ее небесное тело

***

Некоторые звёзды «отбрасывают» свои планеты в межгалактическое пространство.

Если звезда сближается с другой на малом расстоянии, её гравитация может выбросить планеты прочь, в пустоту. Эти «потерянные» планеты становятся межзвёздными странниками, дрейфующими в холодной тьме.

***

Нет ничего плохого в том, чтобы от кого-то уставать. Социальная батарейка может садиться и от взаимодействий с самыми близкими людьми, и умные психологи полагают, что это нормально. Даша ненавидит умных психологов за то, что для них нормальным является практически все. Для нее, находящейся в своей «смешанной фазе», где пока что солнечно, с короткими перерывами на мелкий дождь, «отдых друг от друга» становится катализатором внутреннего землятресения. Она не думала, что от слов Софьи Павловны будет хоть сколько-нибудь больно, но факт остается фактом. Даше от себя невыносимо. Софье Павловне требуется две ночи для того, чтобы от Даши устать. Две ночи «тяжести», в которых нет нарочитой поверхностности и вынужденных улыбок, две ночи, в которых присутствует какая-никакая глубина, и Софья Павловна приходит к выводу, что Даша — «слишком». Сначала в голове Даши всплывает щадящая аналогия: шоколада, несмотря на то, что он вкусный, ты много не съешь. Однако эта метафора отлетает в силу своей несостоятельности: Софья Павловна, выражаясь языком неуместной литературности, Дашу только «попробовала». И ей этого хватило. Нет, Даша совсем не шоколад. Даша — инъекция героина, 0,1 миллилитра чистого концентрата, без примесей. Доза, казалось бы, смехотворная, но для неопытного пользователя она может стать смертельной. Вот в этом случае «мало» — уже «чересчур». Впервые за все годы употребления Даша думает о том, что продолжать торчать и дальше — это бесконечность раз «слишком» в периоде. Для любого, кто узнает о ее подноготной с наркотиками, кто услышит хотя бы одну историю о том, что происходит с нею на вечеринках, постижение Дашиной сущности даже на одну сотую станет избыточным. «Вы тоже умеете себя видеть, — сказала ей Софья Павловна на речном трамвайчике. — Вопрос лишь в том, что вам это не нравится». Даша сумела заглянуть внутрь себя, обнаружила там нечто настолько отвратительное, что после увиденного возникло желание промыть себе глаза кислотой. Похоже, это заставило ее провалиться в свой «паршивый эпизод». Хотя, в случае с Дашей, вся ее жизнь, начиная со старшей школы — это один нескончаемый «паршивый эпизод». Было здорово наблюдать за небом, усыпанным алмазами, но со стороны она валялась на полу трупом — со стеклянными глазами и невозможностью пошевелиться. И этим трупом бы пользовались, если бы не Митя. С губ Даши тихим всхлипом слетает обреченное и непроизвольное «Блять», пока она бессмысленно блуждает по ночному Петербургу. Блуждает, как планета, отброшенная от другой планеты гравитацией. Ей не остается ничего другого, кроме как скитаться. Может быть, до этого у Даши и не было никакой зависимости от веществ. Однако сейчас, когда она решает, что пора закрыть эту главу раз и навсегда, и что это уже не «временное бросание», а перманентное, в ней просыпается неутолимая жажда забвения. Ее начинает ломать — не физически, а психологически, потому что теперь каждый день ей придется совершать выбор быть здесь, в себе, с собой. У соседа трава зеленее; у Даши — выжженное поле, на котором ей предстоит жить. Психологическая ломка вызвана осознанием того, что ты осознанно перерубаешь себе все пути отступления. Сбегать некуда, хотя так сильно хочется: отныне и вовек ты заперт в своем разрушенном сознании, в этой вселенной, где существует метро и не существует взаимности. Наверное, у кого-то взаимность и есть, но Даше она не светит. Не светит, потому что она — это 0,1 миллилитра раствора героина, и любого адекватного человека, коим является Софья Павловна, на такую херню не потянет. Даша не помнит, как доходит до Думской — ноги просто несут ее вперед, по траектории, на которую так напрашивается все Дашино существо. «Забыться, забыться, забыться. Стать кем-то другим, перестать испытывать агонию в голове. Последний раз, чертов последний раз, и она завяжет — в идеале, с наркотиками, а не петлю на шее», — так кричит ее бессознательное. Увидев неоновые вывески знакомого клуба, Даша останавливается и плачет. Громко, не стесняясь, потому что тянет туда до одури, до масштаба Большого взрыва, но врата перевернутого Эдема — закрыты. Слезы текут по лицу вперемешку с тушью, а она стоит, как прибитая к асфальту, и ощущает, как