ее небесное тело

***

В долгосрочной перспективе Солнце становится все ярче и горячее. Через несколько миллиардов лет увеличение солнечной светимости приведет к испарению океанов Земли и сделает планету непригодной для жизни.

***

— Я не могу молчать, — говорит Даша. — Тишина вынуждает думать. Я не хочу думать. Даша не понимает, как Софья Павловна еще не сошла с ума от пауз, в которых копошатся мысли. Слова, сумбурные и незначительные, заполняют собой пространство. Даша может часами трепаться о том, что не имеет никакого значения, потому что это отвлекает. На поверхности, Даша возмущается плохим феном в гримерке. В глубине души она испытывает тоску — тяжелую, как айсберг. Ей на блюдечке поднесли успех: сказали, на вот, смотри, прямо перед тобой — шанс на исполнение давней мечты. Хватай. Клади в карман. Тебе светит главная роль, а даже если главную ты не получишь, то все равно не уйдешь с пустыми руками. Как минимум, у тебя будет что-то, как максимум — всё. Даша отвечает: нет, спасибо, я буду довольствоваться своим ничем. Даша отвечает: мое «ничего» стоит больше, чем ваше «всё», хотя ей никогда не удавалось придерживаться чего-то одного. Она бы точно не была счастливее, если бы согласилась на предложение Вересковой, потому что это бы означало упущение Софьи Павловны, и та бы не сидела сейчас перед Дашей в этом полумрачном ресторане. Вся эта ситуация с потенциальной ролью в сериале — выбор между двумя тропами неудовлетворенности. Вопрос: каким именно способом ты хочешь быть несчастной? С профессиональным ростом, но отсечением от своего объекта привязанности, или с недостижимой влюбленностью и нереализованным карьерным развитием? Даша сделала свой выбор по зову сердца, и это победа любви над славой, однако не победа для Даши. Она не выиграла. — Жалеете? — догадывается Софья Павловна, делая глоток облепихового чая. — Скорее отпеваю жизнь, которую могла бы прожить. Это неизбежность моего мировосприятия, — Даша откладывает вилку в сторону, потому что весь аппетит пропадает. — Этот день рождения я праздновала с родителями, думая о том, что могла бы в этот момент прыгать в бассейн на тусовке из ста человек. А раньше, когда я ехала на эти самые тусовки на день рождения, мне было грустно из-за того, что я не буду сидеть в колпачке с мамой за одним столом. Меня бесит то, что я не могу находиться в нескольких местах одновременно. — Будете воображать, как вы в другой вселенной приняли предложение? — спрашивает Софья Павловна, и Даша задумчиво кусает внутреннюю сторону щеки. — Нет. Если в другой вселенной Даша согласилась, значит, это уже не я. Не та, кем я являюсь сейчас. Если Даша в другой вселенной согласилась, то к черту ее, я не хочу иметь с ней ничего общего. Я отпеваю ту жизнь, но не мечтаю о ней, понимаете? Все параллельные вселенные, которые Даша представляет, неразрывно связаны с Софьей Павловной и, даже в большей мере, с Сонечкой. Даша думает о том, что в лучшей реальности у нее нет зависимости от наркотиков, нет черно-белого мира в голове, и Сонечка ее любит, и Сонечка засыпает с ней в одной постели. В Дашиной