару часов? Никто не заметит. Софья Павловна вряд ли согласится, но Даша горит желанием воспользоваться каждым шансом на сближение, поэтому не предложить не имеет права. Софья Павловна тоже избавляется от сигареты, после чего несколько секунд беззвучно пронзает Дашу взглядом. — Что вы задумали? — спрашивает она подозрительно, и Даша пожимает плечами. В идеале — романтично прогуляться по Петербургу, читая наизусть стихи поэтов Серебряного века. В идеале — идти по тротуару плечом к плечу — так, чтобы в какой-то момент их тыльные стороны ладони случайно соприкоснулись, и кожа скользнула по коже, и Софья Павловна тоже что-то почувствовала. В идеале — промокнуть под дождем, чтобы одежда прилипала к телу, и они прятались от ливня во дворах-колодцах, и смеялись, смеялись, смеялись. А затем наплевали бы на форум сценических искусств, заперлись бы у Софьи Павловны в номере, заказали бы туда тарелку клубники и шампанское, включили бы Земфиру и поцеловались. В мокрой одежде. В этой ужасной комнате с бордовым ковролином. Без дальнейшего представления, что делать дальше, и полностью позабыв про существование Москвы. — Ничего я не задумала. Вы не хотите возвращаться, я тоже не особо в восторге от всего этого парада самолюбования, так почему бы не сбежать? — Это вы-то от парада самолюбования не в восторге? — спрашивает Софья Павловна саркастично, и Даша хмурится. — Спасибо за предложение, но этот ваш «elopement» — не то, к чему я готова. Только не с вами, Даша. Не нервируйте меня, Бога ради. Вы забыли, что я — ваш педагог, а вы — моя студентка. Даже не самая любимая. В словах Софьи Павловны слышится не просто отказ, а какая-то насмешливая отчужденность. И вот теперь Даше становится обидно: не из-за указания на разницу в статусе, а из-за тона Софьи Павловны, из-за невыносимого акцента на «только не с вами», из-за того, что Даша — меньше, чем фаворитка. Ее не спустили с небес на землю — ее оттуда насильственно скинули, как гребаного спартанского младенца с горы Апофеты. — Да пожалуйста, — улыбка Даши острая и ненастоящая. — Я вам жениться и не предлагала. Софья Павловна остается на улице, а Даша проскальзывает обратно в зал, ведомая твердым намерением выяснить, какого черта появление Вересковой так задевает Софью Павловну. Если бы Даша полностью увязла в своем «паршивом эпизоде», она бы просто вернулась в номер. Даша бы не затаила смертельную обиду на Софью Павловну — ну, могла бы она сказать Даше правду и понежнее, но форма не меняет сути дела. Какие обиды! Даша бы себя сожрала, предварительно пережевав каждый свой атом — никчемная прилипала, самоуверенная и никчемная прилипала, которая с какого-то хуя решила, будто талант компенсирует хоть что-то в ее личности. Нет, Даша, ты со своим охуительным даром даже на роль любимой студентки претендовать не можешь, твое умение гримасничать на сцене не набивает тебе цену и не делает тебя интереснее. Ты, Даша, жалкая, от тебя Софья Павловна скоро шарахаться будет — занюхай дорожку и съеби с дороги. Даша вернется к самобичеваниям позже, но пока в ней все еще горит уголек «хорошего эпизода», а потому она решает воспользоваться шансом и исследовать феномен Вероники Вересковой. Даша успевает к «Q&A» сессии. Она выслушивает банальные вопросы в духе: «Как вы боретесь с профессиональным выгоранием?» — и такие же очевидные ответы, хоть и поданные интересно. Лев Александрович тоже поднимает руку — что странно, поскольку он вряд ли нуждается в советах от актрисы. — Добрый вечер. У меня слегка философский вопрос. Выбрать можно лишь что-то одно. Слава или любовь? — спрашивает он. В этом и кроется ключ к секрету Софьи Павловны, догадывается Даша. Лев Александрович наверняка в курсе произошедшего конфликта (если, конечно, у них с Софьей Павловной доверительные