каждый орган в ее теле рвется на части. Она не заходит внутрь. Садится на бордюр, закрывает лицо руками и рыдает, игнорируя взгляды нетрезвых зевак. Наркотики — еще один ее храм, куда она не может попасть, поэтому остается только околачиваться на его территории. Митя был прав во многом. Дрожащими пальцами она набирает его номер: время близится к двум часам ночи, и он может спать. Она не думает о том, что это некрасиво с ее стороны — сначала дистанцироваться от него, а затем неожиданно тревожить своим звонком. Но сейчас Митя ей нужен, потому что никого другого не остается. Он поднимает трубку меньше, чем через минуту. — Что случилось? — его голос сонный и обеспокоенный, и Даша хочет сказать ему хоть что-нибудь, но вместо этого только плачет. — Ты цела? — Д-да. З-забери меня отсюда, пожалуйста, — просит она, пытаясь совладать с голосом. — Я смогу быть у тебя не раньше, чем через девять-десять часов, — Даша слышит, как на той стороне линии раздается шуршание: видимо, Митя вылезает из кровати и начинает собираться. — Надо будет найти человека, который согласится отвезти меня в Петербург. Если ты не можешь столько ждать, садись на «Сапсан». Я тебя встречу на вокзале. — Встреть, — всхлипывает она, растирая тушь по лицу. — Я с-сижу возле клуба, а у меня п-полтора месяца трезвости. Н-не знаю, что мне делать. Даша впервые так дорожит своей трезвостью, и это вселяет в Митю надежду, что в этот раз «перерыв» — действительно самый последний, и рецидива не будет. Этим не хочется обманываться, не хочется наблюдать за очередным «терминальным просветлением», но Митя позволяет себе крохотный огонек веры. — Вызывай такси и возвращайся в отель. Как соберешь вещи, посмотрим ближайшие поезда. — Я н-не могу собирать вещи. Я не х-хочу возвращаться. Т-там склеп и п-продолжение худшей реальности. — Ладно, — вздыхает Митя, и до Даши доносится, как тот меряет шагами комнату. — Паспорт и кошелек при себе? — Д-да. — Вызывай такси до вокзала. Я куплю билет. Потом подумаем над тем, что делать с твоим багажом. Просто доберись из точки «А» в точку «Б». Митины слова скручивают внутренности: благодарность, которую Даша испытывает, вовсе не светлая. Она темная, болезненная, унизительная — из-за осознания, что он снова вытаскивает ее, пока она сама стоит по колено в болоте, не способная даже на то, чтобы сделать шаг в правильную сторону. Как и бесчисленное количество раз до этого, Митя поднимает ее безжизненное тело на руки и несет домой. Даша не сомневается в том, что если бы она сказала ему, что не хочет ехать на поезде, он бы нашел водителя и приехал бы к ней из Москвы в Петербург, прямо к этому липко-неоновому клубу. Да, это именно болезненная благодарность, режущая. Жалящая, как спирт на свежей ране. Ушиб, конечно, обработан, но легче не становится. Казалось бы, Даша не понимает, зачем он ей помогает, и почему готов мчаться на край света по первому ее зову. Все это время она злилась на него за его смехотворные попытки сохранять видимость хорошего парня, принимая Митину самоотверженность либо за непроходимую глупость, либо за двуличие. Конечно, в глубине своей несуществующей души Даша знает ответ, «вопрос лишь в том, что ей это не нравится». Даже сейчас она злится. Не на него — на себя. Потому что ее тошнит от знания того факта, что он не «сохраняет видимость хорошего парня», а на самом деле, за слоями налипшей грязи, является хорошим Человеком. И по сравнению с ним, Даша чувствует себя последним, сука, чудовищем. Как же, блять, паршиво находиться в ловушке трезвости и настоящих мыслей. Спасибо Софье Павловне за то, что она включила в Даше то, что Даша так старательно оставляла выключенным. Спасибо Софье Павловне за то, что сказала про злоебучее отсутствие маски, и Даша эту маску уничтожила — не для всех, но, по крайней мере, для самой себя. Спасибо Софье Павловне за то, что побудила Дашу заглянуть в бездну. Спасибо Софье Павловне за то, что ей Дашина бездна не всралась, а что теперь с ней делать — неясно. Даша должна поблагодарить Митю, но никакого дешевого «спасибо» не хватит для того, чтобы выразить всё. И даже если Даша скажет «спасибо» на каждом языке мира, этого будет недостаточно. Поэтому Даша произносит то, что для нее абсолютно не характерно, потому что эти фразы детские, наивные, простые. И очень сложные. — Т-ты хороший человек. Мне жаль. Мне вселенски жаль, ч-что все так. Даша этого не видит, но Митя от ее слов плачет, становясь похожим на себя прежнего: того рыжего бабушкиного мальчика, с чистыми-чистыми глазами.