лучшей реальности не существует Вересковой, так как она когда-то сделала Сонечке больно, а потому Даша не может фантазировать о большой роли в сериале. — Словом, занимаетесь нерациональным самоедством. Расходуете себя на отпевание того, чего не существует. Жизнь одна, и другой у нас нет. Воспевайте то, что есть, — говорит Софья Павловна как будто бы мягко. — Вы приобрели, а не потеряли. — Да нет. Ничего у меня нет. Даша не понимает, что она приобрела, потому что, конечно, находиться здесь с Софьей Павловной — приятно, но это мимолетно и ничего не решает. Они даже не встретятся до сентября. — У вас есть ваши принципы. Мне кажется, это круто, — слово «круто» Софья Павловна произносит, слегка улыбаясь. — Я руководствовалась не убеждениями, а чувствами. Именно чувства породили что-то типа принципов. До этого у меня и принципов-то никаких не было. — Тогда поздравляю вас с их днем рождения. Здорово, когда чувства и принципы смотрят в одно направление и нет того, что «ум с сердцем не в ладу», — Софья Павловна замолкает. — Мило, что в вас проснулась солидарность. Очень дружелюбно с вашей стороны. Даша фыркает от попытки Софьи Павловны аккуратно охарактеризовать ее поступок. — Дружелюбно? Издеваетесь, что ли? Да, по-товарищески вышло. Добрососедски даже. Софья Павловна смущенно вращает чашку с чаем на столе, утыкаясь туда взглядом. — Вы поняли, что я имела ввиду, — говорит она, и Даша улыбается. — Для человека, который стремится к терминологической точности, вы допустили фактическую ошибку. — …И вовсе я не душная по сравнению с вами. Не цепляйтесь к словам, — ну очень неловко отзывается Софья Павловна. — И вообще, вы затащили меня сюда, чтобы поесть, а в итоге не едите. — По-моему, очевидно, что это был предлог для совместного вечера, — честно отвечает Даша, и Софья Павловна поджимает губы, продолжая вращать чашку и гипнотизировать ее взглядом. — Зачем вы это говорите? — бормочет она. — У вас не появлялась мысль, что я могу посчитать это недопустимым и уйти? Даша скрещивает руки на груди и откидывается на спинку стула. — Я бы удивилась, если бы вы ушли. Как мы выяснили, вы остаетесь, потому что я такой бред несу, что вам становится интересно. Как тогда, на качелях, — говорит Даша, и Софья Павловна замирает. Она, наверное, жутко не хочет, чтобы Даша возвращалась к тому дню. — Куда вы дели сирень, кстати? — Это совсем не ваше дело, — по-детски насуплено отвечает Софья Павловна. Даша от ее упрямства внутренне смеется. — В вазу поставили? — спрашивает она, и Софья Павловна смотрит на нее одну короткую секунду, а затем возвращается к созерцанию кружки. — Выбросила, как только мы попрощались, — тихо и задето-хмуро говорит она. — Вы разучились правдоподобно врать. — Отстаньте от меня. У меня болит голова. Даша достает из сумки таблетки и протягивает блистер Сонечке — та неловко благодарит в ответ. Незаметно для Даши, в ней пропадает траур по непрожитой жизни, потому что теперь она не отпевает похороненную возможность, а наслаждается обществом Сонечки. Все-таки отказ от славы стоит даже нескольких минут такой вот Софьи Павловны.

