ее небесное тело

***

Через примерно 4,5 миллиарда лет галактика Андромеды (M31) столкнётся с нашей галактикой — Млечным Путём. Это не «столкновение» в привычном смысле, а скорее слияние — медленное, величественное и очень масштабное. Их обреченное космическое объятие было предначертано звёздами задолго до нашего появления.

***

Если бы Даша была хорошим человеком, она бы приняла волевое решение раз и навсегда отвязаться от Софьи Павловны. То, что она не может ужиться со своей любовью и пихает ее Софье Павловне в лицо, лишь доказывает тот факт, что Даша неисправимая эгоистка. Хорошие люди не создают другим проблем. Хорошие люди умеют вовремя заткнуться и отступить. Митя, когда ему вздумалось, что он не достоин своей религии, перестал заходить в храм и молиться за себя. Если бы Даша решила, что она слишком испорчена для Бога, она бы эту мысль посмаковала, а потом ворвалась в церковь с ноги, поглядела бы в потолок и сказала: «Ну, а вообще, хули ты из себя возомнил? Что за игнор, mein Gott? Вытащи меня из небесного черного списка. Вот тебе букет из ворованных свечек, прими его. А еще, давай раскурим ладан?». Если бы Даша принадлежала библейской традиции, то стала бы совокупностью из самых противоречивых образов. Она была бы худшей версией Марии Магдалины, кающейся блудницы, и каялась бы она вполне себе искренно, но в своего «Равви» все равно бы по-плотски влюбилась. Она бы Христу говорила: «Я вас, Учитель, не заслуживаю», но при выдавшейся возможности, Иудой бы поцеловала Иисуса. А затем Пилатом бы распяла своего Равви — хоть и не намеренно. И снова Иудой бы повесилась, не выдержав чувства вины. Софье Павловне дорога безопасность, это ее слова. Пока Даша учится в ГИТИСе, «сомнительная интрижка» явно бы поставила Софью Павловну под угрозу, но Даша не всегда будет студенткой. Кем Даша будет всегда, так это «антибезопасностью», компрометирующей своим существованием любой намек на стабильность. Итак, если бы Даша была хорошим человеком, она бы приняла волевое решение посадить себя на цепь и нацепить на себя намордник, лишь бы только оградить себя от Софьи Павловны. Но Даша — не хороший человек и, более того (менее того), не человек вовсе. Ее нельзя назвать плохой, потому что она осознает свою паршивость и, при этом, не собирается ставить на себе крест. Она готова стараться. Параллельные прямые могут пересечься в проективной плоскости: рельсы параллельны, но визуально сходятся в точке на горизонте. Вся проблема в том, что эта точка воображаемая. Даша готова стараться, несмотря на то, что Софья Павловна достойна лучшего, чем черновик человека. Она достойна чего-то более реального и кого-то более безопасного, чем та, кто может случайно столкнуть другого на параллельные рельсы, или кинуться туда самостоятельно. И хочется, и колется (нет, не колется, никаких тебе, сука, наркотиков), и болит, и Вселенная не велит. В начале июня Даша совершает нечто настолько унизительное и глупое, что ей хочется смеяться навзрыд от того, насколько низко она пала. Совсем сюррелистично становится тогда, когда на сайте Даша узнает, что некоторые собрания происходят на территории храма, несмотря на то, что сама организация не сотрудничает ни с религиозными, ни с социальными, ни с медицинскими учреждениями. Даша наказывает себя вступлением в сообщество «Анонимных наркоманов». Ей на физическом уровне противно становиться частью этой клоаки, все ее существо вопит: «Нет! Нет! Я не буду!», но она все равно приходит на первую встречу, потому что психологическая ломка не проходит, а Даша пытается выйти за пределы своей ненормальности. Если она не хочет непоправимо проебаться, необходимо предпринять активные действия, на которые она бы раньше никогда не согласилась. Пора себя перекраивать. Пора себя ломать. Первое собрание «Анонимных наркоманов» проходит в арендованном офисе, и это уже неплохо — щадяще, поскольку Даша не вынесла бы нахождения в наркологическом диспансере, где иногда встречаются анонимные наркоманы. Ее определяют в группу «Спутник» (Вселенная издевается), выдают ей расписание (теперь сюда — как на пары, блять) и вручают значок «Добро пожаловать». Зачем ей этот значок, Даша не понимает: если он служит для мотивации, то более слабенький стимул невозможно даже вообразить. Мысленно Даша именует сообщество как «кружок торчков». Участники кружка представляют собой эклектичную смесь из двенадцати людей, включая ее саму. Они разные — и по возрасту, и по социальному статусу, и по внешнему виду. Здесь есть парень — примерно Дашин ровесник — в спортивном костюме и стрижкой «под ноль». Есть мужчина, которому на вид за тридцать пять — в офисной рубашке и с прилизанными волосами. Есть девушка с короткой красной стрижкой — возраста неопределенного, но ей около тридцати; ужасно худая, с руками, забитыми черными большими татуировками. Даша садится на