***

Они встречаются рано утром, когда небо Москвы еще сонное, будто до конца не определившееся, будет ли сегодня солнечно. Несмотря на ранний час, людей на Ленинградском вокзале достаточно много: в поезде Даша смывает с себя остатки макияжа, поэтому незнакомцы не пялятся в удивлении. Ее нестабильное состояние выдают только покрасневшие глаза и отголоски тремора. Митя ждет Дашу у выхода с перрона: высокий, худой, в старой куртке цвета хаки и с помятым лицом — очевидно, что после Дашиного звонка он так и не смог уснуть. Выйдя из поезда, Даша возвращается из одной херовой реальности — петербургской, бордово-ковролинной — в другую херовую, но московскую, родную. В той вселенной осталась Софья Павловна, которой от Даши дурно; в этой — есть Митя, которому от Даши тоже погано, но он продолжает играть с ней в спасателя. Даша на него буквально падает: он не обнимает ее в ответ, но держит, не давая ей оказаться на земле. Объятия бы были пластырем на содранные коленки. Митя же поливает рану спиртом. — Я уже пять часов думаю только о том, чтобы что-то принять. Каждую секунду. Каждую секунду, — шепчет она в его шею. — Я не употребляю полтора месяца, но бросила только сегодня. Не понимаю, как ты остаешься трезвым. У тебя столько тяжести в голове. Как ты это выносишь? Куда ты деваешь мысли? От Мити пахнет пеной для бритья, но, помимо этого, Даша угадывает дымные сладковато-древесные нотки. Значит, он зажигал ладан в своей плохо проветренной комнате. Значит, молился за нее. Значит, боится, хотя по нему не скажешь. — Я тебе в этом не советник, — отвечает он вполголоса. — Ты другая. — Потому что я начала употреблять от нечего делать, а теперь мучаюсь? — улыбка Даши дрожит. — Потому что я сама во всем виновата? Митя сглатывает, и его кадык дергается. — Нет. Я тоже сам во всем виноват. Гораздо больше, чем ты, — говорит он совсем глухо. — После того, как ты позвонила, я много думал. Вспоминал. Анализировал. Пришел к выводу, что смотрю на тебя неправильно. Как идиот. В этом ты права, — он замолкает, и Даша прерывает не-объятие. — Я знал, что мы разные, потому что мое несчастье логично и обосновано. Я несчастен «благодаря», а ты — «вопреки». Если бы не смерть бабушки, я был бы всем доволен. А ты — всегда недовольна. Но это потому, что у тебя, на самом деле, большое сердце. Намного больше, чем мое. — Бред, — фыркает Даша, отводя взгляд. — Я эгоистка. Мне на всех плевать. По лицу Мити видно, что ему сложно обсуждать Дашу с этой новой стороны — стороны «большого сердца» — ведь это он был тем, кто постоянно говорил ей, насколько она равнодушна к окружающим. — Гордыня — это обратная сторона стыда. Эгоизм — обратная сторона сострадания. Ты эгоистка, потому что, в ином случае, пропускала бы каждое несовершенство мира через себя. Даша отмахивается: — Либо ты пытаешься меня утешить, либо ошибочно относишь к героям классической литературы. Я — не Печорин, который сначала, видите ли, был хорошим и искал во всем смысл, а потом превратился в разочарованного идеалиста. К черту, сука, Печорина, я его ненавижу. Митя выдерживает паузу, а затем выдает спокойное: — Я давно читал, плохо помню. Помню, что он от чувства внутренней пустоты разбивал всем сердца и участвовал в дуэлях, потому что его жизнь не несла особой значимости. По-моему, ты делаешь то же самое. Только вместо дуэлей — наркотики, — Даша не успевает возразить, что удивительно, потому что Митя — это поезд метро, который останавливается на каждой станции. Однако на этот раз он, вопреки ожиданиям, не тормозит. — Так вот, я вспоминал нашу историю. Но уже не с точки зрения подростка. Ты начала более активно употреблять после смерти моей бабушки. Раньше я не придавал этому значения. Думал, что так совпало, и ты делала это со скуки. Но нет. Ты сбегала от реальности, потому что тебе тоже было больно. За меня. И тебе было плохо от несправедливости. Можешь отрицать мои слова, — Митя все-таки останавливается, и поезд тормозит. — Но ты сказала, что тебе вселенски жаль. И мне кажется, что в этом вся правда. Ты — эгоистка, которая умеет сострадать вселенски. Сидя в такси, везущем их обоих до дома Мити, Даша замечает несколько