Я люблю Ваши руки усталые,

Как у только что снятых с креста,

Ваши детские губы коралловые

И углы оскорбленного рта.

Я люблю этот блеск интонации,

Этот голос — звенящий хрусталь,

И головку цветущей акации,

И в словах голубую вуаль.

— Вы знаете, что можете обращаться ко мне на «ты»? — спрашивает Даша, хотя на сто процентов уверена, что Софья Павловна этого не сделает. — Знаю, но это сохраняет профессиональную дистанцию, — говорит Софья Павловна. — Если вы продолжите обращаться ко мне формально, а я начну к вам — неформально, это подчеркнет неравенство в положениях и создаст эффект, будто я смотрю на вас сверху-вниз. Это, очевидно, не так. Я не высокомерная, — Даша озорно улыбается, и Софья Павловна качает головой. — Предсказывая ваше следующее предложение, мой ответ — категорическое нет. Полный переход на «ты» абсолютно невозможен до тех пор, пока вы обучаетесь ГИТИСе. — Я отчислюсь и переведусь в Школу-студию МХАТ. Мне несложно. У них наверняка есть освободившиеся места, одно из которых я могу занять. После этой реплики Софья Павловна громко и протяжно вздыхает, словно уже не может выносить этот разговор с Дашей. — Хорошо, скажу вам, подчеркивая неравенство в положениях. Побуду надменной. Я вам запрещаю это делать, — говорит она ровным голосом. — Чего вам так не дает покоя это «вы»? Подождите год, и, если вы все еще будете заинтересованы в том, чтобы поддерживать со мной… приятельские отношения, перейдем на «ты». Даша подзывает официанта, просит счет и расплачивается, оставляя свой фалафель не съеденным. — Да куда я денусь. Обязательно перейдем, не сомневайтесь.

