ее небесное тело

***

Сияющая красным светом туманность Сердце создает иллюзию тепла и страсти. Это впечатление обманчиво: внутри этого яркого облака царит невероятный холод, с температурой всего на несколько градусов выше абсолютного нуля. Таким образом, красота туманности Сердце совмещает в себе видимость тепла и реальность космического холода.

***

Даша не склонна к тому, чтобы называть майские ночи в Петербурге особенными, несмотря на то, что они лишены полной темноты. Воздух на улице прохладный, но не холодный — свежий и терпкий, наполненный запахами речной влаги и цветущей сирени. Нет, дело не в городе. Дело, конечно же, в Софье Павловне: любое время суток становится необыкновенным в ее присутствии. Именно рядом с ней ночь раскрывается, как дорогой парфюм на коже. Именно ей принадлежит всё: мостовые, дома с потемневшими фасадами, фонари, хранящие мягкий янтарный свет. В их шагах — разный ритм, но общее направление. — А это розовое здание — Дворец Белосельских-Белозерских. Он находится на территории «Района двойников», — рассказывает Софья Павловна, и Даша честно пытается вслушиваться, а не только пялиться на ее губы. — В нем императрица Анна Иоанновна якобы увидела своего двойника, сидящего на троне. Она восприняла это как знак скорой смерти — и действительно вскоре умерла. — Круто, — это все, что может выдать перегруженный впечатлениями мозг Даши. Софья Павловна даже останавливается. — Круто, что умерла? — переспрашивает она, и Даша пожимает плечами, а затем продолжает идти. — Да вообще все круто, — вероятно, это умозаключение выдает в Даше человека, чей интеллект составляет отрицательное значение, поэтому она пытается исправить ситуацию: — А еще двойники были? — Да, были. Вяземский однажды увидел самого себя дома за письменным столом. — И тоже умер? — А он сейчас, по-вашему, жив? — улыбается Софья Павловна, мягко подкалывая Дашу. Та театрально закатывает глаза. — Знаете, для этого явления с двойниками есть только одно разумное объяснение. Теория мультивселенной, — эту тему Даша практически никогда не поднимает. Она постоянно думает об этом, но ни с кем не обсуждает, потому что другие — не поймут и высмеют. Однако Софья Павловна должна понять. — Существует бесконечное количество реальностей, в каждой из которых происходят разные варианты нашей жизни. Значит, можно предположить, что это место — тонкая зона между мирами, где вселенные начинают накладываться друг на друга, и люди видят свои альтернативные «я». Мне кажется, что эти двойники — не призраки, а тени параллельной жизни. Софья Павловна задумчиво молчит, а затем отвечает тем же тоном, что и Даша до этого: — Круто. — Да ну вас. Наверное, Даша еще никогда не чувствовала себя настолько свободной. Это круче, чем любой наркотик: она полностью отдает себе отчет, окружающая действительность кажется красивой и без химических иллюзий, а чувство эйфории вызывает не ЛСД, а Софья Павловна. — Теория мультивселенной — это ваш Бог? — интересуется та спустя несколько секунд тишины, потому что размышления Даши ее все-таки зацепили. Даша знала, что Софья Павловна оценит. Кто, если не она? — Я поняла метафору, но нет. Это мой «антибог». Бог — это про каноны, запреты и соблюдение заповедей, а Хокинг, вместе с Джеймсом Хартлом, предложил «гипотезу отсутствия границ». У него это замечательно вышло — не мистически, а как следствие квантовой теории гравитации. В последние годы жизни он даже предположил, что мультивселенная — не просто теория, а единственно возможное объяснение структуры нашего мира. Я ему верю. — У вас космологические познания хранятся в голове рядом с лучшими брендами туши? — снова беззлобно поддевает Софья Павловна. — Ну, да. Раз уж вы спросили, мои абсолютные фавориты — «Lancôme Hypnôse» и «Dior Diorshow Iconic Overcurl». А множество вселенных зародилось в момент Большого взрыва из-за квантовых флуктуаций. — Вы не перестаете меня удивлять, — практически хвалит Дашу Софья Павловна. — Может быть, такими темпами дорасту до «любимой студентки». Однажды, — драматично вздыхает Даша, припоминая тот неприятный диалог возле театра на Моховой. — Вы очень злопамятны. — А вы меня смутились и попытались все выкрутить в обратную сторону. — Вы чрезвычайно злопамятны. — А