ее небесное тело

***

Большое Красное Пятно на Юпитере — это гигантская, бушующая на протяжении минимум 350 лет буря. Этот антициклон настолько огромен, что с легкостью поглотил бы больше одной Земли.

***

Остаток майских праздников Даша проводит у родителей: у Мити возникают дела «по работе», и Даша, которая катастрофически не хочет возвращаться к себе, едет к маме. Мария Андреевна первым же делом спрашивает у нее: «Ты принимаешь свои таблетки?» Даша чувствует себя слишком выжатой для того, чтобы лгать, поэтому приходится сказать правду — короткое: «Нет. Бросила». Для мамы, конечно, смысл этой фразы заключается в том, что Даша отказалась от антидепрессантов и нейролептиков. У Даши же смысл свой — грязный. У нее иного и не бывает. — А Наталья Степановна? Ты ходишь к ней? — Мария Андреевна надеется на это, несмотря на то, что уже догадалась, каким будет ответ. — Нет. Ненавижу психологов. Платить за то, чтобы получить возможность поныть и выговориться — это жалко. Даже платить за секс — менее жалкая вещь. Короче, в жопу эту психологическую проституцию, — с глухой злостью отвечает Даша, стараясь не смотреть на мамино грустное, обеспокоенное лицо. Даша ненавидит то, что, говоря правду, она становится для мамы проблемой — громоздкой, как мебель, которую нельзя ни выбросить, ни вписать в интерьер. Мама заслуживает продолжать жить в своем идеальном, розовом мире, наполненным медитацией, курсами по саморазвитию и йогой с подругами. И Даша испытывает вину за то, что не может уместиться полностью в этот хорошенький мирок. Вписаться туда способна только малая Дашина часть — беззаботная, веселая и успешная. Мама сойдет с ума, если узнает о том, что Даша употребляет наркотики со старшей школы. Тогда она не просто не уместится в мамином мире, а буквально истребит его, как упавший астероид. — Нет, серьезно. Это хуже, чем быть непривлекательным мужиком, которому без денег никто не дает, потому что тут тебя без денег не выслушают. Не хочу я быть ни клиентом, ни пациенткой. Хочу быть собеседницей. — В тебе говорит твоя депрессивная фаза, солнышко. Понимаю, что все перестает иметь смысл, когда эпизоды сменяются, но… — начинает успокаивать Дашу Мария Андреевна, очевидно, начитавшись глупых книжек вроде: «Что делать, если у твоего близкого БАР». — Не понимаешь, мам. Не надо делать вид, что понимаешь, — Даша возражает, но спор продолжать не собирается — не хватает энергии. — Я не лишалась смысла, потому что изначально его не обретала. Все, не хочу это обсуждать. Я пойду посплю. Софья Павловна Даше не пишет: это крайне логично, потому что их «петербургское сближение» осталось позади, в двух лучших майских ночах, пропитанных сигаретным дымом и наполненных человечностью и философией. Может быть, где-то там, их альтернативные «я» продолжают гулять по «Району двойников», обсуждая «антибога», но Даша не может дотуда добраться. И, наверное, не надо, ведь, по словам Софьи Павловны, мы и так живем в прекрасном мире.

«Человек несчастлив потому, что не знает, что он счастлив; только потому. Кто узнает, тотчас сейчас станет счастлив, сию минуту».

Лежа в кровати, Даша пытается последовать этой идее, которая так впечатлила Софью Павловну. Даша перебирает в голове причины, по которым она должна быть счастливой, мысленно повторяет «у меня все хорошо, потому что…», но легче совсем не становится. Получается прийти к двум выводам: либо это она неблагодарная, либо Софья Павловна в своем мировоззрении глубоко заблуждается. Даша выбирает ни во что не верить. С возвращением Даши в ГИТИС после каникул, их отсутствующая динамика продолжает сохранять свою отстраненность. Даша не остается допоздна для того, чтобы помочь Софье Павловне с «Грозой»; Софья Павловна уделяет ей ровно столько внимания, сколько необходимо в рамках занятий. Параллельные прямые не пересекаются. Даша и Софья Павловна все еще «поблизости», но не «рядом», и уж тем более не «вместе». В первый день своего возвращения Даша ожидала хоть чего-то: вопроса о том, почему она сбежала, незаметного проблеска раздражения в голосе, осуждающего взгляда — любого намека на то, что Петербург был и не является плодом измученного наркотиками мозга Даши. Но бордового-бредового ковролина для Софьи Павловны словно не существовало. У Вербицкой нет нелюбимой ложки на кухне. Вербицкая успевает съесть бананы до того, как они почернеют. Вербицкая не держит в