***

Софья приходит на следующие два показа «Грозы». Она смотрит на Дашу с последнего ряда и, сидя в темноте, непроизвольно улыбается, потому что Даша — блестящая. Софья чувствует, как ее сердце переполнено гордостью за Дашу, и эта навязчивая симпатия преследует ее по пятам, не давая дышать полной грудью. Даша — Совершенно Красивая, и Софья от этого в ужасе: Даша красивая, когда искрится талантом на сцене. Даша красивая, когда смотрит на Софью своими карими глазами, в которых так, так много печали и любви, что в них можно захлебнуться. Даша красивая в своей эксцентричности и такая же красивая — в своей тоске. В ней — ослепительный свет и кромешная темнота. Глупое сердце, не бейся. Перед последним спектаклем Лева предупреждает Софью: «Дождись сцены после титров». Когда зрительный зал пустеет, она перебирается на первый ряд, и свет снова выключается. Затем раздаются первые аккорды «I Want To Break Free» от «Queen», и на сцену неожиданно выходит Лева в брюках с пайетками, солнцезащитных очках и серебристом пиджаке, накинутом на футболку. Он в образе, но в каком — не скажет даже он сам: немного Фредди Меркьюри, немного Тони Старк, но, по большей части, все еще Лева. Он сбрасывает с плеч пиджак и ловко кидает очки Софье. Софья их ловит, а затем откладывает в сторону и закрывает рот ладонью, пряча за ней широкую улыбку. Теперь она может прочитать надпись на Левиной футболке: «Семейное Положение: Софья Павловна», а на спине — аббревиатура «СП: СП». Лева начинает двигаться: театрально, нарочито грациозно, его жесты преувеличенны до состояния фарса. Он крутит бедрами, делает подскоки, вращается и шевелит губами, подпевая словам песни. Софье хочется смеяться в голос, потому что все это — какой-то неописуемый, но очень трогательный артхаус. Пока Лева выступает на переднем плане, к нему присоединяются другие студенты — каждый в футболке «СП: СП», даже Никита Степанов. Софья смотрит на Дашу, которая, очевидно, затеяла весь этот маскарад, и Даша ей подмигивает. Студенты повторяют движения своего маэстро в блестках, драматично падают на колени, поднимаются, прикладывают руку к сердцу и нескончаемо веселятся, а под конец песни Лева принимает стойку Фредди Меркьюри и пародирует его знаменитый «жест победы». Софья не сдерживается, смеется, встает со своего места и громко аплодирует, и все находящиеся на сцене хлопают ей в ответ. — Софья Павловна, от имени всего нашего коллектива приносим вам бесконечную благодарность за то, что вы бились над этим спектаклем и победили, — говорит Лева, улыбаясь, а затем заходит за сцену и возвращается с разноцветным букетом. — Каждый из присутствующих вложил сюда свой цветок. А сейчас, мы все встанем в круг, возьмемся за руки и поклянемся на крови, что будем дружить всегда, — шутит он, и Софья снова тихо смеется вместе с другими студентами. Он сходит со сцены и вручает ей букет. Софья знает, кому принадлежит фиолетовая сирень в этой яркой ароматной вакханалии. — Я откажусь от вашего курса. И от вас, Лев Александрович, тоже откажусь, в самую первую очередь, — мягко и с улыбкой обращается ко всем Софья. — Вы все коллективно сошли с ума. Спасибо. Лучшее завершение театрального сезона. Все расходятся, за исключением Даши и Левы. Лева садится на третий ряд, наблюдая со стороны за тем, как Даша спускается со сцены и подходит к Софье. Софья чувствует себя неловко, зная, что он смотрит. — Как вы уговорили Льва Александровича принять в этом участие? — спрашивает она, и Даша пожимает плечами. — Его не пришлось уговаривать. Он сразу же согласился. Даже со Степановым не возникло проблем, — Софья слышит за непринужденным Дашиным тоном грусть. Она знает, что это связано с тем, что история с «Грозой» подошла к концу, и теперь Даша пытается занять их обеих вежливым диалогом, чтобы опустошение в груди стало менее заметным. — Как он умудрился сдать зачет? — Если бы он его не сдал, спектакль с его участием в главной роли либо сорвался, либо вышел ужасным. Я потратила час на то, чтобы добиться от него внятной речи и он честно закрыл мой предмет, — Софья не должна обсуждать с Дашей других студентов, но это станет ее последним проявлением слабости перед каникулами. Софья надеется на то, что летний перерыв отрезвит ее, и глупое сердце перестанет так сильно биться. Вместе с этим, Софья надеется на то, что оно будет длиться вечно, потому что даже от самой нежелательной влюбленности реальность становится красивее, и незначительные ранее детали приобретают неожиданную притягательность. Хочется останавливаться и смотреть. — Лучше бы вы из чувства добрососедской солидарности его завалили, — слабо улыбается Даша. — Как вам футболки? — Чудовищные. Я как будто владелица театрального гарема, — Софья улыбается так же слабо, стараясь не опускать взгляд на букет, в котором так сильно выделяется сирень. — К тому же, я уверена, что Лев Александрович будет периодически в этом появляться. — Я уже второй раз слышу свое имя! Прекращайте сплетничать, — притворно возмущается Лева, продолжая следить за их взаимодействиями. — Рада, что они кажутся вам чудовищными. В этом, собственно, и был смысл. Вежливый, дозволительный диалог себя исчерпывает. Они замолкают, и их личная тишина выходит из берегов, и потому Софья бросает прощание как можно более невозмутимо: — Что ж, до встречи. Еще раз спасибо за представление. Даша не говорит, что будет скучать, но ее взгляд не оставляет в этом никаких сомнений.