вы воркуете у всех на глазах со Львом Александровичем. Они доходят до пристани, и Софья Павловна встает напротив Даши. — А вы пытаетесь манипуляциями выведать, нахожусь ли я с ним в отношениях, — парирует Софья Павловна, и Даша поджимает губы, понимая, что это безоговорочное поражение. Отступление и оправдания не имеют смысла — остается только спросить прямо. — Вы встречаетесь с ним? — благо, голос Даши не выдает напряжения, которое скапливается в ней в этот момент. Ей так чертовски нужно услышать ответ на этот вопрос, что даже ветер, гуляющий вдоль Фонтанки, кажется слишком громким. Даша снова видит этот лукавый огонек, проскочивший в глазах Софьи Павловны. Мелькнувший, как случайная искра от зажигалки, которая не дает ни тепла, ни света — просто короткая, едва уловимая вспышка. — Любопытство сгубило кошку, — очень сдержанно отвечает Софья Павловна, но Даша знает наверняка, что внутри себя она смеется. — Давайте забираться на борт. Никогда еще разочарование не было настолько приятным. Софья Павловна не открыла ей правду: Даше кажется, что это не во имя сохранения личной жизни в тайне, а уже из принципа (или из вредности, если быть точнее). И все же это даже увлекательно — то, что Софья Павловна осознанно прибегает к недосказанности. Есть в этом что-то почти игривое. Софья Павловна оплачивает два билета, и Даша поднимается на трап за ней следом. Речной трамвай покачивается на воде, доски палубы скрипят под ногами, металлические перила — холодные на ощупь. Воздух тяжелый и насыщенный: пахнет рекой, влажным деревом и совсем немного — духами Софьи Павловны. Они занимают место на открытой палубе — там, где ветер треплет волосы и забирается под одежду, но зато можно видеть огни набережных, отражающиеся в воде. До них доносится тихая, ненавязчивая мелодия — одна из тех, которые играют в лифтах. Даша ловит шальную мысль о том, что где-то в параллельной вселенной она пиратка. Но пиратка хорошенькая, а не грязная, с золотыми зубами и в лохмотьях. Нет, ее альтернативная версия — дерзкая, привлекательная, с распущенными волосами, вьющимися от влаги. Она бы ходила в аккуратном корсете, с тонким кинжалом на бедре и сверкающей сережкой в ухе. Даша скользит взглядом по палубе, выискивая глазами детали: облупленная бело-синяя краска, спасательные круги, полупьяные пассажиры — все это кажется доказательством того, что кораблик, на котором они плывут, мог бы быть ее настоящим домом в другой реальности. Только там, разумеется, был бы не трамвайчик, а огромный бриг. Софья Павловна в той картине мира была бы похищенной Дашей принцессой — гордой, неприступной и великолепно образованной. Она бы смотрела на Дашу с ледяным презрением, за которым, конечно, пряталась бы скрытая симпатия. Даша фыркает, представляя, как Софья Павловна с невозмутимым лицом требует: «Немедленно верните меня обратно». Даша же, как полагается чертовски соблазнительным пираткам, только лениво качает головой: «Как бы не так. Теперь вы моя». Речной трамвай мягко рассекает черную воду. — Хотите, я песню включу какую-нибудь? Под настроение? — спрашивает Даша, доставая беспроводные наушники из кейса. — Только, пожалуйста, не Моргенштерна, а то я прыгну за борт. Даша смеется: — Тогда отмена. У меня весь плейлист — его треки и ремиксы. Я собиралась включить «Cadillac» в семидесяти шести версиях, мы бы послушали каждую из них и составили топ, — шутит она и отдает свой айфон Софье Павловне. — Выбирайте. Софья Павловна берет его в руки — сначала немного недоверчиво, потому что не ожидала, что Даша так легко доверит ей свой телефон — а затем, вставляя наушник в ухо, ставит «Space Oddity» Дэвида Боуи. И это — фантастически, потому что она специально ставит нечто связанное с космической тематикой. Для Даши. И Даше до одури нравится — и сама музыка, и то, что выбор был подстроен под нее. Они слушают песню молча: Софья Павловна отворачивается, любуясь ночными фасадами зданий, а Даша смотрит на нее. И ощущается этот момент невесомо и доверительно, совершенно по-неземному, как если бы почва вдруг ушла из-под ног и они воспарили, оторвавшись от повседневности. Даша чувствует себя частью чего-то невыразимо масштабного и величественного — такого, как полет командира Тома в песне.