ящике проводов, которыми не пользуется. Вербицкая не смущается из-за того, что Даша в «неглиже». Вербицкая не носит свободные джинсы и серое худи без принта. Вербицкая не распускает волосы. Вербицкая не плачет — никогда не плачет — а в особенности, от красоты. Это похоже на цитату из «Бойцовского клуба», только в Дашином случае она бы звучала как «Я сплю? Я спала? Сонечка приснилась мне? Или я снюсь Сонечке?» Самое глупое, что подобное развитие (точнее, неразвитие) событий не должно было становиться для Даши неожиданностью, потому что Софья Павловна напрямую сказала ей, что их время, проведенное наедине — не закономерность, а исключение из правил. Злиться на Софью Павловну за то, что она ведет себя так, как и предполагалось изначально — неправильно. Однако эта злость — очередная проекция недовольства к себе, потому что Дашу же, сука, предупреждали. То, что Софья Павловна не оправдывает ее диких ожиданий — проблема исключительно Даши, но пенять хочется на весь мир. Особенно, когда этот мир сужается до одного Человека. Особенно, когда Человек по своей недостижимости начинает превосходить даже Бога, потому что Богу, хотя бы, можно молиться, пусть он и молчит в ответ. Вербицкой молиться — ныть и выговариваться — нельзя. С ней не получается быть ни пациенткой, ни собеседницей, ни односторонне взывающей. Софья Павловна кивает Даше в коридорах в знак приветствия, обозначая то, что она ее замечает. Но Софья Павловна больше Дашу не видит, хотя та себя видит отчетливее, чем когда-либо. Когда они случайно пересекаются в институте, в Даше тут же возникает порыв схватить Софью Павловну за плечи и закричать: «Что мне делать с тем, что я знаю, что вы ставите будильник на «красивое» время? Что мне делать с этой информацией, что, что, что?» Но вместо этого они проходят мимо друг друга, и в их шагах — разный ритм и разное направление. В этом сложно признаться, но ломка по Сонечке настолько же интенсивная, как и психологическая ломка по наркотикам. Небо, усыпанное алмазами, такое же далекое, как и Сонечка. И, самое ужасное — это понимать, что что-то одно нивелировало бы отсутствие другого, но у Даши на руках — ничего. Только волчий голод по тому, чего нет. В один из таких дней, под самый конец мая, Даша трескается по швам, не выдерживая давления. Она крепится до последнего: не прогуливает и даже умудряется выглядеть, как кто-то, кто не ведает о существовании «паршивого эпизода». Но под вечер, когда все занятия уже закончились, маска соскальзывает с лица. Даша успевает сохранить ее до того момента, пока не остается одна в коридоре, а затем останавливается у стены и начинает монотонно биться об нее затылком. — Гвозди, что ли, вколачиваешь? — спрашивает Лев Александрович, появляясь из ниоткуда, как черт из табакерки. Даша ничего не говорит в ответ, чувствуя, что любое ее слово неотвратимо выльется в истерику. — Пойдем-ка со мной. Она молча слушается, и тогда Лев Александрович отводит ее в преподавательскую, напевая по пути какую-то песенку из «Острова сокровищ». Даша попадает в это театральное закулисье во второй раз, и горло сжимается спазмом. Здесь с ней произошел Понедельник Апреля. — Падай в кресло, — легко повелевает Лев Александрович, а сам неторопливо подходит к старому чайнику, щелкает выключателем, потому что сразу привести тот в работу оказывается не так уж и просто. — Остров сокровищ… Здесь, что ни страница, мрачные все лица, луидоров и пиастров звон, — продолжает мурлыкать Лев Александрович себе под нос. Видимо, он решил пригласить Дашу на свой концерт, поскольку даже примерно не намекает на то, зачем он позвал ее в преподавательскую. Даша сидит в кресле, вцепившись пальцами в подлокотники, и мечтает о том, чтобы Лев Александрович уже просто ее отпустил и она смогла поплакать в одиночестве. Наконец, он протягивает Даше кружку с чаем и занимает противоположное кресло, закидывая ногу на ногу. — Почему умер Шарик? — совсем не к месту спрашивает он, своим небрежным тоном, которым впору произносить приветственное: «Как сам?». После нескольких глотков чая, Даша может выдавить из себя только: — Что? Лев Александрович тяжело вздыхает. — Твой пес, Вдовина. Не тупи. Твой пес, который раньше вилял хвостом. В какой-то момент он заболел, после чего умер. Чем была вызвана болезнь? — теперь интонация Льва Александровича кажется серьезной. Даша понимает, к чему он клонит. — Шарик не