новых сообщений. Самое раннее — от однокурсницы, с которой они никогда не были приятельницами. Значит, ту попросили написать либо Лев Александрович, либо Софья Павловна. Спустя десять минут было отправлено сообщение уже от Льва Александровича непосредственно. Лев Бородинский: Утро доброе, звезда моя ненаглядная. Стесняюсь спросить, где тебя черти носят? Твоя каша уже остыла. Даша кое-как заставляет себя напечатать что-нибудь в ответ. даша вдовина: в москве Лев Бородинский: Жесть. Очевидно, что Лев Александрович передает Софье Павловне Дашино короткое послание, но Софья Павловна никак не инициирует диалог, видимо, решив, что Даша своей спонтанной выходкой снова ищет внимания и хочет, чтобы ее догоняли. Пусть считает, как ей вздумается. У Даши нет никакого желания взаимодействовать с петербургской реальностью, но однокурснице приходится написать более подробно. Даше, в принципе, наплевать, что сделают с ее вещами — могут даже облить керосином и сжечь, но Митя пристает к ней со своей земной логикой, обоснованной тем, что к одежде нельзя так относиться. К тому же, надо как-то решить проблему с ключом от номера, увезенным в Москву. И Даша лжет: несет что-то про скоропостижную смерть своей дорогой несуществующей собаки Шарика, давит на жалость, просит однокурсницу договориться с администратором, чтобы тот выдал ей дубликат ключей, и та могла собрать Дашины вещи и увезти чемодан. И еще, конечно, скидывает деньги: говорит, что это покроет штраф, но сумма для этого слишком большая, и представляет собой скорее взятку однокурснице. Затем приходится звонить на ресепшен, повторять слезливую историю о трагичной гибели ебучего Шарика, ставить в известность, что за Дашиными вещами придут, и прочий бред. Все это — мелочно, отвратительно и ужасно некстати. Одежду действительно было бы гораздо проще сжечь, однако Даша идет на поводу у Мити, потому что так поступил бы благородный человек. В его квартире все так же, как и прежде: тот же неуместный иконостас, те же цветочные занавески, тот же персидский ковер на полу. И еще эта надпись, мозолящая глаза: «Итак, если свет, который в тебе, тьма, то какова же тьма?» Даша проводит ладонью по лицу и не знает, что ответить на этот вопрос. Как и всегда. Ей все еще дико хочется закинуться ЛСД, но вместо этого она ложится с Митей на одну кровать, кладет ему голову на плечо и молча смотрит с ним какое-то глупое реалити-шоу на его ноутбуке. Обычно такое смотрят, чтобы комментировать происходящее на экране и смеяться над героями, но и Даша, и Митя, сохраняют абсолютную тишину. — Я влюбилась в нее. По-настоящему — вдруг признается она, без всяких уточнений. Митя должен догадаться, о ком идет речь. Он не ставит шоу на паузу, продолжая сверлить взглядом изображение на ноутбуке. — Я так и подумал. — Ты в это веришь? Что я могу? Даша не знает, что в этот момент внутри Мити крошится что-то важное: он влюбился в нее тогда, когда поверил в то, что за фасадом красивой, необузданной девушки, кроется что-то глубокое. Затем он в Даше разочаровался, обнаружив, что глубины в ней — как в луже. Митя мог вынести то, что на вечеринках она целуется то с ним, то с другими, потому что понимал, что для Даши все одинаково безразличны. Парадоксально, но он влюбился в нее заново именно тогда, когда она сумела влюбиться, но только та морская глубина, на которую он ранее надеялся, оказалась предназначена не для него. — Когда ты по-настоящему любишь, то готов на все, — отвечает Митя с какой-то невыразимой скорбью в голосе. — Ты бросила наркотики, чтобы стать лучше. Это показатель. Я умолял тебя сделать это с момента нашего знакомства. Я умолял тебя прекратить себя разрушать. Я бы сидел с тобой в одной комнате круглыми сутками и держал бы тебя за руку. Я бы терпел твои истерики столько, сколько потребовалось бы. Я бы не отходил от тебя ни на шаг, если бы ты хоть раз меня послушала. — Она меня все равно не выберет. — Может быть, — соглашается Митя. — Зато выберет кто-то другой. — А мне не нужен кто-то другой. Никакой не нужен, кроме нее, — отвечает Даша. Она не знает, что в этот момент внутри Мити не крошится что-то важное. Внутри Мити разбивается всё.