складной стул (остальные расставлены по кругу) с таким скептицизмом, что его бы хватило на нескольких Онегиных, Базаровых и Ставрогиных. По крайней мере, Даша за это сомнительное удовольствие не платит, а потому это не «психологическая проституция». — Для тех, кто только присоединился, меня зовут Женя. Я временная служительница и сейчас занимаю роль председательницы собраний, — говорит та самая, с красными волосами. — Я не лидер и не имею какой-либо власти. Просто помогаю группе функционировать. Здесь мы делимся нашими историями и никого не осуждаем — это, в принципе, главное правило нашей группы. Приветствуются все люди, вне зависимости от национальности, сексуальной ориентации, вероисповедания или его отсутствия. Мы не медитируем и не читаем лекций, но если вы в этом заинтересованы, то посмотрите список мероприятий в расписании сообщества, — Женя заканчивает вступительную речь и обращается к Даше. — По нашей традиции, первое слово принадлежит новому участнику. Вам нужно представиться, сказать, что у вас есть зависимость, и поделиться тем, что привело вас сюда, и какие у вас ожидания от участия в группе АН. Да блять. У Даши ощущение такое, словно ее вызвали к доске, когда она не выполнила домашнее задание. Ей неописуемо дискомфортно от этой унизительной процедуры. — Меня зовут Даша, мне двадцать лет, — Вселенная, ниспошли, пожалуйста, астероид, чтобы он разъебал эту планету к чертовой матери. — и у меня… проблемы с употреблением запрещенных веществ. — Добро пожаловать, — говорит Женя, и весь кружок торчков начинает подбадривающе аплодировать. Чему они только хлопают? Даша как будто первоклассно выступила для них на сцене, а не призналась в том, что она зависима от наркотиков. Радость-то, сука, какая! Закидайте ее букетами цветов, поднимите толпою на руки и начните подбрасывать в воздух. — Сюда меня привело то, что я хочу пойти наперекор себе и стать человеком. Особых ожиданий от этого междусобойчика у меня нет. Мне просто нужно что-то сделать. Хоть какой-нибудь шаг, — Дашин голос не грустный, а апатичный. Она произносит это не для анонимных торчков, а для себя, себе. — У меня есть догадки, что я послушаю ваши истории, как вы продаете детские коляски ради дозы героина, и решу, что у меня, в общем-то, все не так уж и плачевно. В общем, преуменьшу проблему или начну ее отрицать. — Слушай, э-э, Даш, ты говоришь так, как говорят все наркоманы, — подает голос парень в спортивном костюме. — У нас, э-э, есть прикол такой, что мы всегда себя с кем-то сравниваем, хотя нужно сфокусироваться на том, что ты уже в жопе. Я тебе отвечаю, если бы ты продала детскую коляску ради герыча, ты бы успокаивала себя тем, что продала не ребенка. Тут как бы это, другая логика должна работать. Если ты, э-э, оскорбил свою жену, надо принять то, что это, ну, нехорошо, а не утешать себя тем, что ты ее хотя бы не ударил. Или ударил, но хотя бы не убил. Или убил, но только ее, а не всю ее семью. Короче, видишь, эту цепочку можно до бесконечности разгонять. Даже если ты травку куришь каждый день и не можешь представить без этого свою жизнь, это, э-э, уже не найс. Хотя, казалось бы, травка — не герыч. Первое собрание группы «АН» оказывается не таким уж и бесполезным. Эта кучка торчков, вставших на путь истинный, поначалу имела такие же мысли, как и Даша, но потом у них начало что-то получаться, и они стали походить на людей. Тот бритый парень, «Санек», особенно запомнился Даше. Он рассказал, как во время ломки подрался с братом, и тот ударился затылком о край стола и рассек себе голову. Сейчас Санек не употребляет уже год и говорит, что отношения с его близкими людьми значительно улучшились. — Ну че, будешь продолжать ходить? — спрашивает Санек, стоя с Дашей на улице. — Это ты в наркоту быстро въезжаешь, а здесь надо, бля, привыкать. Привыкай. Тебе с нами полегче будет. — Да буду, наверное. Надо что-то менять, — Даша затягивается сигаретой. — А ты сейчас встречаешься с кем-то? — Ну, встречаюсь. Че я, урод что ли какой-то? Даша, на самом деле, удивляется, но этого не показывает. — И твоя девушка в курсе, что ты раньше юзал? — Не, девушка не в курсе. Парень в курсе. Я гомик, — очень просто признается Санек. — Ты не ссы, что тебя не выберут. Меня выбрали, потому что я хороший пацан. Наркомания — это, типа, болезнь. Но если вылечиться, все заебись будет. Ты мне дай свой номер и пиши, если че. У нас коллектив дружный, один за всех и все за одного. Я на собраниях сдерживаюсь как-то, потому что осуждать нельзя ни за что, но лично я тебе могу сказать, где ты проебалась. А то вдруг ты снова подумаешь, что пока коляску не продала, все норм. Не, ниче подобного. Итак, в начале июня Даша продолжает держаться воображаемой точки на горизонте. Свой двадцать первый день рождения восьмого числа Даша отмечает с родителями, а не с «друзьями». Впервые за долгие годы.