болел, — отвечает она, и кружка в ее руках трясется. — Просто выдохся. — Нет, Вдовина. Это собака, а не лошадь на скачках. Собаки умирают не от переутомления, а от тоски. Скажи мне, почему Шарик грустил? С ним не играли? Вкусных косточек ему не хватало? — Лев Александрович, я не знаю, — вяло отзывается Даша, и тот качает головой. — Когда не знаешь, что не так с собакой, отводишь ее либо к ветеринару, либо к кинологу. — Я в это не верю. — Вот поэтому у тебя Шарик и умер, — заключает он, глядя Даше в глаза. Она впервые видит Бородинского настолько вдумчивым и проницательным, и в этот момент его взгляд напоминает Даше взгляд Софьи Павловны. — Я же говорю, Шарик вилял хвостом. А когда он этого не делал, то прятался в своей конуре. И тут, Вдовина, проблема не в том, что с ним не играли, не в том, что ему не хватало косточек и не в том, что его, может быть, хозяин бросил. Шарик умер из-за того, что ты замечала, что ему нездоровится, но не отвела его к ветеринару или кинологу. У Даши дрожат губы, потому что Лев Александрович впервые за три года уделяет ей внимание в самом масштабном смысле этого слова: не через подколы и сарказм, не как забавной студенточке, а как человеку. Даша удивлена тому, что он, оказывается, все это время замечал, что иногда Шарик «прятался в конуре». В ее сознании Лев Александрович вовсе не держал это в голове и уж точно не воспринимал как некую закономерность. Она была уверена, что для Льва Александровича главным было то, что время от времени Шарик приносил в зубах справки. Хотя Даша все еще не согласна с ним насчет «ветеринаров и кинологов». — Зачем вы все это говорите? — спрашивает она, и Лев Александрович как-то по-отечески улыбается. — Балда ты, вот просто балда. Шарик засранец тот еще, у него бешенство наверняка. Что-то все кусается, с цепи срывается, команды через раз выполняет. Но, как говорится, у каждого праздника не без безобразника. Мне его щенячьи глазки нравятся. Да и вообще, с ним лаять весело. Пусть возвращается из мертвых. Ученые умеют воскрешать, Вдовина, ты это запомни. Он умер из-за твоей халатности, не дай ему не воскреснуть по этой же причине. Даша улыбается, шмыгая носом. Она Льва Александровича вовсе не знает, но сейчас ей по крайней мере становится понятно, как два таких разных человека, как он и Софья Павловна, сошлись. У них это общее — не поддерживать напрямую, а искать для этого окольные пути: Даша призналась, что она без маски — хаос, и Софья Павловна сослалась на Хайдеггера. Лев Александрович увидел, что Даша не в порядке, и прочитал про «Шарика» целую речь. — Шарик с того света передает, что вы классный дрессировщик, — говорит Даша, а затем спрашивает вопреки своей гордости: — а что про него думает Софья Павловна? — А давай непосредственно у нее и полюбопытствуем? Чужая душа — потемки, а я не ясновидящий, — прежде, чем Даша успевает возразить, Лев Александрович встает со своего кресла. — Я ее еще должен до дома довезти, так что пересечемся. Давай, Вдовина, чай дохлебываем и, извиняюсь, уебываем. Подброшу вас обеих. «Сникерс» хочешь, кстати? — Да подождите, какой «Сникерс»? — С орехами. Слушай, реально, тебе его съесть надо, а то тормозишь, — Лев Александрович начинает суетиться, раскладывая бумаги на столе в ровную стопку. — Я себя в последнее время таксистом чувствую. То Митю твоего отвожу, то тебя вот теперь. Он тебе передал, кстати, что мы с ним на «ты»? — Даша качает головой. — Действительно, не самый болтливый. Ну, ты-то хоть ему привет от Левы передай. С одной стороны, Даша хочет снова побыть с Софьей Павловной вне стен института, но, с другой стороны, той требуется от Даши «отдых», а Даша не хочет навязываться. — Передам, но я сама доберусь. Спасибо. Лев Александрович берет со стола ручку, поворачивается и кидает ее в Дашу. Та попадает сначала по лбу, а затем падает в стакан с чаем, и Лев Александрович от этого смеется. — Вдовина, мое предложение было в добровольно-принудительной форме. Тебя любой таксист высадит, если ты начнешь затылком подголовник утрамбовывать. Со мной и задорнее, и с Софьей Павловной своей поболтаешь. Двух зайцев одним выстрелом убьешь, — Лев Александрович задумывается на секунду, а затем чешет затылок. — Приплыли, я тебя еще и уговаривать должен. Подумать только! Хорош со своим чернильным чаем обжиматься, давай на выход, — приказывает он, а затем прерывается на песню из «Острова сокровищ».