отношения, и она ничего от него не скрывает). Слава или любовь, значит. — Бог решил все за меня. Мне повезло, потому что и то, и другое, пришло ко мне одновременно. Мне не пришлось выбирать, — отвечает Верескова, пока Даша быстро листает ее страничку на Википедии. Находит, что та состоит в браке с продюсером. Пазлы в голове упорно не хотят складываться. Даша может сделать предположение, что с толстым и лысым Леонидом Трофимовым Верескову связывают не нежные чувства, а желание выбиться в люди. — И все-таки, выберите. Слава или любовь? Это же теоретический вопрос, — продолжает настаивать Лев Александрович, и Верескова хмыкает. Трофимов, по всей видимости, это «слава». Имеет ли Софья Павловна какое-либо отношение к «любви», Даша не знает. Что она говорила, когда выходила на сцену? «Не предавать тех, кого любите, ради карьеры» или что-то такое? Блять. Даша широко распахивает глаза и поднимает взгляд на Верескову. На красивую, изящную Верескову, с которой Софья Павловна… встречалась? Дружила? Неужели Софья Павловна так бесится из-за своей бывшей (подруги)? Даша настолько растеряна, что все мысли сплетаются в один шипящий клубок змей. Софье Павловне нравятся женщины? (Здорово, если так). Кем, сука, Лев Александрович ей приходится? (Кто-нибудь ответит наконец Даше на этот вопрос?) Верескова Софью Павловну — ну, как бы это сказать помягче — трахала? (О черт, о черт, о черт). Вполне вероятно, что Даша надумывает лишнего, и дела обстоят совершенно иначе, но слишком уж эта теория получается убедительной. Воображение, как назло, подкидывает абсолютно богохульственные сцены: то, как самоуверенная Верескова нависает над Софьей Павловной сверху, жадно впивается в нее губами, скользит руками по ее груди и… …Какого хрена Даша оказалась в милом кружке тех, с кем Софья Павловна спит в настоящем времени и с кем спала в прошлом? Как же, сука, бесит. — Любовь. Без всяких сомнений, любовь, — говорит Верескова, и Лев Александрович начинает громко смеяться. Та не теряет самообладания и улыбается. — Рада, что смогла вас развеселить. Если больше вопросов не осталось — мне пора откланяться. Даше необходимо выяснить, действительно ли Софья Павловна и Верескова когда-то встречались: если Даша сейчас останется сидеть на своем месте, она начнет гнить. Пока гремят прощальные аплодисменты, Даша хватает со столика у стены бумагу формата A4, ручку и несется к служебному выходу. Плана, как такового, у нее нет — придется импровизировать. За то время, пока Даша ждет Верескову, ее не поражает хорошей идеей. Хорошей, блять, идеей, как будто сама концепция преследования возможной бывшей зазнобы Софьи Павловны, сразу после того, как Софья Павловна отшила Дашу, просто блестящая. Ну и бред, Боже, надо было свалить с конференции, а не заниматься этим цирком, который, в общем-то, не даст Даше ничего. Ну, спала Верескова с Софьей Павловной — и что теперь? «Кто владеет информацией — тот владеет миром»? Кто владеет информацией, а кто — Софьей Павловной. Как только Верескова появляется на улице, Даша мгновенно к ней подскакивает, играя роль преданной фанатки. — Знаете, вы вблизи еще эффектнее, чем издалека. Оставьте, пожалуйста, свой автограф! — просит она воодушевленно, и Верескова от этой лести расплывается в улыбке. И хотя Дашино восхищение — лживое, правда все-таки в ее словах есть. Верескова вблизи неприлично хороша: от нее дурманяще пахнет духами — Даша уверена, что это «Tom Ford», возможно, «Black Orchid» или что-то подобное, веющее пошлым шиком. Ее черные волосы переливаются на солнце, словно каждый локон прошел отдельную процедуру ламинирования. Вот она — не Человек и даже не человек, со строчной буквы. Глянцевая обложка. — А я у Софьи Павловны учусь, кстати. Даже не думала, что вы с ней знакомы, — продолжает