***

В день зачета по сценической речи Даша заходит в аудиторию вторая по списку. Софья Павловна сидит за партой на первом ряду — без блокнота, но с белым листом формата А4 и списком студентов. Сегодня она выглядит даже строже, чем обычно. Ее светлые волосы убраны в идеальный низкий пучок, без единого выбившегося локона; губы накрашены темной помадой (до этого Даша ни разу не видела, чтобы Софья Павловна ей пользовалась); на ней — черный брючный костюм, выглаженный безупречно; на длинных пальцах — тонкие серебряные кольца без камней. У Даши от такой Софьи Павловны перехватывает дыхание, и даже «паршивый эпизод» не может затмить Дашино восхищение. Человек, обладающий красотой мраморной статуи. — Здравствуйте, Даша, — говорит Софья Павловна, полуулыбаясь. — Вы сейчас в этой реальности? — ее тон никак не вяжется с внешним видом. Даша ожидала услышать прохладную бесстрастность ее голоса, но встречается с прежней невесомой иронией — как тогда, во время их «прогулки по воде». — Здравствуйте. Пока не разобралась, — отвечает Даша, кладет перед Софьей Павловной свою зачетную книжку и поднимается на сцену. — Я буду читать отрывок из «Жутко громко и запредельно близко». Софья Павловна складывает пальцы домиком возле губ, внимательно наблюдая за Дашей. Даша недолго терзалась раздумьями, какой текст ей выбрать для зачета. Она просто открыла «Жутко громко и запредельно близко», прошлась взглядом по страницам с разноцветными закладками, наткнулась на главу о пустоте и спутанности, и начала ее разучивать, комбинируя с другой. Сначала она озвучивает поток сознания — без пауз, на одном дыхании:

≪…мы не смотрим передачи о больных детях, она никогда не спрашивает, как прошел мой день, во время еды мы всегда садимся по одну сторону стола, лицом к окну. Как много правил, иногда я и сам путаю, что правило, а что нет, и делаем ли мы хоть что-нибудь просто так…»

В тексте так много запятых и так мало точек, что его нельзя читать иначе. Даша словно думает вслух и не контролирует свою речь, и создается впечатление, что слова вырываются, льются из нее помимо ее воли. Она говорит о структуре бесструктурно. Я могу рвать сирень, и вы ее примете, и я не знаю, что это значит, потому что нам запрещено это обсуждать, я предлагаю вам сигарету, и вы противитесь, а когда соглашаетесь на одну затяжку, отворачиваетесь от меня и вытягиваете руку, мы можем говорить о красоте, но красоте общей, а не вашей, мы чередуем театральные и кислородные маски, вынужденно снимаем их и так же вынужденно надеваем обратно. Это похоже на сдирижированную паническую атаку в буквах. Она повторяет, как заведенная, «ничто» и «нечто», визуализирует воображаемую карту квартиры из книги, путается и сходит с ума. После хаотичной первой части монолога, Даша переключается на вторую, от лица женского персонажа. Ее взгляд меняется: из него пропадает лихорадочность и появляется глухое отчаяние.

«Мы отвели в квартире особые места, чтобы уходить в них и не существовать. Я на все была готова ради него. Может, это была болезнь. Мы занимались любовью в ничто и выключали свет».