***

— Во-первых, я хочу не пианино, а рояль. Во-вторых, с каких пор человек не может держать в доме рояль? Почему ты считаешь, что это «слишком»? — это первое, что бросает Софья, садясь в Левину машину и пристегивая ремень безопасности. — Софья Павловна, — обращается он к ней, но Софья не останавливается, будучи слишком возмущенной. — Нет, подожди. Я несколько часов намеревалась сказать тебе, что в своем сообщении ты допустил фактическую ошибку. Я не буду «бренчать на оргáне, как классический граф Дракула», как ты выразился, потому что в произведении Брэма Стокера не уделяется внимание музыкальным талантам Дракулы. То, что ты описал — это образ, связанный с поп-культурой, а не с классикой. — Софья Павловна, — снова зовет ее Лева. — Лева, я сказала, подожди. Как понимать твою формулировку «бренчать на органе»? К твоему сведению, я все свои подростковые годы занималась с репетитором. Мои навыки игры на рояле не просто удовлетворительны — они весьма хороши. Выбирай выражения вдумчивее, иначе я буду называть твою ненаглядную машину «драндулетом» или «колымагой». И, повторюсь, я не считаю, что держать рояль в доме — это снобизм. — Софья Павловна, у нас попутчица, — очаровательно улыбается Лева, и Софья только сейчас понимает, что в салоне пахнет знакомыми вишневыми духами. Лева снова ни о чем не предупредил ее заранее. Софья поворачивает голову и видит Дашу, сидящую на заднем кресле. Она выглядит так, словно ей тесно в своей коже, и смотрит на Софью, немного хмурясь. В этом читается затаенная обида. — Здравствуйте, Даша, — буднично здоровается Софья, хотя внутри нее появляется это ужасное напряжение. Раньше с Дашей такого не было. Даже после того злополучного сна оно не было настолько плотным. Это напряжение не похоже на то, когда ты в целом скован от раздражения и дискомфорта — такое Софья испытала, когда пришла на форум сценических искусств, где выступала Верескова. Это напряжение — тонкое, электрическое. Оно прячется в слишком прямой осанке («по стойке смирно», как говорит Лева); в том, как Софья ловит себя на лишнем взгляде в сторону Даши и тут же себя одергивает, потому что необходимо задушить не только близость, но и свои человеческие импульсы. Раньше Софья позволяла себе писать о Даше короткие пометки в блокноте, теперь — нет. Она вызвалась отдать той чемодан лично в руки, но вместо Даши ее встретил Митя, и в этом стечении обстоятельств было что-то судьбоносное, намекающее. Вселенная (Вселенная? Софья никогда не верила во Вселенную) будто сказала: «Не нужно с этим связываться». Софья услышала, как Даша кричит в трубку телефона, заставила Леву поторопиться, и эта обнаружившаяся трещина в Даше почему-то образовала трещину и в Софье. Но другую. Софье не захотелось стать благодетельницей и спасти ее от всех существующих проблем. Софья просто стала акцентировать на Даше слишком много внимания, нося в голове тот факт, что Даша переживает свой «паршивый эпизод» и, вероятно, орет внутри себя каждую секунду. Софья стала замечать, как Даша смеется с однокурсницами, но убирает улыбку сразу же, как только все перестают смотреть. И это, в совокупности со сном — ничего не значащим сном, людям свойственно наблюдать за самыми абсурдными вещами, пока они спят — породило устойчивое напряжение. Может быть, если бы Софья не душила себя так сильно и не пыталась обуздать каждую свою реакцию, оно бы не достигло такого масштаба. Но теперь над Дашей загорается красная лампочка под названием «над вами — грех». Грех того, что интерес к Даше как к личности пересилил интерес к Даше как к талантливой студентке (Что скрывает Карабас?). Грех того, что Софья нравится Даше, и поэтому любое собственное действие вызывает самокритику (Некрасиво, что бы Софья ни сделала). Грех того, что Даша в ее сознании, благодаря сну, утверждается как нечто запретное, хотя подобная оптика в отношении своей студентки в принципе недопустима. Даша не должна была становиться запретной. Даша должна была оставаться Дашей. — Ага. Вам того же, — отвечает она, и Софья поворачивается обратно к Леве, который, конечно, ведет свою игру. Он выезжает с парковки, и Софья понимает, что сейчас начнется оно. Неудобные вопросы, открытая провокация и фантасмагорические разговоры. Чтобы не становиться соучастницей очередного Левиного представления, Софья достает телефон и пытается вовлечься в чтение статьи Шопенгауэра. — Вдовина, что скажешь про пианино? — спрашивает Лева. — Прав я или Лев? — Скажу, что это не мое дело, — в голосе Даши сквозит равнодушие, но это равнодушие показное. — О как, — Лева усмехается. — Софья Павловна, это вы Вдовину покусали? Софья оставляет вопрос без внимания, и Лева сдается, включая группу «Кино». Она знает, что он огромный фанат Цоя, поэтому в Левином выборе нет ничего удивительного, однако Софья ощущает себя неуютно, когда по всему салону разносится: «Проснись, это любовь, смотри, это любовь, проснись, это любовь». Кажется, в последнее время она все больше и больше начинает походить на параноика. Невыразимо глупо. Становится еще глупее, когда спустя двадцать минут Лева включает аварийную сигнализацию, заворачивает на ближайшую боковую улицу и останавливает машину. — Моя карета превратилась в тыкву. С тормозной системой что-то не так. Индикатор горит, — произносит Лева без тени беспокойства и раздражения. — Тут наши пути расходятся, я вас дальше не повезу. Буду эвакуатор ждать. Вы там обсудите, все-таки, пианино быть или не быть. — Я буду ждать эвакуатор с тобой, — говорит Софья, и Даша бросает: «Ладно, спасибо, что подкинули. До встречи на занятиях», и выходит из машины.