***

Лева ведет себя по-разному: он может приставать с расспросами до победного, может уступать, а может прекратить вмешиваться полностью. Для всех его состояний характерно одно — у него есть тактика. После ужина в ресторане с Дашей Лева затихает, и от этого паранойя Софьи набирает новые обороты. Она доверяет ему, но ей вовсе не льстит перспектива признаваться кому-либо в своей симпатии к студентке, учитывая, что она не хотела признаваться в этом даже самой себе. Пока они едут в машине, Лева никак не затрагивает Дашу в разговоре, обсуждая минувшую подготовку к «сцене после титров», планы на лето и его идею отрастить себе волосы. Оказавшись у Софьи дома, он привычно по-хозяйки устраивается у нее на диване, заказывает вегетарианскую пиццу и ведет себя подозрительно непровокационно. Лева умеет усыплять бдительность, а затем выводить из равновесия, поэтому Софья не позволяет себе окончательно расслабиться. — Она в тебя по уши втрескалась, — неожиданно говорит он в середине фильма, глядя в экран телевизора. — У меня нет ни малейшего желания обсуждать чувства своих студентов, — отрезает Софья, и Лева поворачивается к ней, усмехаясь. — Да я к главному герою обращался, а не к тебе, — отвечает он, и Софья пытается придать себе непроницаемый вид, хотя внутри себя она стонет от досады. Это же надо было так глупо проколоться, подняв эту тему первой. — А тебя это прям-таки беспокоит, — Софья собирается возразить, но Лева продолжает: — по моим наблюдениям, после Петербурга Вдовина стала «Той-чье-имя-нельзя-называть». — Ты меня в чем-то обвиняешь? — спрашивает Софья, хмурясь. Если бы она могла сбежать из собственной квартиры, она бы это сделала. — Сонь, если бы ты на моих глазах убила человека, я бы тебя не обвинял, — вздыхает Лева, смотря на Софью. Ей требуется вся выдержка, чтобы поддержать зрительный контакт и не отвести взгляд. — Я всегда на твоей стороне. — И я ценю это, но я никого не убивала и не делала ничего противозаконного, — сухо отзывается она. — Охотно верю. Но тебе нужно об этом поговорить, потому что кое-что тебя сильно тяготит, — тон Левы мягкий, совсем не осуждающий, но от этого Софья чувствует себя еще хуже. — Со своей стороны обещаю, что не буду никак это комментировать. Ты ответственный и рациональный человек, и знаешь все без меня. — Не понимаю, на какое «кое-что» ты намекаешь. Дай мне отдохнуть. — Сонь, пожалуйста, — Лева морщится, словно у него внезапно разболелся зуб. — Тошно уже. Я уважаю твое стремление хранить свою личную жизнь, но я не улавливаю, какого дьявола ты защищаешь ее от меня. Я же не нападаю. Еще раз, я всегда на твоей стороне. Лева выглядит задетым и вымотанным — так, будто устал подыгрывать равнодушию Софьи и больше не может выносить этот цирк. — Я не могу, — говорит она глухо. — Так, ладно, допустим. Давай сыграем в игру. Сейчас, подожди, — Лева выключает телевизор, выходит из гостиной и возвращается обратно с двумя стульями. Он ставит их спинками друг к другу и занимает один из них. — Садись. — Я не в настроении для игр. Обличать свою личную трагедию в форму шутки — это не стиль Софьи. И что это за игра такая, где Софья, озвучив правду, поставит себе мат за один ход? — Сонь, садись. Мне сложно дружить с человеком, который делает из всего секреты. Заебался я уже по минному полю ходить, где вместо мин — темы, которые ты отказываешься обсуждать. Давай без притворства. Убирай свой наплевательский тон. Софья садится на стул — повинуется, все-таки, потому что для Левы, как оказалось, молчание с ее стороны ощущается болезненно. Он никогда не затрагивал эту тему напрямую — намекал, отшучивался, лез в душу, а затем, не сумев оттуда ничего вытащить, поджимал хвост и отступал. Он щадил ее столько, сколько был способен, делал поблажки, а затем не выдержал и признался: «Мне сложно дружить с таким человеком». — Я скажу то, что ты еще не слышала. Ты сделаешь то же самое. Чтоб ты знала, мне будет так же неловко об этом говорить, как и тебе, — Лева набирает побольше воздуха в легкие. — Ты права, я провожу неприлично много