And I'm floating in a most peculiar way And the stars look very different today

For here

Am I sitting in a tin can

Far above the world

Даша старается не думать о том, что, когда они вернутся в Москву, предлогов для прогулок больше не будет. Больше не будет особенных ночей, Софьи Павловны в неформальной одежде, шансов. А когда они выступят с курсовым спектаклем, Даша лишится и возможности оставаться допоздна в ГИТИСе: либо обсуждая с Софьей Павловной сценарий «Грозы», либо незаметно присутствуя в одной аудитории с нею и наблюдая за тем, как она дает рекомендации другим студентам. Жаль, что Софья Павловна не будет по всему этому скучать. Жаль, что даже сейчас, слушая с Дашей Боуи и катаясь на речном трамвайчике, впоследствии Софья Павловна не будет ностальгировать по этому времени. Воспоминания о маячащей на горизонте Москве заставляют Дашу очнуться. Теперь она чувствует ненасытность. Она испытывает какой-то адский голод до слов Софьи Павловны, прекрасно понимая, что наговориться на вечность вперед они не смогут. Всегда будет «недостаточно». Песня заканчивается, но Даша ставит ее на повтор. Еще раз. Недостаточно, недостаточно, недостаточно. — Расскажите мне еще, почему вы человек, — просит Даша, и Софья Павловна поворачивается к ней. Даша замечает слезы в ее глазах — не серых, а как будто голубых — и растерянно моргает. Это удивительно. Это потрясающе. — Я плачу от красоты, — говорит Софья Павловна, не испытывая при этом никакой неловкости. И снова она совсем не мраморная статуя. — Греческие философы изобрели понятие «катарсиса» — духовного очищения через глубокие эмоциональные переживания. В катарсисе заключался весь смысл искусства. Для меня эта ночь — произведение искусства. Теперь все встает на свои места. В Первую Ночь, когда Даша увидела Софью Павловну, сидящую на скамейке возле «Восхода», Даша испытала катарсис от ее вида. Она еще никогда не встречала женщины красивее, чем эта. И то, что на самом деле Софья Павловна воспринимает этот мир так чутко и любовно, делает ее еще прекраснее. Может быть, та и будет ностальгировать по сегодняшней речной прогулке — не из-за Даши, а из-за совершенства картины, дополненной хорошей музыкой. — И часто у вас катарсис? — спрашивает Даша, и Софья Павловна полуулыбается. — От жизни — постоянно. А у вас? До Первой Ночи и Понедельника Апреля катарсис Даши был сугубо синтетический. Это было ложное очищение, потому что восприятие окружающей действительности трансформировалось под воздействием веществ, и никакого неба, усыпанного алмазами, никогда не существовало. Было ярко, остро, непередаваемо, но понарошку. Красиво, но фальшиво — прямо как Верескова. Может быть, прямо как Даша. Даша все еще не верит в то, что в настоящем прекрасного больше, нежели в ложном, потому что существует Митя. В Мите реальность — убогая, «метрошная», удушливая. И его духовность — исковерканная, замызганная, ведь сам он совсем не светлый: он к свету тянется, однако остается в тени. — Нет, я так не умею. Для этого нужен дар, мне кажется. — Дар? Чтобы просто ценить жизнь? — переспрашивает Софья Павловна, продолжая полуулыбаться. — Когда я впервые прочитала «Бесов», мне запомнилось несколько строк оттуда. Кириллов говорил: «Человек несчастлив потому, что не знает, что он счастлив; только потому. Кто узнает, тотчас сейчас станет счастлив, сию минуту». Тут то же самое. Не бывает от природы счастливых людей. Естественной склонности к катарсису тоже не существует: просто кому-то дано это в меньшей степени, а кому-то — в большей. Видеть красоту — это навык, который мы в себе воспитываем. Это усилие — остановиться и не пройти мимо, — Софья Павловна выдерживает паузу. — По крайней мере, это моя философия. Вам нравится теория мультивселенной, потому что «хорошо там, где нас нет». У соседа трава всегда зеленее. Но, знаете, на самом деле мы живем в прекрасном мире. Даша с этим не согласна, но все-таки не спорит. Мир, в котором существуют нищета, смерть и голод, уродлив и отвратителен. Мир, в котором Митя рос не в полной семье, а с бабушкой, и зарабатывал на хлеб тем, что прятал закладки, чудовищен. Такой мир, если его изображать на холсте, будет написан не красками, а кровью, слюной и спермой. И Даша, которая до недавнего времени плевала на всех, кроме себя, лишь еще одно доказательство того, что наша реальность — гиблое место. — Наверное, я поэтому и в театральный пошла, а не куда-то еще. Чтобы была возможность путешествовать по вселенным и проживать жизни сотен героев. На первом занятии вы сказали, что мы можем присвоить себе любой текст, вне зависимости от гендера автора. Это подкупило. В театре можно быть и ребенком, и животным, и мужчиной, и женщиной, кем угодно. Всем. Даша не любит поднимать «серьезные» темы и делает это намеренно. Экзистенциальные проблемы, выраженные словами, «утяжеляют» тебя в глазах собеседника, потому Даша предпочитает казаться легкой и поверхностной. Более того, она предпочитает такой быть. И ее злит, что Митя своей «тяжести» не скрывает, хотя изначально она и начала с ним дружить из-за того, что он, в кругу ее знакомых-однодневок, был другим. Сначала его «инаковость» зацепила, потом — приелась, так как она делает его сложным. — …Ну, и еще мне нравится театр, потому что на поклоне дарят цветы. Да, все-таки я из-за этого туда пошла, а не из-за вселенных, — добавляет Даша, чтобы понизить концентрацию некой основательности в своей речи. Софья Павловна выглядит увлеченно, и в том, как она смотрит на Дашу, угадывается не нежность, но какая-то мягкость, что ли. — Без маски вы мне куда более симпатичны, — признается