***

Внешне этот вечер непростительно хорош, потому что есть что-то недопустимо прекрасное — какая-то практически пошлая красота — в Москве в конце мая. Небо — золотисто-лилово-синее, и улицы пахнут сиренью, и одежда на людях — легкая. Воздух сухой и прогретый, без этой влажной липкости, без постоянного предчувствия, что вот-вот хлынет дождь. В Петербурге все ходят, утепленные, даже в июне, а здесь только платья, рубашки и футболки. Софье Павловне идет Петербург сильнее; Сонечке — тем более. Даша идет на ближайшую детскую площадку и начинает качаться на качелях. Это просто невероятно смешно, что Даша нравится Софье Павловне «без маски», но, при этом, та всем своим видом показывает, что маску следует надевать. У Даши, вообще-то, есть мнение насчет того, снобизм ли это — держать рояль в доме, однако ей необходимо выуживать из себя: «Не мое дело», потому что так полагается. Сначала Даша верила в то, что всё это является частью нескончаемого бала-маскарада. Сейчас ей кажется, что маска равнодушия (по крайней мере, ее собственная) — не театральная, а кислородная. Салон самолета герметизирован, чтобы поддерживать нормальное давление для безопасности пассажиров. Петербург «разгерметезировал» отношения Даши и Софьи Павловны, система сломалась, поэтому приходится использовать кислородные маски. Даша отталкивается ногами от земли, и качели взлетают вверх. Она видит, как из-за поворота показывается Софья Павловна (почему не дождалась эвакуатора?). Та замечает Дашу, стоит несколько секунд на одном месте, размышляя над тем, пройти ли ей мимо, а затем начинает приближаться. Софья Павловна садится на соседние качели, пока Даша продолжает свой акт полета и падения. На самом деле, Софья Павловна в своих строгих брюках никак не вписывается в детскую площадку. (Но Сонечке в свободных джинсах это было бы к лицу). — Сирень все затопила. Раньше ее было меньше, — говорит она, и Даша перестает раскачиваться, останавливаясь. Она, сказать по правде, злится. — Вы меня бесите, — честно отзывается она, снимая с себя кислородную маску. — Вы заставляете меня играть по своим правилам, а это несправедливо. Когда я пытаюсь к вам подойти, вы говорите: «Вы меня преследуете» или «Давайте отдохнем друг от друга», хотя я, по факту, ничего такого и не предлагаю. Но когда это делаете вы, я должна поддерживать диалог. Почему это вы устанавливаете границы дозволенного? Почему только вам можно? Если я вам сейчас скажу, типа, я хочу побыть в одиночестве, а вы ко мне лезете со своей долбаной сиренью, вам будет обидно? Кольнет самолюбие, да? Но я вам не могу это сказать, потому что вы — моя преподавательница. А вы мне — можете. И раз уж вы тогда к античному понятию «катарсиса» обратились, вот вам еще интересные слова из Древней Греции. «Дике» — это справедливость, нацеленная на соблюдение «меры». «Гибрис» — это превышение человеческих полномочий. Высокомерие. А знаете, что бывает за гибрис? Немесис. Олицетворенная реакция на дисбаланс. Злость отлично выводит из замогильной тоски, вселяя в человека энергию — но не светлую, а разрушающую. И весь Дашин монолог — это Большое Красное Пятно на Юпитере; Великий Антициклон. Даша чувствует, как в ней закипает кровь, и в этом много гнева, но еще больше — любви. Софья Павловна продолжает молча сидеть на качелях. В Даше возникает острое желание, чтобы она тоже разозлилась, потому что это бы означало, что ее задели Дашины слова. — Это не так, — наконец, напряженно отвечает Софья Павловна, и Даша вскакивает с качелей. — Хотите сказать, что не ставите себя на пьедестал Бога, когда решаете, что допустимо, а что — нет? Да вы постоянно меня на свой «Страшный суд» отправляете. Не мои профессиональные качества, а меня, — Даша не повышает голос, однако ее тон становится живым и насыщенным. — Хотите сказать, что вы не пресекаете каждое мое безобидное колебание в вашу сторону? — Нет, не ставлю и нет, не пресекаю, — крайне ровно говорит Софья Павловна, и Даша смеется. — Да, сирень все затопила. Вам нравится сирень? — спрашивает она неожиданно. Софья Павловна, не выдавая своего замешательства, отвечает: — Нравится. — Великолепно. Даша перелезает через ограждение детской площадки, подходит к сиреневому кусту и начинает