Здесь — много точек и размышлений за пределами реплик, мысль вытекает за границы конца предложений. Со стороны кажется, что Даша по-настоящему что-то вспоминает, но на деле она лишь цепляется за миражи никогда не существовавшей жизни. Даша забывает, кому она это читает. Ей просто хочется вытечь на сцену и остаться на ней чернильной лужей. Но монолог завершается. Даша уверена, что получит зачет, но даже если и не получит по какой-то причине, это не имеет значения. Она сделала все, что смогла, и себя исчерпала. Софья Павловна встает со своего места — в своей типичной молчаливой манере — поднимается на сцену к Даше и становится напротив, возвышаясь. У Софьи Павловны чертовски голодный взгляд — возможно, даже голоднее, чем у самой Даши. Даша не спрашивает ее мнения и не сгорает от нетерпения услышать похвалу. Более того, ее не выбесит короткое «Неплохо». Даша поддерживает тишину, смотрит на красивую Софью Павловну и больше ничего не может. Софья Павловна медленно обходит Дашу по кругу, соблюдая дистанцию и мерно стуча каблуками. Она не отрывает от Даши взгляда — рассматривает со всех сторон, как если бы Даша была неопознанным летающим объектом, приземлившимся в центре кукурузного поля. В Софье Павловне нет былой настороженности, она не выглядит напряженной. Только сосредоточенность наблюдателя. — Блестяще, — наконец, произносит Софья Павловна. — Вы были безупречны. Как вы этого добились? Получить от Софьи Павловны откровенное «блестяще» и еще более откровенное «безупречно» — это то, на что Даша перестала рассчитывать. В начале их знакомства Даша была уверена, что однажды сумеет покорить Софью Павловну своим мастерством — завоюет Париж, — однако со временем эта идея угасла. Мысль о «завоевании» больше не кажется важной или уместной, потому что Софья Павловна — не трофей, который Даша хочет заполучить. Даша просто ее хочет — как Человека. Хочет во всех смыслах — и в плотском, и в духовном, и второе даже выигрывает. — Спасибо, — Даша слабо улыбается, со вселенской усталостью. — Часть от лица мужчины повторяла много раз, пока лежала на кровати в темноте. Часть от лица женщины произносила перед зеркалом, глядя себе в глаза. Как будто напоминала себе, как и что было раньше. Софья Павловна кивает, а затем говорит нечто совсем-совсем личное, человеческое, превосходящее «блестяще» и «безупречно»: — Вы умница. Язвительны и жгучи, и лучше всех, — Даша не верит, что это говорит ей Софья Павловна, и что это у нее после Дашиного выступления так горят серые глаза. Выражаясь метафорически-грубо, у Софьи Павловны, похоже, стои́т на талант. И Даша теряется от этого комплимента, обезоруженная. «Вы умница». Боже! Софья Павловна словно погладила Дашу по плечу своей похвалой. «Лучше всех». Черт побери! Услышать эти слова, когда внутри тебя все еще поет бесконечная бездна, настолько неописуемо целебно, что брешь в грудной клетке на секунду сворачивается. — Вы сказали, что из принципа завалите меня на зачете, — отвечает Даша, потому что отшутиться куда проще. Софья Павловна спускается со сцены, поворачиваясь к Даше спиной, и бросает: — На что вы, между прочим, сказали: «Завалите меня». Я не буду идти у вас на поводу, поэтому сегодня без пересдач. Софья Павловна садится за парту, пишет «зачет», ставит свою подпись и кладет зачетную книжку на край стола — Даша ее забирает. Даше пора идти, но она не спешит покидать аудиторию: тратит несколько секунд на то, чтобы полюбоваться Софьей Павловной в черном. — Мечта любой студентки, — говорит Даша, как бы имея ввиду отсутствие пересдачи, однако они обе понимают, про что — вернее, про кого — на самом деле идет речь. — Зовите следующего.