она, и у Даши замирает сердце, хотя Софья Павловна, очевидно, не вкладывала в эту фразу никакого романтического подтекста. — Теперь я вас действительно вижу, — ссылается она к их диалогу после Дашиной отработки. — И вы тоже умеете себя видеть. Вопрос лишь в том, что вам это не нравится. Как ни странно, но Даша не чувствует, словно Софья Павловна ее исследует, как подопытного кролика. Это все еще не психоанализ — простые наблюдения. Софья Павловна ее рассматривает, как абстракционистскую картину — яркую, странную и противоречивую. Хочет узнать ответ на вопрос «что хотел сказать автор?», хотя автор и сам смутно представляет, что хотел сказать. — Это так забавно, — хмыкает Даша, отводя взгляд в сторону. — Я обожаю говорить про себя, но, на самом деле, про себя я никогда ничего не рассказываю. Я даже с психологом делилась какими-то незначительными вещами, лишь бы только в моих внутренностях не копошились. Вы, получается, первая. Уж не знаю, как вы это делаете, но вы вызываете доверие. Даша хороша в манипуляциях: всякий раз, когда она гуляет или целуется с новым человеком, она внушает ему (реже — ей) лживое чувство собственной особенности. В такие моменты она нарочно заглядывает своему спутнику в глаза, смотрит снизу-вверх, улыбается и произносит нечто вроде: «Я никогда раньше не была с музыкантом» или «Я обычно так не делаю, правда». Но Софья Павловна действительно исключительная, и Дашин тон — совсем не флиртующий, и зрительный контакт сохранять — сложно, потому что ей немного неловко. Софья Павловна не вторгается в ее душу, напористо и насильственно; она словно души только касается, пытается узнать, какая она на ощупь. — Да? — переспрашивает Софья Павловна, улыбаясь. — А вот вы пока для меня довольно мутная личность. Вы не обижайтесь, но я ожидаю какого-то подвоха. Есть в вас что-то такое… Софья Павловна безукоризненно честная в своем впечатлении, хоть и тактичная. Это ее деликатный способ сказать: «Я вам не доверяю». С одной стороны, Дашу это слегка задевает, поскольку она ни разу не подставила Софью Павловну — ни случайно, ни, тем более, осознанно, потому у той нет видимых причин для того, чтобы сомневаться в Даше. С другой стороны, существуют причины незримые, которые Софья Павловна отлично чувствует. — Какое? — Тише, тише, осторожно. Догадаться невозможно, что скрывает Карабас, — отзывается Софья Павловна строками из детской песенки. Даша от такого неожиданного ответа смеется. — Да ну нет, вы чего. Я не делаю ни из чего секретов. Ну, например, в какие-то периоды я много прогуливаю. Это из-за того, что мне бывает паршиво, но «паршиво» — это неуважительная причина для пропусков, поэтому я не распространяюсь, почему не присутствую на занятиях. А так, это вообще не тайна, хотя обо мне по всему ГИТИСу мифы ходят. — Даша замолкает на несколько секунд. — Вообще, психиатр объясняет это депрессивной фазой биполярного расстройства, но я в это не верю. Моя «биполярка» — тоже никакая не тайна, но какой мне смысл о ней рассказывать, если я ее не признаю? Софья Павловна задумывается над Дашиными словами, а затем выдает нечто, чего Даша никак не ожидала. Даша предполагала, что Софья Павловна начнет расспрашивать ее о «расстройстве» или наталкивать на мысли о том, что врачу виднее, однако вместо этого Софья Павловна приходит к совершенно другому выводу. — Теперь понятно, в чем подвох. В вашем непризнании. Вы не прячете скелеты в шкафу. Вы отвергаете их существование и, вследствие этого, умалчиваете о них, — Даша приоткрывает рот от удивления, потому что Софья Павловна, даже не зная о Дашиных приключениях с веществами, умудряется своим заключением зацепить и то, что от нее сокрыто. — В любом случае, здорово, что вы сказали. Буду иметь ввиду. Одной «нетайной» меньше. Называйте причины своего отсутствия, как хотите, лишь бы они были правдивы. Справки от частных медицинских клиник с «ОРВИ» я терпеть не могу. — И что, наличие у меня «паршивых эпизодов» вас не отталкивает? Наверное, глупо такое спрашивать, потому что Софья Павловна для Даши — педагог, а не подруга, и все же… И все же, эта часть Даши — унылая, серая, лишенная всякой энергии — ощущается «прокаженной». Даша почти никогда не испытывает стыда, но этот элемент ее жизни кажется позорным. Считает ли Софья Павловна его ужасным, даже если та не была свидетельницей «падения» Даши? (Темнота — это грязно?) Софья Павловна встает со своего места и качает головой. — Если вам нужно услышать это от кого-то, раз уж вы себя редко кому-то показываете, то нет. Не отталкивает. Мне не перестает нравиться «Нирвана» из-за знания того факта, что у Курта Кобейна было «не-биполярное не-расстройство», как и у вас. Даша выдыхает от облегчения слишком громко. — Я не поддерживаю социальную стигматизацию, — продолжает Софья Павловна. — Согласно современным исследованиям, Винсент Ван Гог, Эдгар Аллан По, Уинстон Черчилль, Джордж Байрон, Вирджиния Вулф, Эрнест Хэмингуэй, Наполеон Бонапарт, Фрида Кало и многие другие выдающиеся люди сталкивались с теми же «паршивыми эпизодами», что и вы. Они имели эти «особенности», но сами по себе были масштабнее, чем это. Больше, чем хаос, понимаете? — Даша запоздало кивает, и Софья Павловна, уловив огонек осознания в ее глазах, говорит: — холодно, все-таки. Этому городу все равно, что уже последний месяц весны. Горячий чай с шиповником был бы весьма кстати. Вам взять? Даша от такой простой заботы улыбается: — Вы меня балуете. — Что поделать, Даша, что поделать… Соблазнили меня своей майкой, по всей видимости, — вздыхает Софья Павловна, и ирония в ее голосе — теплая, как молоко с медом.