времени перед зеркалом. Я педант. Ебучая бородка отняла у меня половину жизни, — Софья слегка улыбается от этого признания, но Лева этого не видит, так как они сидят друг к другу спиной. — Твой ход. — Одна из причин, по которым я не смотрю порно, вне феминистской оптики — плохая актерская игра. Меня раздражают нелепые сюжеты и неестественные диалоги. — Сука, не смотреть порно из-за херового сюжета. Софья Павловна, это феноменально, — смеется Лева. — Хорошо, раз уж мы вышли на эту скользкую дорожку… Господи, оно должно было сдохнуть со мной. Это было лет десять тому назад, — судя по голосу Левы, он нервничает. — Короче, у меня был секс с мужчиной. Я был… не сверху. Софья, несмотря на то, что знала о бисексуальности Левы, не думала, что у него на самом деле был какой-то опыт в этой сфере — максимум, пьяные поцелуи. — Ты стесняешься этого? — Сонь, меня, мужика, трахнул другой мужик! По моему тону не слышно, что мне немного неловко? — восклицает Лева, и Софья тихо смеется. — Из-за того, что ты был в принимающей роли? Это нисколько не рушит твой брутальный образ. Социум порождает стереотипы, в которых… — начинает Софья, но Лева ее прерывает. — Так, нет, сейчас твой ход делиться компроматом на себя. Рубрика «секс». Отсутствие зрительного контакта делает весь этот процесс менее мучительным, хотя Софья все равно не в восторге от того, что ей приходится погружать Леву в нечто настолько интимное. — Хорошо, иногда я душная… Мы спорили с Вероникой, но она оборвала нашу дискуссию довольно специфическим образом, потому что меня можно заткнуть… определенными манипуляциями, — Софья крутит кольцо на пальце, тщательно подбирая слова. — Этот факт сам по себе говорит обо мне то, что я человек со слабостями, но, продолжая историю, спустя несколько секунд после секса я сказала: «Я не договорила» и продолжила ровно с того места, на котором ранее закончила. Левин громогласный хохот заражает Софью, и она тоже начинает смеяться. — Я даже не знаю, что меня больше впечатлило. То, что ты прекращаешь душнить только под воздействием «определенных манипуляций», или то, что эта твоя сущность все равно прорывается наружу, вне зависимости от обстоятельств. Вообще удивительно, что женщины имеют над тобой такую власть. Мне казалось, что ты… не очень восприимчива к плотскому. Больно уж ты метафизическая. Есть в тебе что-то фри… — Лева запинается. — Фри фром флэш. Софья не выдерживает, нарушая правила игры, и поворачивается к Леве с возмущенным видом. — Ты что, хотел сказать «фригидное»? То, что я не занимаюсь сексом с кем попало, не значит, что у меня пониженное или отсутствующее либидо. Мне не близок культ краткосрочных романов и случайных связей на одну ночь, но это не делает меня бестелесным существом. Собственное пояснение напоминает Софье Дашину пародию: «К вашему сведению, у меня были отношения, и я обнималась ровно тысячу восемьсот два раза, поэтому мои тактильные навыки довольно хороши». Ужасно, насколько сильно Даша укрепляется в ее сознании, сама того не ведая. Ужасно, насколько точно Даша угадала характер Софьи в своей шутке. Ужасно, что невольная ассоциация заставляет желать углубиться в мысли о Даше. Влюбленный человек не ищет напоминаний о своем объекте симпатии; напоминания находят его сами, неуместно всплывают тут и там, и этому никак нельзя воспрепятствовать. Все на свете становится метафорой любви, и окружающий мир окрашивается литературностью. Влюбленность — это сплошное наслоение ассоциаций, которое со временем только прогрессирует и усугубляется, как болезнь. Софья не сможет думать о «Грозе», не задевая при этом в сознании Дашу, хотя с Островским Софья познакомилась гораздо, гораздо раньше, чем с Дашей (Господи, когда Софья впервые прочитала «Грозу», Даше было года четыре). Она думает о ней, когда рассматривает новую пачку сигарет (Даше не нравится предупреждающая картинка «импотенция», но нравится «слепота»). Она думает о ней, когда говорит привычные для себя вещи. Лева возвращает Софью обратно в игру, и на самом деле это своеобразное перебрасывание