Даша, пока Верескова расписывается на листе А4, прислонив его к стене. — Как тесен театральный мир! — Да, мы с Соней были некогда близки, — отвечает Верескова, и Дашу так сильно коробит от этого личного «Соня», что на секунду подобострастное выражение на ее лице сменяется на настоящее, презрительное. И еще это «некогда близки»! Так теперь принято называть секс? — Как вас зовут? — Даша Вдовина. — Какая милая фамилия, — усмехается Верескова, оставляя именное обращение и возвращая подписанный лист Даше. — Спасибо! Вы извините, что я без цветов. — Ничего страшного. Передавайте Соне от меня большой и пламенный привет. Она отличный педагог. Вам повезло. Даша так и представляет, как она подходит к и без того раздраженной Софье Павловне, показывает автограф от ее бывшей и говорит: «Теперь я сталкерю не только вас, но и ваших постельных клопов. Вот от этой, например, вам приветик. Кстати, я ёбнутая, если вы еще не заметили». — Да. Отличный педагог, — соглашается Даша, внутренне содрогаясь от неприязни. — Как там говорится? «Студентка, комсомолка, спортсменка. Наконец, просто красавица». Видимо, Верескову внезапно озаряет какая-то гениальная идея — у такой, как она, иные и не появляются — потому что она начинает тихо смеяться: — А-а, я, кажется, поняла. Это вы. И ведь даже, сука, не поспоришь! Это умозаключение, по скромному мнению Даши, тянет на несколько нобелевских премий. — Прошу прощения? — крайне вежливо уточняет она, и эта фальшивая учтивость стоит ей всей возможной выдержки. — Наверняка это вы. Та студентка, которая пишет Соне в нерабочее время. Верескова оценивает ее каким-то плутовским взглядом, пока Даша рассыпается в миллионе непонимающих «чего, чего, чего?». Откуда Верескова это знает? Почему она так твердо вынесла вердикт «Это вы»? Софья Павловна поддерживает с ней общение? И что это, прости Господи, за взгляд, будто бы Верескова только что в чем-то убедилась? — Может, и я, может, кто-то другой. Не я одна за Софьей Павловной таскаюсь. У нее апостолов много — мало ли, еще есть те, кто ее тревожит после работы, — терпение начинает подводить, и в голос просачивается ревность. Верескова смеется. — Нет, Даша, я на вас посмотрела и могу практически со стопроцентной гарантией заявить, что это вы. Конечно, кто, если не вы? Вы поэтому меня и подловили. Из-за нее, — последнюю фразу Верескова произносит игриво. Даша больше не пытается казаться восторженной фанаткой. Верескова что-то поняла про Дашу — что-то, что выходит за рамки устроенного перфоманса. Ее знание — более глубокое, интимное, словно Верескова смотрит на Дашу сквозь определенную призму, как-то связанную с Софьей Павловной. Риторический вопрос Вересковой: «Конечно, кто, если не вы?» сталкивается с утверждением Софьи Павловны: «Только не с вами, Даша». — Если вдруг с одногруппниками решите дарить Соне цветы по какому-либо поводу, берите белые лилии или сиреневые тюльпаны. Ей они нравятся, — добавляет Верескова совсем хитро, и Даша стискивает зубы. Что это она, пытается помочь? Дает понять, насколько они с Софьей Павловной были «некогда близки»? У Даши пропадают все сомнения: те определенно трахались, хотя есть и более пугающие моменты, а именно… …Верескова когда-то видела, как Софья Павловна готовит завтрак на двоих. Читает в кровати. Курит на балконе в домашней футболке. Верескова слышала ее смех, могла обнимать со спины, когда ей вздумается, целовать — в лоб, в щеки, в губы, куда угодно. А Софья Павловна вполне способна влюбиться в женщину — просто эта женщина не Даша. Да о чем вообще может идти речь, если она элементарно не может занять место фаворитки? — Я запомню. Спасибо, — отвечает Даша, которую невозможно выбрать, и, прощаясь, уходит. Автограф Вересковой отправляется в мусорку почти сразу же.