***

«Некрасивый» день, омраченный Вересковой и собственными тараканами в голове, сменяется красивой ночью с Дашей. Они возвращаются в свои номера уже после двенадцати. По окончании их прогулки Софья чувствует приятную усталость — «посткатарсисное» опустошение. Если бы Софье для описания их совместного времяпрепровождения можно было использовать только наречия, она бы выбрала «звонко», «трансцендентно», «забавно» и «увлекательно». Софья сидит на кровати — в гостиничном халате и с мокрыми, после душа, волосами. Она открывает свой блокнот с пометками и перечитывает страницу, на которой написала свои первые впечатления о Даше, когда та читала отрывок из поэмы Ахматовой. Софья редко оставляет там профессиональные комментарии. Ее наблюдения — личные, и она любит обращаться к ним впоследствии, чтобы подтвердить, либо опровергнуть свой первый взгляд на кого-то. Про Дашу там было написано: «Вдовина. Ахматова "У самого моря". Первенство. Огонь. Вне рамок. Желание впечатлить. Эгоцентричность. Мастерство. Непостоянность. Слова быстрее мыслей. Отсутствие любви? Дать любовную лирику (!) Примечание: хорошая тушь» Ниже на листе — пометка, появившаяся после разговора с Левой: «Парадокс. Тайна. Самые яркие звезды сгорают быстрее всего». Дальше — запись после Дашиной отработки: «Красиво. Умеет ставить себя на чужое место и сочувствовать, но не хочет. Друг (?) — Митя. Невзаимно влюблен. Отсутствие любви!». Последний комментарий Софьи про Дашу был оставлен в апреле, когда они впервые обсудили вместе сценарий «Грозы»: «Вероятно, бисексуальность. Двойственность!!! Примечание: слава Богу, не встречается со Степановым» Сейчас Софья дописывает: «избегание реальности + не-биполярное не-расстройство + отрицание проблемы = высокий риск зависимости (?) Примечание: "Lancôme Hypnôse", "Dior Diorshow Iconic Overcurl"» Почему-то мысли Софьи крутятся вокруг «отсутствия любви»: она думает над тем, добавить это на страничный лист или нет. Раньше Софье казалось, что Даша не способна на глубокие чувства, относясь к разряду тех, кто только пользуется чужой любовью. Ее сердце представлялось чем-то вроде одноименной туманности — красной и обжигающей снаружи, но совершенно ледяной внутри. Сегодняшняя ночь заставляет Софью в этом усомниться: не потому, что она поверила искрящемуся взгляду Даши и тому, что эта «студенческая влюбленность» является чем-то серьезным. А потому, что Даша — сложная. Она умеет мыслить объемно. В ней происходит нескончаемая борьба между тем, кем она хочет быть, и тем, кем позволяет себе являться. В Даше много хаоса, но из хаоса рождается Космос, поэтому она — это становящийся Космос. Совсем не пустая. Умеет любить, даже если пока что это все на стадии потенции. Даша занимает отдельное место в сознании Софьи, и с этим нужно что-то делать, потому что интерес к Даше как к личности начинает превосходить интерес к Даше как к талантливой начинающей актрисе. От размышлений Софью отвлекает стук в дверь. Она закрывает блокнот и кладет его на прикроватную тумбочку. — Кто? — Это я, почтальон Печкин, — отзывается Лева, и Софья впускает его в номер. — Я тебя обыскался. Пришел сюда, а тебя нет. Потом вспомнил про твой вчерашний перекур со Звездочкой, подумал, ну, чем черт не шутит. Стал стучаться к этой мадам, а она тоже не открывает. Тут пазлы и сложились, — Лева совершенно по-хозяйски открывает мини-бар и достает оттуда маленькую бутылку коньяка. — Вот скажи мне, Соня, ты в Петербург приехала, Достоевского, царствие ему небесное, начиталась, и решила со Вдовиной «Белые ночи» устроить? — Лева делает глоток коньяка и садится в кресло у окна. — Не понимаю твоих намеков, — спокойно отвечает Софья, скрещивая руки на груди. — Да хорош заливать. Тебе вчерашнего рандеву, что