***

Даша ненадежная, как мостик из гнилых досок, проходящий через ручей. Даша ненадежная, как прогноз погоды на весну. Даша ненадежная, как пьяное обещание, данное шепотом в темноте. И дело даже не в спонтанности, потому что Лева хаотичен, но Софья в нем уверена. Проблема заключается в том, что Даша задает высокую планку: взращивает вокруг себя космические ожидания, которые ей ничего не стоит разрушить. Даша заточена под то, чтобы быть «лучше всех», и в конечном счете она добивается этих слов от Софьи. Софья не играет по Дашиным правилам, но поддается ей. Даше нельзя доверять, однако не проникнуться ею — невозможно.

Я спокоен, я иду своей дорогой.

Не пою, что завтра будет веселей.

Я — суровый,

я — суровый,

я суровый.

Улыбаешься в ответ:

а я — сирень.

В день первого показа «Грозы» они встречаются за двадцать минут до начала спектакля. В гримерной учебного театра ГИТИСа пахнет пудрой, лаками, тканью и, очень ощутимо — нервами. Барашкова, исполняющая роль Катерины, сутулится над зеркалом, подрисовывая себе подводкой уголки глаз. Заболоцкая повторяет реплики Кабанихи. Еще несколько студенток помогают друг другу с прическами. Даша сидит на стуле, освещаемая теплыми лампочками гримировальных столов, и слушает музыку в проводных наушниках. Она одета в чью-то старую футболку, черно-зеленую клетчатую рубашку и рваные джинсы. Софья ловит себя на мысли, что Даше идет всё. При виде Софьи, все студентки откладывают свои дела, устремляя на нее перепуганные взгляды. Софья их прекрасно понимает: этот спектакль — ее детище, и ей, с ее неизлечимым перфекционизмом, тоже хотелось бы, чтобы все прошло идеально. Только Даша, кажется, не переживает — лениво вытаскивает наушники из ушей и спрашивает: — Пришли пожелать удачи? — Пришла пожелать храбрости, — отзывается Софья, стоя возле двери с идеальной осанкой. — Не дайте тревожности отнять у вас то, что вы отрабатывали столько времени. Ошибки могут быть у всех, и это нормально. Главное — не поддаваться панике и в случае недоразумения сделать вид, что так и было запланировано. Я довольна каждой из вас и знаю, на что вы способны. Не сомневайтесь в себе. Барашкова вскакивает со своего места и подбегает к Софье, неожиданно ее обнимая. Вслед за Барашковой к объятию присоединяются еще несколько студенток, пока Софья продолжает стоять прямо, опустив руки вдоль тела. Она не проявляет ответную инициативу, но и не пресекает нарушение личного пространства, потому что понимает, что перед ней — просто напуганные девочки. Даша наблюдает за этим со стороны с долей насмешливости. — Давайте не сходить с ума, — говорит Софья, полуулыбаясь, и студентки расступаются, возвращаясь на исходные позиции. Только тогда Даша встает со стула и подходит к Софье. Софья снова думает о том, что этот бунтарский образ, с тяжелыми ботинками и искусственной серьгой в носу, неприлично сильно подходит Даше. При ближайшем рассмотрении можно увидеть, что Даша тоже нервничает — ее выдают сильно сжатые челюсти. — А мне объятия не положены? — спрашивает Даша спокойно, без игривости. — Для вас — другие критерии, — отвечает Софья вполголоса, несмотря на то, что в гримерке слишком шумно, и другие студентки ее не услышат. — Подарите мне катарсис, и я дам вам согласие. Даша издает тихий, грустный смешок: — Заставить вас плакать? У Даши в этом вопросе — что-то свое, темное, болезненное, в духе «без маски я — хаос». — Проведите меня через весь спектр эмоций, — говорит Софья, а затем мягко добавляет: — но только сегодня. И да, заставьте меня плакать.