рвать ветки. Ей почему-то кошмарно смешно — по-злому, когда все внутри клокочет. Она возвращается к Софье Павловне и протягивает той удушливо ароматный букет, от которого не спасет ни одна кислородная маска. Он честнее, чем белые лилии или сиреневые тюльпаны Вересковой. — Это вам. — Вы в курсе, что только что совершили административное правонарушение, за которое полагается штраф? — интересуется Софья Павловна, все еще не принимая цветы. — А-а, так это единственная причина, почему вы не берете букет, — Даша улыбается. — Да, Софья Павловна, я в курсе. У Бога — свои каноны и заповеди, у «антибога» — их слом. Поддадитесь искушению? Вам же нравится сирень. Вот, я вам ее протягиваю. Берите. Уверяю вас, нас не скрутит за это ОМОН. — Видели бы вы себя со стороны. Выглядите угрожающе, — говорит Софья Павловна и принимает цветы. Секундное прикосновение пальцев к пальцам. Секундное смущение, проскальзывающее на лице Софьи Павловны. Даша не может сказать точно, что все это значит, потому что это всего лишь сирень — всего лишь глупая, честная сирень — однако чувствует, что это становится каким-то огромным сдвигом в их отношениях. — Вы довольны? Теперь не будете утверждать, что я заставляю вас играть по своим правилам? — Софья Павловна звучит насмешливо, но Даша видит, что той неловко. — Мне расценивать это как попытку подростковой романтики или воцарения анархии? Даша не ожидала, что Софья Павловна когда-нибудь поднимет тему Дашиной симпатии. Но она это сделала — через свой саркастичный вопрос. Вероятно, Даша все-таки смогла ее разозлить. — Анархичной романтики, — отзывается она, и в ее голосе тоже много гневной иронии. — Подростковой она бы была, если бы я мелками на асфальте ваше имя написала. Софья Павловна хмурится: в совокупности с тем, что она продолжает сидеть на этих дурацких качелях, с дурацким букетом сорванной сирени, ее вид не может достичь должного испепеляющего эффекта. — Бессмысленное уточнение, — говорит Софья Павловна, но не своей арктически ледяной интонацией, а колко. — Любая форма романтики с вашей стороны заведомо обречена на провал. Я могу предоставить вам список в алфавитном порядке, почему это так, но, надеюсь, вы осознаёте это и без моей помощи. Больно от этих слов наверняка будет позже. В ситуации сильного стресса организм может выделять большое количество эндорфинов, которые являются естественными обезболивающими. Они притупляют боль в момент получения травмы, но затем агония компенсируется в полной мере. Софья Павловна находится рядом, на расстоянии меньше шага, и Даше сносит крышу от эндорфинов. Почему Софья Павловна не ушла сразу же, как только Даша окатила ее своим немесисом? Почему она и сейчас остается здесь? Даша достает сигарету из пачки, садится на качели и затягивается. — За это тоже полагается штраф. Побойтесь Бога, мы на детской площадке, — уже совсем человечески-раздраженно возмущается Софья Павловна, и Даша подозревает, что это связано не только с желанием соблюдения порядка, но и с тем, что она тоже хочет курить. — Что вы, негодуете? — фыркает Даша. — Я в бешенстве, — признается Софья Павловна, и Даша смеется. — Вы себе позволяете непростительно много. Вы неуправляемы. Я пыталась пойти вам на встречу, но вы буквально вынуждаете меня держаться с вами отстраненно. Ваши действия, Даша, несут последствия. Неужели вы не понимаете, что преподавателям нельзя открыто говорить, что вы… — Софья Павловна останавливается, пытаясь подобрать нужное слово. — …клеитесь к ним? — в этот момент внутри Даши все хохочет и рычит. Ей очень плохо и еще очень хорошо. — Вы же сами спросили про романтику, а я просто ответила. — Я хочу выстрелить себе в висок из двух пистолетов. Это какая-то пытка. У вас талант выворачивать все наизнанку. — А по-моему, у вас, — Даша скидывает пепел себе под ноги. — Почему вы еще не сбежали? — Вы такой бред несете, что мне даже стало интересно. Это чистое сумасшествие. Упрекать меня в высокомерии! — восклицает Софья Павловна и кладет букет рядом с собой. — Честное слово, вы вообще в своем уме? — Ни секунды своей жизни. Даше нравится, что Софья Павловна на нее ругается, а не выбирает тактику уничижительного хладнокровия. Это похоже на то, как когда Софья Павловна