ли, не хватило, решила повторить? — Ты меня отчитываешь? Лева вскидывает руки в капитулирующем жесте: — Господь с тобой, милое создание. Я всего лишь остерегаюсь, что Вдовина такими темпами все-таки полезет к тебе сосаться… О чем с ней вообще можно разговаривать? «Бли-и-ин, предки разозлились на то, что я на их Бэхе в столб въебалась». Софья могла бы сказать, что Даша, на самом деле, совсем не примитивна, однако ей хочется поскорее сменить тему обсуждения. Она присаживается на край кровати и вскидывает брови. — Ты в курсе, что родителей «предками» уже лет двадцать как никто не называет? Лева закатывает глаза и снова прикладывается к бутылке. — Фу ты, ну ты, маменька с папенькой рассерчали на меня из-за того, что я на их экипаже в чугунный столб угодила! — совсем по-детски дразнится он. — Я к вам, Софья Павловна, вообще пожаловал, чтобы потолковать о том, как вас давеча шельма эта на эстраду пригласила. — Лев Александрович, ради всего святого, поиграйте в «Homescapes» и успокойтесь, — вздыхает Софья, не понимая, почему Лева выбирает именно то, о чем сама она не хочет распространяться. Их временное сближение с Дашей нельзя назвать «щекотливым», потому что не происходит ровным счетом ничего, но все же… Лучше об этом молчать, потому что Лева не уловит суть витиеватой логики Софьи. Софья и сама в этой «сути» слегка запуталась. — Да что ты за человек такой! — возмущенно восклицает Лева, и коньяк в его бутылке плескается. — Я тебе про каждое свое похождение рассказываю, а ты что-то все темнишь. Ну, вот, ответь мне например, почему ты с ней встречалась-то вообще? Единого ответа на Левин вопрос не существует, поскольку представляет собой целый ряд из «потому что». Потому что Софья теряет голову, когда видит в человеке страсть к тому, чем он занимается. Потому что Софье нравилось, как Верескова могла быть напористой, а могла играть невинность, и это было пленительно. Потому что она умела добиваться того, чего хотела. Потому что она была сильной женщиной (которая, в конечном счете, совершила самый слабый на свете поступок). И, самое главное — потому что Софья искренне в нее влюбилась, и не было никаких причин, чтобы не вступить с Вересковой в отношения. Та была Сатанессой — пленительной и чертовски соблазнительной, и ухаживала — опутывала — действительно красиво. Ворошить прошлое не хочется. Ностальгия затуманивает сознание и заставляет искать нечто хорошее и романтичное там, где уже искать не надо. То, что осквернено — уже осквернено, и стараться найти под слоями грязи прежнюю святыню — бессмысленно. — Повелась на лицо и тело, очевидно, — отвечает Софья, и Лева, слегка раздраженный ее иронией, продолжает: — И вправду, очень очевидно. И что, грудь без силикона так же хороша была? — Тоже очевидно, Лев Александрович. В противном случае я бы с этой женщиной не связалась. Вы знаете мои мещанские взгляды. — Ни секунды не сомневался в ваших первобытных инстинктах и обывательских предпочтениях, — фыркает Лева. — Теперь вопрос о Вдовиной отпал само собой. Сосаться, я так полагаю, вы к ней лезли, а не наоборот. Все-таки Лева возвращается к этой теме и делает это в своей вольной манере, отчего Софье остается только молча признать поражение: — Туше, — спокойно заключает она, и Лева поднимается с кресла, прихватывая с собой бутылку. — Могилу разговорить иногда легче, чем тебя, — вздыхает он. — Ладно, ты не дуйся, что я к тебе пристаю, я бестактный и противный. Пойду тогда в лаунж-баре внизу про Бутусова говорить. Спокойной ночи. — Спокойной ночи, — улыбается Софья, а затем добавляет: — …справедливости ради, целоваться я ни к кому не лезла. — Ох, Софья Павловна, зная вашу дикую, неудержимую натуру, это только пока что, — смеется Лева и салютует бутылкой.