***

Даша знает, что из зала на нее смотрят мама и Митя (папа не смог освободиться с работы): Мария Андреевна наверняка снимает Дашу исподтишка, пренебрегая правилами, а Митя сидит где-то там, вдалеке, с небольшим букетом цветов. Даша об этом знает, но не придает этому значения, потому что нельзя выходить из роли и засорять себе голову ненужной информацией. То, что Софья Павловна следит за ней — игнорировать куда тяжелее. И все-таки она справляется. Даша произносит переделанные фразы, забывая о том, кому они принадлежат — Островскому или Софье Павловне. В моменте они становятся просто репликами Варвары — живыми и дышащими. Как сквозь толщу воды, Даша слышит смех из зрительского зала, когда на мечтательную речь Катерины «отчего люди не летают так, как птицы», Даша выражает натуральное замешательство, сопровождаемое глуповатым непониманием на лице: «Что ты выдумываешь-то?» Она входит в состояние измененного сознания, толком не соображая, что делает: тело в танцевальных номерах двигается само по себе, уже впитав в себя долгие часы репетиций со Львом Александровичем и самостоятельной работы; реплики настолько крепко вцепились в мозг, что Даше не приходится напрягать память. Антракт наступает внезапно, но Даша не выходит из своего сна. В гримерке она пьет воду и слушает песни, которые помогают ей задержаться в чужой вселенной «Грозы». (Наверное, она была той, кто изобрел эскапизм). Даша «выныривает» обратно в реальность только на поклоне, когда Митя в праздничной рубашке вручает ей букет незабудок, а мама — огромный, невероятно дорогой букет из роз. Даша растерянно улыбается, в это время пытаясь рассмотреть, где находится Софья Павловна. Актеров еще несколько раз вызывают «на бис», и Даша на ватных ногах возвращается на сцену. Ни Льва Александровича, ни Казарина, ни Софью Павловну она не видит. Даша остается в гримерке до тех пор, пока одногруппницы не разбегаются. На самом деле, Даше кажется, что такими темпами она не доживет до почтенного возраста — актерство ее сожрет рано или поздно, потому что совокупность ее «личностных особенностей», «паршивых эпизодов» и эмоциональной мясорубки на сцене — это комбинация, которая забирает всю жизненную энергию. Как-то так сгорели Хит Леджер и Шелли Дюваль. Выступления «на грани» — «через грань» — окрыляют Дашу только в «хорошие эпизоды». Хотя дорожка кокаина могла бы ее реабилитировать. В дверь гримерки нетерпеливо стучат несколько раз, а затем в помещение врывается покрасневший Казарин, так и не дождавшись приглашения войти. За его спиной Даша видит незнакомого мужчину, какого-то дьявола глянцевую Верескову и совсем позади — Льва Александровича и Софью Павловну. — Прелестно, Дашенька, прелестно! — восклицает Казарин, но Даша смотрит не на него, а на ужасно угрюмую Софью Павловну. Даша видела ее раздраженной, равнодушной, разозленной, но никогда — настолько кровоточаще-задетой. Даже Лев Александрович рядом с ней не улыбается, словно разделяет с Софьей Павловной неизвестный Даше траур. — Это Федор Николаевич Шляпников, режиссер. Чудесный режиссер! А это — Верескова Вероника, выдающаяся актриса театра и кино. Ты их, конечно же, знаешь. Отвечай, знаешь? Потому и растеряна! Даша медленно кивает, скользит взглядом по самодовольному, будто бы отполированному лицу Вересковой, и ей становится неприятно. Она не понимает, что происходит, и ей не хочется в этом разбираться — и уж тем более как-то участвовать. — Они тебе сейчас сами все изложат. Оставляю вас наедине. Прелестно, Даша, прелестно! — снова повторяет Казарин и уходит, закрывая за собой дверь и отсекая Дашу от Льва Александровича и Софьи Павловны. — Мы проводим отбор среди молодых актрис для сериала про балетную академию, — говорит Шляпников, протягивая Даше брошюру. — Вероника настояла на том, чтобы вы приняли участие в кастинге. Я понимаю, почему она так сказала. У вас большое будущее. Вы никогда не задумывались о том, чтобы сыграть одну из ведущих ролей в сериале? На контрасте с его плавным голосом, тон Вересковой звучит особенно нетерпеливо: — Даша, послушайте, вы — то, что нам нужно. Иван Ильич от вас просто в восторге! Если вы вдруг переживаете о том, что съемки повредят учебе, то нет, мы предупредили вашего мастера заранее. Это был бы бесценный опыт. Такая возможность выпадает раз в жизни. Я хочу вас себе. Федор Николаевич хочет вас себе. Приходите на кастинг, и вы гарантировано получите роль, даже если не главную. Вся информация указана на брошюре, там же — контакты агентства. Теперь Даша понимает, почему Софья Павловна и Лев Александрович выглядели такими убитыми. Они уверены в том, что Даша не откажется от предложения Вересковой, потому что у Даши нет никаких оснований для того, чтобы это сделать. Даша не должна была знать о том, что у Софьи Павловны с Вересковой в прошлом были отношения. Даша не должна была догадываться о том, что означал вопрос Льва Александровича — «слава или любовь?» Даша согласится, и им будет нечем крыть. Она получит все и выйдет сухой из воды. Даша продолжает сидеть на своем месте — выдохшаяся, уставшая, все еще не успевшая принять душ после показа. Ей хочется сорваться, потому что долгое время наркотики ассоциировались со словом «отдых». Ей хочется сорваться, потому что Верескова шевелит в ней жажду известности: вне «паршивого эпизода» у нее была мечта о том, чтобы иметь тысячи поклонников. Ей нравилось внимание. Она бы сошла с ума от всеобщего поклонения. Софья Павловна все равно никогда не согласится быть с Дашей вместе. Они не станут парой, не будут держаться за руки, целоваться, заниматься сексом. Даша не будет слушать, как Софья Павловна играет на рояле. Они не будут существовать. Если Даша откажется сейчас от этой возможности, она не получит ровным счетом ничего взамен. Чем будет обосновано отвержение профессионального роста? Благородством? Кому Дашино благородство вообще нужно? Чем оно будет обосновано, чем, чем, чем? Любовью. Любовью, а потому солидарностью. Любовью, а потому нежеланием ранить. Любовью, которая «все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит». На форуме сценических искусств Софья Павловна сказала: «Первично — кто вы, когда сидите в гримерке до начала выступления; когда после показа смываете грим и возвращаетесь домой». Судьбоносные слова. Даша выбирает быть человеком, думая про Петербург и анархично-романтичный букет, ведь она подарила Софье Павловне сирень, и это означает всё. Софья Павловна эту сирень приняла, и это означает что-то. — Я не заинтересована в съемках. У меня другие приоритеты, — говорит Даша с комом горле, и Верескова делает рваный вдох. — Даша, вы не понимаете, что мы вам предлагаем. Зачем вы рубите с плеча? — в тоне Вересковой звучит недовольство, потому что она не привыкла слышать отказы, особенно от каких-то невесть что возомнивших из себя студенточек. — Подумайте, как следует, задайте все интересующие вас вопросы. Тусклый взгляд Даши освещается, а губы трогает хаотично-упорядоченная улыбка: — Вопрос только один. Слава или любовь? Верескова приоткрывает рот от возмущения, Шляпников хмурится, и Даша не успевает моргнуть, как они растворяются, словно мираж.