***

Софья не ведет себя по-детски. Она ведет себя, как человек — ни больше и ни меньше. Верескова сияет на сцене, и зал рукоплещет. Софья гонит воспоминания о том, как несколько сотен световых лет назад та пыталась мириться с отсутствием реакции у публики. Как Верескову в конце спектаклей не вызывали «на бис». Как от этой вселенской несправедливости Софья тоже плакала — не при «Нике», а тихо, пока та не видела. Наблюдая за Вересковой из зрительного зала, Софья испытывает дежавю, однако в этот раз картина мира словно перевернута. Сегодня они оказались в королевстве кривых зеркал, где Верескова пользуется успехом и аудитория встречает ее тепло и любовно, а Софья сидит в телефоне — не безучастная, а арктически ледяная. Софья могла бы сказать, что такая реальность по сути своей неправильна, однако раньше тоже было «неправильно», потому что Верескова не получала должного признания. Вывод: жизнь — странная и неидеальная в каком бы то ни было проявлении, но она есть, и это главное. Лева разбавляет мрачное настроение Софьи своими комментариями: «Ха-ха, вот и твоя сирена приплыла. Сейчас петь начнет» и «Мне кажется, что у ее груди теперь отдельный контракт и райдер. И даже агент свой имеется, наверное». И пускай Софья не улыбается, все-таки присутствие Левы делает все не таким нестерпимым. Плохо становится тогда, когда Верескова прилюдно называет ее «потрясающей женщиной». Софья чувствует, что еще немного — и у нее начнет дергаться глаз, потому что у всего должны быть пределы. Предположим, что Верескова действительно считает Софью «потрясающей женщиной», хотя, учитывая весь контекст, подобная характеристика вызывает сомнение. И все-таки факт остается фактом: «потрясающая» Софья проиграла в сравнении с карьерой. Софья хороша как человек, она это знает: в конце концов, родители дали ей прекрасное воспитание, привили необходимые моральные ценности, а дальше Софья продолжила работать над собой самостоятельно. Софья оценивает себя объективно — да, человек она точно не самый плохой, но Верескову слушать просто невыносимо, потому что, будь она абсолютно честна, она бы сказала: «Моей наставницей в те годы была потрясающая женщина. Но для меня она оказалась менее потрясающей, чем перспектива стать известной». Апогеем наглости Вересковой становится ее призыв сказать «пару слов». Софья не хочет потакать ее маленьким прихотям — больше нет — но теперь весь зал ожидает от Софьи появления на сцене, потому если она проигнорирует блажь Вересковой, выйдет неудобно и ее не поймут. К тому же, Софья должна показать Вересковой, что она не напугана и не растеряна — она примет вызов и отразит удар. Нужные слова приходят сразу же. В момент, когда Софья произносит речь, она почему-то думает о Даше и их недавнем разговоре. «Самое главное — не только в актерстве, а всегда, везде, по жизни — это оставаться человеком», — утверждает она. Софья вспоминает амбициозную Дашу, помешанную на чужом внимании, думает о том, с каким упорством она идет к своей мечте, и видит в этом молодую Верескову. И хотя речь выходит общей, мысленно Софья держит в голове одного конкретного слушателя — Дашу Вдовину, которой важно сообщить, что цель не оправдывает средства. По завершении своего небольшого выступления Софья уходит — может быть, немного драматично, хотя она не стремилась к театральности — и это можно было бы счесть за ребячество, но Софья не ведет себя по-детски: это обычный поступок человека с сердцем — человека, который умеет чувствовать. Вся эта ситуация вызывает в ней поток не самых приятных эмоций: брезгливость, неуместную ностальгию, раздражение и