***

Сны — это не проекция внутренних потаенных желаний. Это хаотичная вереница из образов, раскиданных по сознанию и подсознанию, и всплывающих порой не к месту, вопреки здравому смыслу. Театр абсурда, в котором приходится быть и зрителем, и актрисой одновременно. Против воли. Этой ночью Софье снится Даша, причем в абсолютно недопустимом виде, поэтому по пробуждении Софье приходится себя оправдывать. И это жалко. Даша из сна запирает дверь университетской аудитории изнутри: за окном — темно, а значит, что они снова засиделись допоздна, обсуждая «Грозу». Небо суровое и темное, вдалеке грохочет гром, но настоящая Буря — здесь, а не на улице, и она приближается, подходит вплотную. Даша из сна говорит: «В этой вселенной — все можно» и, проворно улыбаясь, заправляет выбившуюся прядь волос Софье за ухо. Как будто это естественно. Как будто так и должно быть, и этот свободный жест — полностью нормален. На Даше из сна та самая серая футболка с открытыми плечами и черные джинсовые шорты. Все происходящее кажется до странного реальным. Софья знает, что должно произойти что-то Красивое, но неправильное, и ей этого хочется. Желание тянущее и плотное, и похоже на то, когда ты опрокидываешь в себя рюмку чего-то крепкого, а потом в груди разливается тепло. Софья испытывает высокоградусное, пьянящее влечение, потому что Даша — это Антитрезвость. Воздух электризуется. Даша смотрит на Софью своими бесстыжими карими глазами, даже не пытаясь скрыть свои намерения, и в них — шторм на дне бутылки. — Чего бы вы ни задумали, не надо, — предупреждает Софья тихо, хотя внутри все вопит: «надо, надо, надо! Выступи из-за щита своей сухой рациональности! Сделай еще один глоток, напейся до беспамятства. Да здравствует забвение». — Даша, давайте оставаться разумными. Даша смеется и качает головой: — Прекрати мне «выкать». Я тут одна, ты тоже одна, кто такие «вы»? Мы не в классическом романе, — пальцы плавно скользят по выступающим ключицам Софьи. — Ты знаешь, что это место — тонкая зона между мирами, где вселенные начинают накладываться друг на друга? — Хватит, — тон теряет всякую уверенность, становясь чем-то вроде задушенной просьбы. Софья не отстраняется, не отворачивается, не скидывает с себя Дашины руки. Просто просит. Выдержка совсем не из стали. Даше стоит немного надавить — и Софья сдастся, но только в этой реальности.

Ведь для себя не важно

и то, что бронзовый,

и то, что сердце — холодной железкою.

Ночью хочется звон свой

спрятать в мягкое,

в женское.

— Со-ня, — шепчет, тянет Даша по слогам, — леди слишком сильно протестует. Если для тебя это так важно, то я беру всю ответственность на себя. Выставишь себя потом рыцаршей на белом коне, как ты любишь, или невинной жертвой обстоятельств. Главное, что я знаю правду. Я вижу, что происходит у тебя в голове. Хочешь прикоснуться, — с губ Софьи срывается нервный выдох, когда Даша перехватывает ее запястья и кладет руки Софьи на свои обнаженные плечи. — Смотри. Это совсем нестрашно. Кажется, с ней ты выделывала вещи куда интимнее и не была такой ханжой. У Софьи из сна даже не возникает вопрос о том, откуда Даше известно об ее отношениях с Вересковой. — Это не имеет значения. Вы — не она, — вместо этого утверждает Софья, и Даша улыбается, продолжая держать ее за запястья. — Правда? А к чему тогда была эта злость на меня? У тебя же в сознании произошло какое-то досадное взаимопроникновение наших образов. Может быть, ты поэтому продолжаешь мне «выкать»? — Даша, хватит, это не так. — Хорошо. Тогда хорошо. А теперь я прекращу держать тебя за запястья, и ты оставишь свои руки на прежнем месте, договорились? Можешь, конечно, спуститься ниже. Софья просыпается в ту же секунду, когда Даша сокрушает последний барьер между ними и целует. Она встает еще до того, как прозвенел будильник, потому что, видимо, разум побеждает и прилагает все усилия для того, чтобы положить сну конец. Чертова Вдовина. Чертов Лева, который на ночь глядя поселил в сознании Софьи эту ужасную идею. Она, едва открыв глаза, моментально идет в душ, чтобы смыть с себя морок и окончательно протрезветь после лицезрения альтернативной нереальности. Холодная, практически ледяная вода быстро приводит в чувство, но настроение остается испорченным. Софья жалеет о том, что не умеет контролировать свои сны. Стремительно набирающую обороты близость с Дашей необходимо задушить.