***

Первое, что спрашивает Софья Павловна, когда заходит в гримерку (уже безо Льва Александровича, чей смех раздается за стеной), напряженное: — Почему? Даше приятно ее видеть — недоумевающую и наэлектризованную. Даше приятно осознавать, что Софья Павловна не хотела отдавать ее Вересковой: не хотела не потому, что самолюбие не позволяет Софье Павловне приносить на алтарь студентов в пользу бывшей. Софья Павловна не хотела уступать Вересковой именно Дашу: вряд ли бы та сильно горевала из-за потери Степанова. — Мне нужно в душ, — говорит Даша, но Софья Павловна продолжает требовать от нее вразумительного ответа. — Сначала вы скажете мне, почему вы не приняли предложение. Из-за ментального состояния? Почему? Ну, как на такое ответить Софье Павловне? Признаться ей, что Даша еще в Петербурге вторглась в ее личную жизнь, сунула свой нос туда, куда не следовало, и отказалась от потенциальной большой роли, опираясь на какую-то духовность? — Зачем мне кино, когда вы в театральном? — Даша улыбается, и по лицу Софьи Павловны видно, что она шокирована. — Ни Шляпников, ни Панамкин, ни Кепкин не будут мне говорить, что я томно пищу. И к черту тогда. Оно того не стоит. Софья Павловна садится в кресло, закрывает глаза ладонью и обреченно шепчет: — Господи, Вдовина… Даша без малейшего понятия, как это расценивать, как трактовать то, что Софья Павловна впервые обратилась к ней по фамилии, почему она произнесла это так панихидно. Слишком? Слишком откровенно? Хуже, чем клятва в любви? — Надо было согласиться? — спрашивает Даша, переставая улавливать, чего от нее хотят. — Софья Павловна, я перегнула? Тогда давайте аннулируем мои предыдущие слова. Я отказалась, потому что вижу себя театральной актрисой, а не киношной. Дело не в вас. Вы же знаете, это не в моем характере — открещиваться от мечты во имя кого-то там. Софья Павловна не меняет позы: так и сидит с ладонью на лице, не в силах взглянуть на Дашу. Только спустя несколько секунд Даша понимает, что Сонечка беззвучно плачет. Почему? Даша настолько поразила ее своей выходкой? Своей нарисовавшейся преданностью? Плакала бы она, если бы на месте Даши оказалась Лиза Барашкова? — Господи, Вдовина… Не надо мне лгать, — то ли просит Сонечка, то ли повелевает Софья Павловна, и убирает руку от лица. — Вы узнали. Вы узнали и сделали выбор. Софья Павловна возвращает себе относительную ровность голоса, и как обычно смысл ее фразы выходит за рамки конца предложения. «Вы узнали о том, что мы с Вересковой встречались». Даша поднимается со стула и встает напротив Софьи Павловны, скрещивая руки на груди. Теперь Даша над ней возвышается. — Узнала, — не отпирается она. — Вы боитесь слухов? Думаете, что я буду распространяться, и поэтому расстроены? Или я просто не должна была знать, потому что это какой-то огромный секрет? Софья Павловна вздыхает. — Вы ничего не понимаете, — если бы Даша могла, то закричала бы: «Так объясните мне!» — То, что вы перечислили — нестрашно. Я не стыжусь себя или своего прошлого, — Софья Павловна замолкает. — Давайте оставим мой психоанализ. Это все — непозволительно. Главное «непозволительное» остается в молчании. Софья чувствует, что внутри нее окончательно расцвела сирень: цветы забили все легкие, ветви расползлись под кожей, сплетясь с венами, аромат настолько яркий, что от него никуда не спрятаться. Даша сделала свой выбор, осознавая, какой силой он обладает, как он важен для Софьи, и это еще один ее подарок, еще один букет, и сирень теперь повсюду, везде, в каждой из них. «Господи, Вдовина», — это не катарсис, а первобытный страх, потому что Даша ей нравится. Сегодняшний вечер поставил уверенную точку, ведь Даша ее выбрала. Невзирая на то, что они друг другу, по факту, никто. — А кофе пить — позволительно? Давайте выпьем кофе? — предлагает Даша, и Софья запоздало кивает. — Тогда я в душ. Дождетесь? — и снова неуверенный кивок в ответ. Софья сидит в кресле, как преступница, приговоренная к казни через электрический стул. Верескова, вылетев из гримерки, бросила напоследок раздраженное: «Я ей ничего не говорила! Она сама!» Софья мгновенно поняла, о чем речь. Лева, может быть, тоже догадался, что Верескова имеет ввиду, но он никак это не прокомментировал, слишком довольный тем, что его Звездочка отказалась. Он со смехом произнес: «Выпытай из нее все». И Софья зашла в клетку с тиграми. И Софья спросила: «Почему?» И клетка захлопнулась. Чертова Вдовина. Господи, Вдовина. Даша возвращается — в своей обычной одежде и с мокрыми волосами. Софья смотрит на нее с осознанием, что Даша ей нравится. И Софье от этого холодно, потому что ее паника — ледяная. — Вы обещали разрешить мне вас обнять, если я заставлю вас плакать, — напоминает Даша. В условии их своеобразной сделки был катарсис, но сейчас Софью преследует Фобос — персонификация страха. Она чувствует себя оглушенной, словно кто-то напал на нее со спины и ударил чем-то тяжелым по голове.

Застываю рядом с мраморной колонной,

Удивляюсь, почему не убежал.

Я — холодный,

я — холодный,

я — холодный.

Улыбаешься в ответ:

а я — пожар.