***

Внешне по Леве совершенно не скажешь, что с вечера и до поздней ночи он занимался только тем, что пил настойку за настойкой. Утром он создает свой знаменитый эффект «легкой небритости», для чего поднимается рано и проводит с триммером столько времени перед зеркалом, что это просто смешно. Он, конечно, всегда отнекивается, что это не так, но Софья знает правду. Лева печется о своем внешнем виде сильнее, чем кажется, и поэтому за завтраком Софья не может воздержаться от ироничных комментариев: — Ну прямо Роберт Дауни младший. С формированием контура на стрижку не меньше получаса потратил, — она внимательно осматривает лицо Левы с двух сторон, а затем заключает: — симметрично. Мой конечный вердикт, что на это потребовалось приблизительно сорок минут, — Софья переводит взгляд на его грудь в голубой рубашке. — И галстук… Свободный узел Виндзор, не иначе. Умеренно затянут, идеально развязан. — Лева бормочет какое-то ругательство под нос, но Софья продолжает. — Надо же, и ботинки отполированы. Лева глотает свой невыносимо горький кофе и страдальчески спрашивает: — Это месть за мои недавние расспросы? Софья неопределенно пожимает плечами: — Может быть. — Да я же признал, что переусердствовал, — Лева звучно ставит чашку с американо на блюдце. — Слушай, зря ты не пошла с нами в бар. Мы играли в «правду или выпивку», я там чуть со смеху на тот свет не отправился, — если бы по «непедагогичности» проводили конкурс по всей России, Лева бы за эту историю взял заслуженное первое место. — Помнишь, мне ровно в полночь одно время сообщения приходили, где чисто абракадабра на арабском была? Я тогда начал на полном серьезе подумывать, что на какую-то террористическую рассылку подписался — случайно, разумеется, — или что со мной шейх пытается связаться, чтобы я наложницей его стал. Так знаешь, что? Это Семенов, сука, разыграть меня решил. — Ты всерьез думал, что подписался на террористическую рассылку? По-твоему, людей теперь так вербуют? — Софья смотрит на Леву с забавным снисхождением. — Лева, а в твоей милой картине мира, ты на какой стадии общения с террористами должен был написать сочинение на тему «Почему именно я достоин джихада»? Лева закатывает глаза: — Не человек, змея. А почему ты вариант с шейхом проигнорировала? Я так-то на него уповал. — Уму непостижимо, Лев Александрович. Совсем вы свою честь не бережете. Я заберу у вас телефон и выдам вместо него жестяную банку с веревкой. — Честь, честь… Как говорится, плох тот солдат, который не мечтает спать с генералом. Вот Вдовина быстро эту фишку просекла. Софья поджимает губы. После вчерашнего диалога с Дашей, она не видела ее целый день, и к завтраку Даша тоже не является. Может быть, та все-таки составила компанию Леве в баре и теперь мучается от похмельной головной боли. У Левы Софья не спрашивает, была ли с ним Даша, потому что упоминать ее в разговоре — это добровольно ступать на тропу шуток с его стороны. Софья не собирается давать Леве лишних поводов для подколов. — Куда она подевалась, кстати говоря? Давно мне глаза не мозолила, аж соскучился, — продолжает он, и к Софье приходит осознание, что Лева тоже не в курсе, где находится Даша, и возвращалась ли она в гостиницу. — Со мной все, кроме нее тусовались. Те, кто после алкомарафона не в форме, утром написали, чтобы мы их к завтраку не ждали. — Я без малейшего понятия, что с ней. В голову начинает лезть что-то темное — как тогда, когда Софья застала Дашу на выходе из «Восхода». Софья не волнуется за нее, но становится тревожно: что, если Даша случайно столкнулась с сомнительной компанией? Что, если Даша сделала это специально? С одной стороны, студенты — не ученики: никто не приставлял к ним надзирателей в виде Софьи с Левой. Мало ли, какие у студентов планы — повидаться с друзьями, остаться ночевать не в отеле, позавтракать в другом месте. С другой стороны, они приехали сюда компанией, поэтому любая самодеятельность, особенно ночная, должна быть хотя бы озвучена — из уважения к общему порядку и безопасности. Быть самой по себе, без всяких предупреждений — Некрасиво. Даша, по всей видимости, восприняла «отдых друг от друга» слишком буквально. И снова обиделась. Чертова Вдовина. — Та-а-ак, — тянет Лева, озираясь по сторонам. — Ну, пиздец, пропала собака по кличке Дружок… Да ладно, не хмурься, сто процентов дрыхнет у себя. Главное, чтобы поезд не проспала, — Лева смотрит на непроницаемое лицо Софьи несколько секунд, а затем переходит к активным действиям: — ай, ладно, сейчас папочка все разрулит. Короткова! — подзывает он одну из студенток. — Не в службу, а в дружбу, телеграфируй Вдовиной. А лучше непосредственно к ней постучись. Четыреста восьмой номер. Тревожность внутри Софьи становится еще темнее, распространяясь все дальше и дальше, когда через некоторое время Короткова говорит, что на ее сообщение