отчитывала Льва Александровича за его сообщение в машине. — У вас неправильные представления об ухаживаниях. То вы называете меня капризной, то «монашески приличной», то заносчивой. Нормальные люди делают комплименты, если хотят впечатлить. — Вы красивая, — улыбается Даша, и Софья Павловна обреченно вздыхает. — Так лучше? — С вами — все плохо. Вам бы побольше молчать, Даша. Я вам указала на ваши неправильные представления об ухаживаниях, только и всего. А так, повторюсь, любая форма романтики с вашей стороны — проигрышная, — Софья Павловна выдерживает паузу, а затем добавляет: — но спасибо. К Даше, наконец, закрадывается осознание, что в каждом действии Софьи Павловны, направленном на нее, есть противоречие. Софья Павловна говорит: «Это административное правонарушение» и нечто про «анархичную романтику», но принимает цветы. Софья Павловна говорит, что Даше бесполезно пытаться за ней ухаживать, но принимает и комплимент, хотя могла бы его проигнорировать. Софья Павловна говорит, что Даша вынуждает ее держаться отстраненно, но продолжает сидеть на соседних качелях. На самом деле, в Софье Павловне тоже много хаоса, и он проявляется в этих «но». Ей важно озвучить то, что правильно на ее взгляд, и в этом она — Порядок, однако человеческая ее часть упрямо цепляется за то, что чувствует (по крайней мере, рядом с Дашей). Софья Павловна — никакая не бронзовая статуя справедливости с завязанными глазами и весами в руках. Софья Павловна сделала Даше замечание за то, что она курит на детской площадке, но Софья Павловна и сама обладает никотиновой зависимостью. Ей тоже хочется сигарету. И, опираясь только на это, можно сказать, что Софья Павловна ведет борьбу не с Дашей, а с собой. А Даша способна побудить ее выйти за пределы. Вопрос в том, насколько далеко. — Будете курить? — спрашивает Даша. — Давайте не будем ограничиваться только этим. Предлагаю открыть пиво, разрисовать горку матерными надписями и разбить фонарь. А на десерт закопаем инсулиновые шприцы в песочнице. Даша смеется от этой гиперболизации. Конечно, Софья Павловна отвергает Дашино предложение, однако теперь Даша должна подвести ее к человеческому «но». — Затянитесь пару раз. Формально, сигарета не ваша, поэтому не считается. Да и вообще, вы же и так курите в общественных местах. А это всего лишь пустая детская площадка. Никто не пострадает. Софья Павловна отворачивает голову от Даши и, параллельно с этим, вытягивает руку. — Только попробуйте потом сказать, что это вы играете по моим правилам. Только попробуйте заикнуться, Даша, — бормочет Софья Павловна, и Даша победоносно вручает той наполовину скуренную сигарету. И снова секундное прикосновение пальцев к пальцам. — А почему любая попытка романтики с моей стороны обречена на провал? Ну, самый весомый аргумент? — спрашивает Даша, и Софья Павловна молча выдыхает табачный дым. — Знаете, я тоже начинаю все меньше верить в ваше биполярное расстройство. Вам нужен не психиатр, а экзорцист, — через несколько секунд отвечает Софья Павловна, передавая Даше сигарету. — Весомых аргументов очень много, но я не буду оперировать моралью, потому что для вас этот аспект не имеет значения. Начну с азов: вы у меня учитесь. Я ни за что бы в жизни не скомпрометировала себя ради некой сомнительной интрижки. У меня есть банальная потребность в собственной безопасности. Абсурдно, что мне приходится проговаривать это вслух, — Софья Павловна снова берет букет в руки, опускает на него взгляд и начинать крутить в пальцах веточки, рассматривая цветы. — Вы, Даша, кошмар любого педагога. — А вы мечта любой студентки, — отвечает Даша, не думая. На мгновение кончики губ Софьи Павловны дергаются вверх: ее тело успевает отреагировать быстрее, чем мозг. Софью Павловну лишь позабавил Дашин комментарий или ей действительно было приятно его получить? — Это даже для вас слишком нагло, — говорит та без намека на мягкость в голосе, но Даша все равно ее угадывает. Не знает как, но угадывает, чувствует. — Давайте мы не будем ничего усложнять и вернем нашему общению непринужденный характер. — Вы, Софья Павловна, антоним к слову «непринужденность». Как будто никогда не дышите полной грудью. — Да как тут дышать? От вашей сирени кружится голова.