грусть. Даша оказывается поблизости совсем некстати. Лева умеет поднимать настроение своей болтовней, и Даша тоже на это способна — теоретически, исходя из ее характера — однако сейчас она является скорее проблемой, нежели ее облегчением. Дашина влюбленность — это не просто мешающий фактор. Софья не видит в том, что Даша последовала за ней, катастрофы: в других обстоятельствах это могло бы быть даже чем-то занимательным. Однако сейчас Софья пребывает в сумбурных (преимущественно — нуарных) чувствах, и Даша, фактом своей симпатии, это только усугубляет, потому что ее нахождение рядом провоцирует нечто личное, относящееся к разряду «тараканов в голове». Мысленное сравнение образов молодой Вересковой и Даши расстраивает Софью, пороча и омрачая концепцию простой студенческой влюбленности. Даша Вдовина стоит напротив Софьи в черной кожаной куртке, не подходящей для культурного форума, и смотрит на Софью потенциальным Иудой. Сейчас Даша покорно выполняет каждое ее требование, втирается в доверие, подстраивается, но, чисто гипотетически, если бы Софья однажды дала ей шанс, чем бы это обернулось? Софья определенно не собирается вступать в отношения со своей студенткой, но воображение подкидывает невозможное развитие событий, где Даша встает перед выбором — грязная слава или ее несуразная любовь? И Даша, которая хлопает длинными ресницами и так по-настоящему улыбается, обязательно идет на поводу у своего тщеславия. На ум приходит стихотворение, рассказанное Дашей на их первом занятии — то самое, про сероглазого мальчика, таскавшего избалованной девочке розы и получившего в ответ: «Подумай, я буду царицей, на что мне такого мужа?» Променять любовь на корону — это, кажется, чистейший Вдовинский стиль, и Софья понимает, что ее мысли текут не в ту сторону, но ничего не может поделать.

***

Когда Софья возвращается на форум, Даши она там не находит. Лева говорит, что та почувствовала «странное недомогание» и покинула театр на Моховой. Наваждение, нашедшее на Софью, отступает. Она испытывает вину: Даша, активно помогающая ей с «Грозой» все это время, наверняка расстроилась из-за ее резких фраз. Вышло Некрасиво. Размышления на тему Дашиной предательской натуры — еще уродливее, поскольку, во-первых, с чего Софья вообще решила, что знает Дашину сущность? И, во-вторых, само представление романтических отношений с Дашей — неправильно и недопустимо, и Софья должна была как-то пресечь неуместное сравнение Вересковой и Даши. Даже если они делят некие сходные характеристики, проводить любые аналогии — непрофессионально. Софья не понимает, что на нее нашло. Триггер сработал, и ее переклинило, хотя, казалось бы, к Вересковой она больше не питает никаких чувств. В девять часов вечера, после форума, прогулки с Левой и посиделок в ресторане еврейской кухни, Софья оказывается перед дверью номера Даши. Та не показывается на глаза целый день, и это не вызывает переживаний, но усугубляет чувство вины. То, что собирается сделать Софья — тоже непрофессионально, но, по крайней мере, это не Некрасиво. Ей хочется извиниться перед Дашей: Софья признает собственные ошибки без затруднений и может сделать шаг навстречу, если испытывает такую необходимость. Она, конечно, гордая, но от гордыни не страдает. Софья делает глубокий вдох и стучит костяшками пальцев по деревянной поверхности, почему-то волнуясь. Ее идея — антоним к слову «педагогичность» и еще, пожалуй, «здравомыслие», однако это уходит на второй план. Главное — превратить былое «Уродливо», которое касается ее циничных мыслей про «предательскую натуру», на «В принципе, пойдет». Даша открывает