Даша не ответила, и в номере ее, похоже, нет. Когда Даша снисходит до того, чтобы оповестить Леву, что она находится в Москве, Софья испытывает настолько интенсивное раздражение, что полностью лишается дара речи. Затем Короткова делится деталями загадочного исчезновения Даши: пересказывает очевидную небылицу про умершую собаку, на что Лева траурно качает головой и бросает: «Царствие небесное, Шарик». Он этой историей, как и Софья, не слишком проникается — настолько сказочно она звучит — а когда Короткова уходит, Лева начинает смеяться. И все это под абсолютное молчание Софьи. — Шарик-то, блять, лошариком оказался, — хохочет он почти до слез, ударяя кулаком по столу. — Ох, сука, я сейчас вслед за воображаемой псиной отправлюсь. Ну, хоть Вдовина жива, на том спасибо. Лучше гипс да кроватка, чем гранит да оградка, ха-ха-ха. Мне постеснялась врать, каналья, а Коротковой заливает, — Лева перестает смеяться всего на секунду, потому что дальше продолжает с новой силой: — твою мать, я ж реально напророчил, ха-ха-ха. Пропала собака по кличке Дружок. Да я бы в «Дружка» больше поверил, чем в «Шарика». Софье совсем невесело, потому что поступок Даши — хуже и неуважительнее, чем любая справка об ОРВИ после прогулов. И все же, Софья пытается мыслить трезво и не поддаваться первому обманчивому впечатлению. Самый очевидный вариант — это то, что Даша нарочно устроила весь этот перфоманс, ведь такие эпатажные люди, как Даша, не могут обойтись без привлечения внимания — особенно внимания от тех, кто им нравится. Но Даша — больше, чем это. Если она умна — а она умна — то не стала бы опускаться до таких дешевых манипуляций. По крайней мере, Софья надеется, что не переоценивает ее в этом. Если же копать глубже и учитывать то, что у Даши «не-биполярное-не-расстройство», то, парадоксально, ее поступок вписывается в логику нарушенной логики. Даша спонтанная, и ее побег может быть вызван либо какими-то «не-маниакальными» веяниями, либо «не-депрессивными» идеями. Жгучее раздражение отступает. Софья не собирается как-то вмешиваться, потому что проблемы Даши — это исключительно ее дело, но Софья хочет хотя бы понимать. Как минимум, это нужно для того, чтобы знать, на что способна Даша: вдруг ближе к «Грозе» она психанет и откажется от участия в спектакле? Или, более того, исчезнет, как сегодня, не сказав об этом ни слова? Софья поднимается со своего места и подходит к Коротковой. — Я была бы признательна, если бы вы отдали Дашин чемодан мне, — говорит она. Зная, что со стороны ее просьба может показаться странной и подозрительной, Софья тем же безукоризненно-профессиональным тоном добавляет: — мне необходимо обсудить с ней ее поведение. С чемоданом в заложниках она выслушает меня охотнее.

***

Хотя Софья с ним и не знакома, она узнает его сразу же, как только натыкается на него взглядом. У Мити медные волосы чуть ниже плеч, тонкие белые губы и мировая печаль в глазах. Софье он напоминает воробья с перебитыми крыльями: нахохленного, растрепанного и серого. Он стоит в стороне ото всех, катастрофически не вписываясь в вокзальную суматоху. Митя выцветший и блеклый, и Софье сложно представить, что некто настолько обезличенный может быть Дашиным «соратником». Несмотря на то, что Софья никогда не видела его прежде, он кажется ей знакомым, и в этом есть Дашина заслуга. Когда она читала то самое стихотворение на отработке, то сумела передать Митин образ крайне точно. Похоже, что Митя тоже ее узнает: сначала он смотрит на розовый чемодан с блестками, затем — Софье в лицо. По нему видно, что он думает о чем-то неутешительном, потому что с силой прикусывает нижнюю губу. — Наконец-то приехали. Жопа квадратная уже от сидения, — громко жалуется Лева, и кто-то из студентов со смехом отвечает ему: «Да нормальная», за что получает подзатыльник. Это вырывает Софью из оцепенения, она прощается с группой и подходит к Мите. Лева идет за ней следом, волоча за собой два чемодана: один — свой, другой — Софьи. — Здравствуйте. Вы Дмитрий, правильно? — довольно дружелюбно спрашивает Софья, сопровождаемая непонимающим взглядом Левы. Митя шмыгает носом, не пытаясь поддерживать зрительный контакт и смотря Софье за спину. — Митя Шишкин, — без особого энтузиазма отзывается он. — Шишкин? Как художник, что ли? — подает голос Лева, который вообще не имеет никакого представления о том, что это за Митя. — А я Лев Айвазовский. Как мы удачно встретились. Софья незаметно толкает Леву локтем, чтобы тот замолчал и прекратил нести характерный для себя бред. — Мне сказали, что Даша заберет свои вещи, но раз уж вы тут вместо нее… — она подкатывает Дашин блестящий чемодан к Мите. — Передавайте ей привет. Тот кивает, и Софья, еще более заинтригованная тем, что Даша не приехала сюда лично, понимает, что больше им с Митей обсуждать нечего — да и сам он не выглядит особо