***

Даша не понимает, что она сделала не так, но с самого утра Софья Павловна не просто ее игнорирует, а откровенно шарахается, как если бы Даша была прокаженной. Всей группой они отправляются в музей современного искусства «Эрарта», где Софья Павловна не отходит от Льва Александровича ни на шаг, а когда Даша спрашивает ее мнения насчет творчества Юрия Татьянина, Софья Павловна как-то резко (и немного испуганно) бросает: «Я не знаю, Даша». Очевидно, что Софья Павловна в курсе своего собственного мнения, но по какой-то причине она отказывается делиться им с Дашей. Сначала Даше кажется, что Софья Павловна снова пребывает не в духе, однако когда Дашин однокурсник начинает рассказывать той что-то про картину, Софья Павловна отвечает ему достаточно воодушевленно. Тогда Даша предпринимает еще одну попытку завязать непринужденный диалог и опять терпит неудачу: Софья Павловна лишь пожимает плечами и отходит к следующему экспонату, делая вид, что ей ну просто пиздец как интересно любоваться непонятной мазней на холсте. Становится очевидно, что проблема именно в Даше, однако она готова поклясться, что вчера перед сном, попрощавшись с Софьей Павловной, та вела себя дружелюбно. Та вела себя, как Сонечка, а не как Вербицкая (причем какая-то странная версия Вербицкой). Может быть, ее отпугнули слова Даши о «биполярном расстройстве»? Тогда зачем в моменте она притворилась, что все хорошо, если двуличие противоречит ее натуре? Из вежливости? Из жалости? И эта отстраненность, опасливость — реакция на то, что от Даши, по факту, не зависит. А если бы Софья Павловна узнала о том, что Даша употребляет, она бы что, обратилась в суд за запретом на приближение? Или Лев Александрович неожиданно взревновал и сказал ей, что тусоваться со своими студентками в ночное время — это стремно? Нет, Лев Александрович такое точно заявить не мог. Не ему о нарушении субординации говорить, в конце концов. Тогда, может, Софья Павловна сама решила, что перешла в отношении Даши профессиональные границы? Зачем тогда вообще позвала ее кататься на речном трамвайчике? Зачем включила Дэвида Боуи? Зачем призналась, что Даша без маски ей нравится куда больше? Даша не из тех, кто будет молча страдать, теряясь в догадках, даже если от нее это ожидается. Есть недоговоренность приятная, вовлекающая в игру и заставляющая читать между строк, а есть деструктивная мозгоебка, когда неопределенность капает на рассудок. «Шарахание» Софьи Павловны относится ко второй категории, и Даша не собирается мучиться из-за того, что та без объяснений начала ее избегать. Даша улавливает подходящее время, когда все выходят из музея: далее у каждого по плану индивидуальная программа, покупка сувениров, прогулки и прочее, затем — вечер в баре со Львом Александровичем. Стоит Софье Павловне оказаться немного в стороне от основной группы, как Даша подлетает к ней и без лишних предисловий констатирует: — Мне так не нравится. Если у вас есть ко мне какие-то претензии, говорите прямо. Даша замечает, что Софья Павловна от ее присутствия почти неуловимо вздрагивает. Ей некомфортно, и это чувствуется. — Какие у меня могут быть к вам претензии? — спрашивает Софья Павловна вместо ответа и достает из кармана телефон. Даша знает, что та делает это лишь ради создания видимости бурной деятельности, что не может не бесить. Софье Павловне что, приспичило листать меню на экране? И после всей этой херни, это Даша — гребаный Карабас, который неизвестно, что скрывает? Это Даша — мутная личность? — Хотите сказать, что все нормально? — не уступает Даша. — «Нормально» — это пространная формулировка. Мне потребуются определение и критерии «нормального», чтобы дать вам точный ответ. Сука! От слов Софьи Павловны возникает отчаянное желание взвыть, потому что Даша словно разговаривает сейчас не с человеком (Человеком), а с автоответчиком. Софье Павловне остается сказать своим ровным голосом: «Абонент временно недоступен. Недоступен даже в большей степени, чем обычно. Перезвоните позднее или, в общем-то, катитесь нахуй». Лев Александрович и еще несколько однокурсников садятся с ним в одно такси, другие — разбредаются в разные стороны. Софья Павловна остается стоять рядом с Дашей на улице, и Даша видит, насколько той неуютно, потому что та совсем не отлипает от своего чертового экрана. — Вам нравится устраивать эмоциональные качели? В чем я провинилась? — продолжает выпытывать Даша. — Вы ни в чем не провинились, и эмоциональные качели я не люблю устраивать, — поразительно, как в голосе Софьи Павловны холод сочетается с искрами раздражения. Она отвлекается от телефона, но смотрит куда-то в сторону. — Вы как будто требуете от меня поддержания определенного уровня близости между нами. Я не хочу указывать вам на ваше место, но то, что ночью мы с вами провели несколько часов вместе — исключение из правил, а не закономерность. Даша, не сдерживаясь, закатывает глаза и шумно вздыхает: — У меня дежавю от этого разговора. — Потому что у нас с вами, похоже, теперь это вечная тема, — уже не холодно, но спокойно отвечает Софья Павловна. — Нет, в первый раз это было объяснимо. Но сейчас с моей стороны это выглядит так, как будто я вас все-таки оттолкнула своей «биполяркой». Это неприятно. Уязвляет как-то, знаете? То, что я без маски показалась, рассказала вам про своего «антибога», а вы, ну… убегаете теперь. Софья Павловна замирает, на одну только секунду встречается с Дашей взглядом, а затем снова смотрит вдаль. — Не принимайте на свой счет, мое мнение о вас нисколько не ухудшилось. Давайте просто отдохнем друг от друга. Даша склоняется к тому, что Софья Павловна правдива, когда говорит о том, что не стала относиться к ней хуже после не-откровения. Это должно вызвать облегчение, но последующая ее фраза все равно неприятно оседает в груди. «Отдохнем друг от друга» — это завуалированное «я от вас устала», и поэтому Даше больно. Она — это бесконечное «чересчур», и Софья Павловна, увидев лишь небольшую часть Даши, уже насытилась ей до предела. Хуже относиться не стала, нет. Просто Даша — перебор, от которого начинает тошнить.