дверь настежь, и на несколько долгих секунд между ними повисает удивленное молчание. Та стоит перед Софьей в пижамных штанах и тонкой белой майке, без макияжа и — ужасно очевидно — лифчика, и Софья, совершенно нехарактерно для себя, паникует. Она молниеносно возвращает свой взгляд на карие глаза Даши, пытаясь смотреть исключительно ей в лицо. Чертова Вдовина. — Передумали насчет брачного побега со мной, что ли? — спрашивает она, вскидывая брови. В ее интонации нет флирта — только сарказм. — Не стойте в дверях. Софья могла бы бросить «прошу прощения за свое поведение, это было грубо» и поспешно ретироваться, потому что оставаться в одном номере со своей влюбленной, недостаточно одетой студенткой — перспектива сомнительная. Однако Софья принимает решение пройти в комнату и закрыть за собой дверь, потому что паниковать она не должна (по всем законам логики). Студентки переодевались на ее глазах за кулисами много раз, и в этом не было ничего такого — простая актерская жизнь. Софья никак не реагировала на это тогда, потому что тело — есть тело, и сейчас ей тоже не полагается реагировать (опять же, по всем законам логики). Даша не будет совершать глупостей, и это Хорошо. Софье же нужно как можно скорее прекратить теряться. — Даша, я сегодня была с вами резка и… — начинает она не так уверенно, как ей бы того хотелось. — …«Очень капризна», — продолжает за нее Даша, падая на кровать. — Да. Да, возможно, — Софья стоит на одном месте, посреди гостиничного номера, и впервые за долгое время не знает, куда деть взгляд. Почему сейчас студенткой чувствует себя она, а не Даша? — Я была несправедлива. Извините. Это глупо. Это ужасно глупо, потому что Софья, привыкшая держать все под контролем, нервничает перед девушкой, которая на девять лет ее младше. Перед красивой девушкой, если это имеет значение. Нет, нет, разумеется, не имеет. Чертова Вдовина. Чертова, чертова Вдовина, которая сидит на кровати, облокотившись на ее спинку, и смотрит на Софью прямо — не бесстыже и не приглашающе. Просто смотрит, не отрываясь. — Вы не обязаны передо мной извиняться. Обидно, досадно, но ладно. Ничего такого вы не сказали. Просто указали мне мое место, — говорит Даша без тени притворства. Софья закрывает распахнутое настежь окно — из-за сквозняка отсутствие лифчика на Даше бросается в глаза. — Я уж было подумала, что вы не выдержали мук совести и намерились выброситься из окна. — Указала вам ваше место… Это неправильно, — Софья упирается руками в подоконник, чувствуя на себе Дашин взгляд. — Одно дело — попытка сохранить субординацию, другое… Это было грубо и обидно. Вы не заслужили такого отношения. — Да ладно, правда, бывает. Проехали... Лев Александрович завтра идет с вашими апостолами в бар. Будут отмечать прощальный вечер в Петербурге. Вы с ними? У Левы как-то очень здорово получается пренебрегать профессиональными границами: он может выпивать со своими студентами, но при этом остается в их глазах педагогом, а не другом. Лева умудряется быть и внутри системы, и вне ее — может быть, дело в том, что он старше Софьи, поэтому ему проще сохранять авторитетность. Он бы мог прийти к Даше в номер, отпустить шуточку насчет ее внешнего вида, мол, «не пытайся меня соблазнить, дьяволица», а затем сказать: «Хорош штаны просиживать, начальство дает тебе команду отправиться в бар». Это было бы естественно, потому что он — тот-самый-Бородинский, и за ним это закреплено. В его личном совсем нет интимного. Софья же, находясь в номере Даши, чувствует себя так, словно совершает нечто противозаконное. — Нет, это не мой формат. Вообще, я пришла, чтобы