настроенным на диалог. Она хочет попрощаться, но Лева снова вклинивается: — А-а-а, так ты вдовинский кавалер. К тебе она, что ли, от нас сбежала? Софья не может не отметить, как прежде пасмурное лицо Мити становится менее напряженным. Он как будто немного смягчается и качает головой: — Нет, не кавалер. Сообщник. А вы — тот преподаватель, который Дашу балдой называет. — Да, да, это я. Тот самый урод, — Лева самодовольно улыбается, запуская руку в волосы. — И давай на «ты». Это я для студентов своих Лев Александрович, а ты у меня не учишься. Вдовиной, заодно, расскажешь, она взбесится. — Спасибо за чемодан, — говорит Митя, обращаясь к ним обоим. На Софью он все еще старается не смотреть. — Я пойду. Меня Даша ждет. Софье знакомство с Митей кажется неловким. Похоже, что он не слишком хорошо к ней настроен: то ли из-за того, как ее описала ему Даша, то ли из-за того, что он знает о Дашиной симпатии, вследствие чего напрасно ревнует свою «сообщницу». Если же не ревнует, то настороженно анализирует Софью, обеспокоенный выбором Даши. Либо все сразу. — Ну да, она небось там еле держится без тебя, — драматично вздыхает Лева. — Давай я тебя прокачу с ветерком, а то вдруг ты на отпевание Шарика, земля ему пухом, не успеешь. Горе-то какое. Мы когда весточку о его кончине получили, в три ручья с Соней рыдали. Соня вообще от природы брюнетка, но от этого известия поседела. Софье хочется свернуть Леве шею. Во-первых, он превышает допустимый лимит ереси, что усугубляется желанием курить. Во-вторых, Лева даже не спрашивает у Мити, по пути ли им. Он просто ловит очередную абсурдную идею и воплощает ее в жизнь. Митя, который с виду представляет собой зажатого, стеснительного юношу, неуверенно переминается с ноги на ногу. Наверняка он не хочет обременять собой Леву и, к тому же, не понимает, как реагировать на шутки про Дашиного воображаемого пса — не может же Митя сдать свою соратницу. — Митя, не слушайте его, Лева не в себе. У него очень редкое заболевание. Неизлечимое, — тон Софьи практически успокаивающий, и Митя несмело улыбается. — Не такое редкое, как у Шарика, — вставляет шпильку Лева и начинает идти вперед, приговаривая: — ах, горе-то какое, какое горе… Какое-то время Софья и Митя молча шагают рядом. Боковым зрением она видит, как он бросает на нее короткие, пронзительные взгляды, и решает завязать с ним непринужденную беседу — максимально отвлеченную, которая бы никак не затрагивала Дашу. — Какой у вас любимый цвет? — интересуется она, поворачиваясь к Мите. Тот совсем не ожидал хоть какого-то внимания к себе, поэтому теряется. — Синий, — отвечает он, помедлив. — Точнее, сапфировый. И кобальтовый. — Вы очень конкретны в оттенках, — полуулыбается Софья. — Вы, случайно, не рисуете? Митя пожимает плечами: — Немного. Но я не художник. Нет образования специального. Просто малюю. — Да что вы, с такой-то фамилией даже нужно называться художником. Я бы на вашем месте так поступила. Это не было комплиментом, потому что похвала в этом случае была бы пустой и неуместной, так как Софья никогда не видела рисунков Мити. Софья не льстит: она не говорит, что он талантлив, не заявляет, что ей интересны его картины. Она лишь легко и буднично, в своей мягко-ироничной манере, обозначает его право называться кем-то бóльшим, чем он сам себе позволяет. И Митя, кажется, понимает, что Даша в ней нашла. Обаяние Вербицкой (Митя забыл ее отчество, а использовать «Софья» даже в мыслях — слишком вольно) — не такое, которое бы сражало наповал, как, например, у этого Левы или у самой Даши. Оно ненавязчивое и очень деликатное. Вербицкая знает, как говорить так, чтобы слова попадали точно в цель. В конечном итоге, Митя садится в Левино черное «Volvo XC60». Вербицкая, ожидаемо, занимает место рядом с водительским, а Митя устраивается на заднем сидении. Хотя, «устраивается» — это слишком громкий глагол для обозначения того, как он ведет себя в машине Левы. Митя по какой-то причине теснится, пытаясь занимать как можно меньше пространства и чувствуя себя гостем за чужим столом, несмотря на то, что и Лева, и Вербицкая, всеми силами показывают ему, что он может располагаться так, как ему удобно. По сравнению с театральными студентами, которые окружают Леву и Софью, Митя кажется не просто не наглым, а запредельно совестливым. Лева даже делится своими впечатлениями вслух: — А что, Мить, к театру душа совсем не лежит? Я б тебя вместо Степанова всюду поставил. Да и вместо Вдовиной твоей тоже. Рай бы на земле воцарился, тишь да гладь, как говорится. — Я другим занимаюсь, — отвечает Митя, глядя в окно. — Это каким же? — продолжает Лева, не боясь вторжения в личную жизнь. Софья обещает себе, что как только Митя выйдет из машины, она прочитает Леве долгую лекцию о том, почему нельзя лезть со своими расспросами ко всем подряд. — Я программист. — Ну так в хороших