Софья встает с кресла и зачитывает себе смертный приговор: — Обнимайте. Условия договора не были выполнены. Катарсис — это очищение, а Софья испытывает что угодно, но только не его. И все равно она дает Даше согласие. Даша подходит к ней. В голове всплывают строки из Бродского: «Смерть придет, у нее будут твои глаза». Даша встает на цыпочки и обнимает Софью за плечи, ее каштановые влажные волосы щекочут шею. Если бы Софья была струной, она бы от напряжения уже лопнула. Даша думает о том, что обнимать Софью Павловну — это как обнимать неожившую скульптуру. Так же холодно и неотзывчиво. От Софьи Павловны пахнет духами с табаком и ванилью. И фантомно — сиренью. Касаясь ее, можно остыть. Мрамор холодит пальцы. — Вы можете обнять в ответ? — спрашивает Даша. Руки Софьи не притягивают Дашу ближе к себе, а просто ложатся на плечи. Почти неощутимо. Ветви прорываются через сердце. Андромеда и Млечный путь сталкиваются, потому что так было предначертано. Необратимое, неотвратимое космическое объятие. Даша отступает, чтобы не превышать дозволенные временные рамки. Так полагается. — Вы, если честно, такая высокая, что до вас еле допрыгнешь, — улыбается Даша, придавая атмосфере менее тяжелое состояние. — И вообще, знаете, Маяковский писал: «Губы дала. Как ты груба ими. Прикоснулся и остыл. Будто целую покаянными губами в холодных скалах высеченный монастырь». Вот у меня такое же ощущение. Вы какая-то нелюдимая. Можете дополнить свой список: капризная, монашески приличная, высокомерная и дикая. Тихий смешок Софьи Павловны напоминает скорее выдох: — Когда пойду менять место работы, добавлю это в свое резюме. Даша улыбается еще шире и качает головой. Ей нужно говорить, чтобы они двое не увязли в обреченности — не их общей, а каждая — в своей собственной. — Нет, вы не так должны были ответить. Вы должны были включить свой душный режим, как у Льва Александровича в машине, когда вы ему про рояль объясняли, — Даша выдерживает паузу, а затем меняет выражение лица на надменно-бесстрастное. — Во-первых, мы не в стихотворении Маяковского, потому что я не «губы дала», а всего лишь обняла вас. Во-вторых, как понимать вашу формулировку «нелюдимая»? К вашему сведению, у меня были отношения, и я обнималась ровно тысячу восемьсот два раза, поэтому мои тактильные навыки довольно хороши. Софья не выдерживает и смеется от абсурдности: — Замечательно. Я еще и душная.

Я считаю перебранку бесполезной.

Всё в порядке, пусть любовь повременит.

Я — железный.

Я — железный.

Я — железный!

Улыбаешься в ответ:

а я — магнит.

***

Софья Вербицкая: Можешь меня не ждать Лев Бородинский: Предсказуемо, Софья Павловна. Ночной перекур был, речной трамвай был. Что сегодня? Ужин при свечах? Самое глупое, что Лева практически прав. Они договариваются с Дашей на кофе — Софья предполагала, что они возьмут его с собой, немного прогуляются, а затем разъедутся по домам. Однако по дороге в кофейню Даша замечает ресторан ближневосточной кухни, заявляет, что умрет, если не съест фалафель, и, не дожидаясь согласия Софьи, заходит туда. Софья могла бы бросить Дашу и не составлять ей компанию, но после своего кошмарного прозрения она чувствует себя вымотанной и пассивной, не в силах сопротивляться напору Даши и плывя по течению, которое та задала. Так будет только сегодня. Это пройдет: надо лишь дать себе время на то, чтобы смириться с фактом симпатии. К тому же, это просто ужин. Просто ужин, совсем не похожий на свидание, несмотря на то, что мягкий свет ламп, стилизованных под восточные светильники, весьма романтично отбрасывает причудливые тени на стены, украшенные мозаикой. Лев Бородинский: На языке бейсбольной метафорики США, вы на какой базе? Лев Бородинский: Почему ты игнорируешь мое невероятное остроумие? Прием! Лев Бородинский: Софья Павловна, я жду подробностей на тему того, какого хера Вдовина отшила твою актрисульку!!! — В этой гримерке ужасный фен. Волосы пушатся, — говорит Даша, насаживая фалафель на вилку. Софья, будучи погруженная в свои мысли, уже давно перестала следить за тем, что несет Даша. Даша тоже совсем не соображает, что говорит, но кто-то из них должен это делать. — Вы, кстати, так и не сказали, как вам спектакль. Впереди еще два показа, мне нужно знать, что я могла бы улучшить. — Спектакль? — переспрашивает Софья, уловив отдельное слово. — Неплохой. Хороший. У меня болит голова, я не способна на детальный анализ. — Тяжело вы встречу с бывшими переносите, — позволяет себе вольный комментарий Даша, чуть заметно улыбаясь. — Слушайте, я не Лев Александрович. Это он готов говорить о своих пятнадцати бывших женах, — апатично отрезает Софья, и Даша замолкает на несколько секунд. Глядя на нее, Софья заранее знает, каким будет ее следующий вопрос. — Только попробуйте, Даша. — …Вы с ним встречаетесь? — невзирая на предупреждение, интересуется она. Софья сдается, потому что весь сегодняшний день — одно большое поражение для нее. — Нет, я ни с кем не встречаюсь, — отвечает она утомленно, лишь бы только Даша наконец от нее отстала. — Круто, — служит ей ответом. Софья вздыхает: — Пожалуйста, помолчите.