предложить вам прогулку по воде. — В стиле Иисуса? — Софья этого не видит, но знает, что Даша улыбается, спрашивая это. — Почти. Вы мне так помогали весь апрель, что я бы хотела компенсировать несостоявшийся дневной променад. Вы за? Софья Павловна могла бы с тем же успехом спросить у Даши: «Вы не будете против, если я подарю вам миллиард долларов?» или «не возражаете, если я сейчас разденусь?» Господи, разумеется Даша за! Весь оставшийся день она проводит в обшарпанном номере «Восхода» — сначала собиралась увидеть небо, усыпанное алмазами, а затем передумала — мало ли, как сложится вечер. Между психологической тягой к кокаиновым развлечениям и «что, если…», побеждает «что, если…», хотя то, что оно произойдет, было крайне маловероятно. И все-таки оно случилось. Прозвучит, конечно, пошло, но динамика их отношений с Софьей Павловной напоминает Даше взаимодействия двух галактик: те сближаются и отдаляются, участвуя в неком подобии «танца», вызванном гравитационным притяжением. Говорят, что чем ближе галактики подбираются друг к другу, тем сильнее становится их влияние. Даша может с уверенностью заявить, что чувствует на себе воздействие Софьи Павловны: как минимум, ради крохотного шанса общения с ней она снова отказывается от потребления наркотиков. — Я за, — отвечает Даша Софье Павловне, которая почему-то избегает зрительного контакта. Неужели она так сильно переживает из-за того разговора? — А чего вы меня вдруг стали бояться? Угрожающе выгляжу? — повторяет Даша слова Софьи Павловны. — Не хочу вас смущать, — отзывается она, поворачиваясь, наконец, к Даше лицом. — С чего бы мне смущаться? — Вы в неглиже, — коротко говорит Софья Павловна, и Даша начинает смеяться — сначала тихо, а потом громче, пока Софья Павловна строит из себя стоическую, святую непоколебимость. — Ха-ха-ха, так это вы меня стесняетесь, выходит. Могли бы и сразу мне сказать. Чего вы молчали так долго? Я бы халатик гостиничный накинула, ха-ха-ха. — Даша, клянусь Богом… — бормочет Софья Павловна, вызывая тем самым новый приступ смеха у Даши. — Да прекратите вы смеяться ради Христа! — повышает она голос, слегка розовея. Даша готова умереть от осознания того, что она заставила вечно собранную Софью Павловну покраснеть. Это победа — маленькая, нелепая и детская, но такая безмерно важная. Потому что эта неожиданная неловкость сделала из Софьи Павловны ту самую Сонечку — невероятно хорошенькую, трогательную и человечную.

Взгляните внимательно и если возможно — нежнее, И если возможно — подольше с нее не сводите очей, Она перед вами — дитя с ожерельем на шее И локонами до плечей.

Такую Сонечку нужно любить в силу ее слабости. От такой Сонечки плавятся ледники. — Простите, просто ваше монашеское приличие — уморительно, — улыбается Даша и, подойдя к шкафу, накидывает на себя худи. — Если вы продолжите, я уплыву на речном трамвае без вас, — говорит Софья Павловна тихо и возмущенно. Даша не может удержаться и все-таки отпускает очередную шутку: — Вы там осторожнее, а то на русалок набредете, а они, знаете, в славянском фольклоре вообще обнаженные. Вас, наверное, удар хватит. Софья Павловна вздыхает, направляясь к выходу, чтобы дать Даше переодеться. И чтобы поскорее от нее сбежать. — Вы всецело невыносимы, — устало произносит она. — Я вам на летнем зачете это припомню. Наплюю на принципы и завалю вас. Даю вам пять минут на сборы. Встречаемся внизу. Прежде, чем за Софьей Павловной успевает закрыться дверь, Даша выдает веселое: — Да, будьте так любезны, завалите меня! И только стоя в гостиничном коридоре, Софья позволяет себе улыбку. Чертова, чертова Вдовина.