руках и хрен балалайка. Софья от этой народной мудрости чертовски устало вздыхает. — Я и так оригинал на «хрен» заменил, чтобы тебе слух не резало. Честное слово, когда ты рядом, я словно под дулом Роскомнадзора. Софья зажимает пальцами переносицу, бормоча: — Давай я с тобой на твоем языке поговорю. Играем в молчанку: кто скажет слово, тот старый, глупый Лева. Вас, Митя, это не касается ни в коем случае, говорите, сколько хотите. Раз, два, три, игра началась. Митя наблюдает за тем, как смешно они обмениваются колкостями друг с другом, оставаясь при этом какими-то добрыми, что ли. Они друг друга любят и уважают, и это сильно бросается в глаза. Митя думает над тем, что их регулярные конфликты с Дашей — совсем другие. Конечно, Вербицкая и Лева не стали бы ссориться друг с другом при Мите на полном серьезе, но он понимает, что их ссоры не приближаются к темноте тех, которые происходят между ним и Дашей. Значит, так это бывает у нормальных людей? Неожиданно для себя, Митя подает голос: — Можно вопрос? Персональный. — Задавайте, — отзывается Вербицкая, на что Лева победоносно реагирует: «Ха-ха, проиграла. Ты старый, глупый Лева». — Вы давно в браке? — спрашивает Митя. Ему, с его христианской наивностью, кажется, что в союзе Вербицкой и Левы есть что-то семейное. Надежное. Настоящее. Какая-то редкая, недостижимая для него простота, без разъедающего отчаяния и взаимоисключающих позиций во взглядах, когда вы пытаетесь друг другу что-то доказать — и все равно ничего и никогда не докажете. И поэтому злитесь. Для них как будто бы позволительно вернуться домой с кислым лицом, сказать глупость или промолчать, зная, что принятие они точно получат — с улыбкой, со вздохом — неважно. Важно, что без драмы, повешенных трубок и мучительного «мы должны серьезно поговорить». Как если бы они могли друг другу надоедать, но, в глобальном смысле, не уставали друг от друга. Митя от Даши устал. Она от него — тоже. — Эх, Митя, если б ты был моим студентом, не сказал бы я тебе ничего. Но я тебе раскрою этот секрет, при условии, что ты Вдовиной не передашь. Уговор? — Я не болтливый. — Да я заметил, — усмехается Лева. — Нет, мы не в браке и даже не встречаемся. Мы, как ты выразился, сообщники. А что такое? Тебе кто-то из нас приглянулся? Вербицкая пепелит Леву взглядом, близкому к разряду «смертельных», а Митя смущенно чешет затылок: — Нет. Просто как будто женаты. — Это довольно распространенное мнение, — говорит Вербицкая. — Одно можно легко принять за другое, потому что дружба — не приятельство, а именно дружба — и брак — это союз двух родственных душ. — Двух уродственных душ, — добавляет многозначительно Лева. — Говорите за себя, Лев Александрович, — парирует Вербицкая. В этом, наверное, вся проблема. Вербицкая и Лева выглядят так, как будто находятся в браке, а Митя похож на Дашиного кавалера. Поэтому их с Дашей отношения — не дружба, а только калька на нее. Они — не родственные души. Они, скорее, сиамские близнецы, или безумный эксперимент сумасшедшего ученого, который сшил два тела в одно и заставил их вынуждено сосуществовать. Через некоторое время Лева останавливается на заправке и выходит из машины. В этот же момент раздается вибрация от поступающего на телефон Мити звонка. Когда Митя уезжал от Даши, чтобы забрать чемодан, та уже крепко спала. Митя поднимает трубку, не ожидая, что Даша будет кричать. — У меня такое ощущение, будто меня, блять, пропускают через мясорубку! Пусть меня обколют галоперидолом, потому что это невыносимо! — раздается ее голос в тишине автосалона. — Даш, я сейчас не один. Напиши мне сообщениями, — очень тихо отвечает Митя. — Ебучий чемодан! Ебучее все! Через сколько ты будешь? Митя пытается рассмотреть, что показывает навигатор, но не может, и тогда Вербицкая спокойно подсказывает: — Пятнадцать минут. И тактично выходит из машины, чтобы не становиться свидетельницей того, чего не следует.

***

Догадки Софьи оказываются верны: Даша погрузилась в состояние «паршивого эпизода», и это вызывает сочувствие. Софья заходит в магазин на автозаправке и встречается с Левой, который стоит возле полки с напитками. — Я три минуты думаю над тем, какой «Липтон» мне взять — зеленый или черный, — задумчиво произносит он, продолжая исследовать ассортимент. — Что ж взять-то? Софья молча делает выбор за Леву, уверенно хватая зеленый чай и направляясь к кассе. — Я, наверное, все-таки больше черный с персиком хотел, — говорит он, пока Софья без лишних обсуждений оплачивает покупку. Она поворачивается к нему с видом, не терпящим никаких возражений. — Ничего страшного, переживешь. Ускоряйся. — Мы куда-то торопимся? — Да. Мы торопимся, — в тоне Софьи слышатся нотки холодной властности. — Даю тебе ровно минуту на то, чтобы ты оплатил бензин. Софья не собирается вмешиваться в Дашины проблемы, но не посодействовать ей не может.