***

Одно из самых любимых Левиных выражений: «В историю сложно войти, но легко вляпаться». Ставя Дашин букет в вазу, Софья думает о том, что она окончательно ввязалась во что-то необъяснимое. Ситуация не вышла из-под контроля, потому что Софья могла предотвратить все то, что сегодня случилось, но, проблема в том, что она не стала этого делать, так что из-под контроля вышла не ситуация, а сама Софья. Даша безусловно отбилась от рук, но это закономерно. Нелогично именно то, что Софья дала слабину. Увидев Дашу на детской площадке, Софья подумала, что, возможно, один непринужденный диалог разобьет все скопившееся в ней напряжение. Существовала же огромная вероятность того, что Софья перестала бы зацикливаться на Даше, если бы позволила себе разговоры с ней, когда захочется, «лишние» взгляды и мысли о своей студентке в нерабочее время. Согласно известной поговорке, черт не так страшен, как его малюют. Софья рассчитывала на то, что своим «шагом навстречу» она утихомирит свой интерес, осознает, что все нормально, и вернется к своему привычному существованию. Но сейчас Софья стоит на кухне вот уже десять минут, смотрит на сирень в вазе, а на душе — тяжело и невесомо одновременно. А еще пахнет цветами. Даша на некоторое время заражает ее своей разгульной юностью, не ведающей правил. Софья дает слабину, потому что с Дашей возникает такое желание. С ней все становится простым-простым: хотите курить — курите, хотите сирень — получайте. Вы, кстати говоря, строите из себя Бога, но вообще-то вы красивая. Мечта любой студентки. Такое может сказать либо дурак, либо ребенок, потому что он непосредственный в силу возраста, но Даша вовсе не глупая, а для «детскости» в ней не хватает наивности. Это не незрелость, а какая-то сердечная искренность, подвластная лишь влюбленному человеку. Софью к Даше тянет: не влечет, но тянет. И раз у Софьи не выходит это остановить, она даст этому быть. В конце концов, Даша наверняка вскоре перебесится. В конце концов, до Дашиного выпуска остался всего лишь год. А что потом? Либо все забудется и сотрется, вытесненное новыми воспоминаниями, либо они могли бы стать приятельницами. Если Даша не погаснет, что случается с самыми яркими звездами, можно было бы общаться, будучи не стесненными статусными рамками. Дашу может ожидать блестящее будущее, если она не натворит страшных ошибок. Наверное, Софье было бы приятно находиться в этот момент где-нибудь поблизости и наблюдать за Дашиными успехами. Да даже если они не будут приятельницами, Софья все равно будет гордиться Дашей: главное, чтобы та сумела пронести с собой честную, разгульную юность, и не превратилась в Верескову. Здорово вкладываться в кого-то и видеть, что это было не зря. Ее телефон звонит: на экране всплывает мамин контакт, и Софья поднимает трубку, уже предчувствуя теплое облегчение после напряженного дня. — Сонечка, милый мой, привет. Я тебя не отвлекаю? — спрашивает Нина Эдуардовна, и Софья улыбается. Сказать по правде, она скучает по этой тактичности в повседневности, когда человек сначала интересуется, удобно ли говорить его собеседнику, и только затем приступает к какой-либо теме. — Нет, не отвлекаешь. Как себя чувствуешь? Как папа? — У нас все с Божьей помощью, сейчас вот телевизор смотрим. Ты-то сама как? Софья на секунду от такого безобидного вопроса теряется, потому что… Действительно, а сама-то она как? Хорошо, что пока Софья пытается подобрать правильное слово для описания своего состояния, мама продолжает: — Ой, Сонь, пока не забыла: Леве передай спасибо за то, что он мне картинки в «Ватсапе» присылает. Мелочь, конечно, а приятно. Ты ему сказала, что ли, что я их коллекционирую? Он мне утром собачку в солнцезащитных очках отправил, очень меня порадовало. Софья тихо посмеивается, прекрасно понимая, что Лева скинул Нине Эдуардовне не первую попавшуюся картинку из интернета, а сидел и выбирал такую, чтобы ее маме наверняка понравилось. Однако если Софья ему об этом скажет, он будет все отрицать. — Да, упомянула как-то. — Ох, Лева, добрая душа. Я и на него компот вишневый сделала, ты передай ему, хорошо, Сонь? Я вообще чего звоню. Как можно отзыв в интернете оставить? — Отзыв? На что? — улыбается Софья. — По телевизору сейчас увидела негодяйку эту. Говорят, что сериал какой-то снимать будут, и вот кастинг проводят. Там и благодетеля ее показали, как не стыдно только. Подскажи, где свою позицию в сети можно инкогнито выразить? — Ну и морда у него, Сонь. На лице написано, что вор и бандит, — добавляет Павел Аркадьевич на заднем фоне, поддерживая боевой дух Нины Эдуардовны. — Гнать их взашей с экранов. Софья не ощущает, что упоминание Вересковой в разговоре омрачило ее настроение. Она слушает, как возмущаются ее родители, и чувствует себя любимой. Она Верескову не ненавидит. Папа с мамой же, хотя и являются одними из самых добрых людей на планете, продолжают Верескову сильно — чрезвычайно сильно — недолюбливать. — Спасибо, но это лишнее, — мягко отвечает Софья. — Незлопамятный ты человек, и правильно. Ну, ладно, Сонечка, спокойной ночи тогда, — говорит Нина Эдуардовна. — Доброй ночи. Прежде, чем Нина Эдуардовна сбрасывает звонок, Софья успевает услышать голос отца: «Давай у Левы, что ли, спросим. Нельзя это так оставлять». Она тихо смеется и качает головой, а затем ее взгляд натыкается на яркий, анархично-романтичный букет сирени. Улыбка стирается с ее лица в ту же секунду.