откровенностью не так уж и травматично, как ей казалось поначалу. Выходит даже забавно. Наверное, лет десять тому назад Софье не потребовался бы «игровой формат» для того, чтобы делиться чем-то личным, но, вероятно, их расставание с Вероникой сказалось на ней сильнее, чем она думала. Опять же, дело не в том, что она не доверяет Леве — просто потребность защищаться стала рефлексом, в частности, когда дело касается темы любви. Вспоминая о Веронике, она говорит о слабой себе. И сейчас, будучи влюбленной в Дашу, Софья тоже слабая. При всей своей громадной привязанности к Леве, Софье сложно демонстрировать ему эту свою часть — да он и видит-то в ней Снежную Королеву, «фри фром флэш», оттого подобного рода «обнажение» рвет шаблоны о ней. Любовь, настоящая любовь для Софьи — это наивысшая точка слабости, но не в пошлом циничном смысле, когда она воспринимается язвой на теле и связана с потерей контроля и неспособностью мыслить рационально, мол, «Любовь — недуг, моя душа больна». Нет, Софья в любви слабая, потому что пропадают силы бороться. Если она бросится в этот омут, то окажется безоружной, и безоружной добровольно, так как она неспособна бороться с тем, кого выбирает ее сердце. Софья с Вероникой никогда не ругалась — спорила, могла бросить в нее несколько раздраженных фраз, но в моменты серьезных конфликтов молчала. Вероника полагала, что она ей так манипулирует, наказывает тишиной, холодом, но по правде Софья не могла ничего ей ответить на физическом уровне. Не отмыкались губы. Слова-пули не поражали насквозь. Софья слышала в свой адрес крик и ничего с этим не делала: обороняться — не могла, звучать ровно — не могла, хотелось по-детски плакать (Софья действительно, действительно очень слабая в любви; безобидная, как ребенок), но и плакать было нельзя, потому что Вероника сочла бы это за манипуляцию слезами. — Окей, — улыбается Лева, пока они продолжают сидеть спиной к спине. — Давай зафиналим тем, ради чего это все затевалось. Мое признание… — он затихает, и какая-то мысль в его голове очень громко шумит, хотя Софья и не знает, какая именно. Чувствует, что это что-то запредельно важное. — Дебильно, конечно, и как-то жалковато, да и вообще я о себе такое впечатление не создаю, но я уже целую вечность мечтаю лишь о том, чтобы стать отцом. Но, видимо, этому не суждено сбыться. Сейчас я уже слишком старый для этого. Это меня тяготит, нервирует и вводит в кризис. «Карьера», — Лева горько усмехается, — уже в печенках сидит. От всего бы отрекся, только бы возвращаться домой, где меня ждет женщина любимая. Клишированно до жопы, надо еще добавить: «а на плите уже борщ стынет», но нахер борщи эти, пусть вообще ничего никогда не готовит, если ей не нравится. Я буду готовить, либо доставку заказывать. Неважно. И чтобы ребенок был — мальчик, девочка, тоже значения не имеет. Я с ним — на футбол, не захочет футбол — будет балет. Ей — косички бы заплетал, не захочет косички, захочет коротко постричься — к лучшему бы парикмахеру ее отвел. В общем, незатейливая мечта, обывательская, как у всех. А то я к тебе прилепился, как банный лист — смешно даже. Скоро сорокет, а я вот… Ну, вот я. Софья смаргивает непрошеные слезы, поднимается со стула и подходит к Леве, возвышаясь над ним. Он на нее не смотрит, и она думает о том, какая у него невероятно нежная, абсолютная слабость. Его самой сокровенной тайной является любовь, и в этом они — родственные души. Софья невесомо кладет руку ему на плечо. — И вовсе ты не банный лист, — говорит она мягко. — И вообще, из тебя уже вышел замечательный папа. Возишься вместе со мною со студентами. Ты стал отцом не для одного человека, а для нескольких выпусков. У нас с тобой театральная семья — вернулся же ты сейчас домой, как и в своем сценарии. Борща и вправду нет, но пицца была неплохая. В целом, ты находишься в довольно интересной интерпретации своей идеальной жизни. Вероятно, может показаться, что Софья рассуждает с какой-то ребяческой позиции в духе «одно можно заменить другим» или «и так сойдет». Но Софья не предлагает суррогат. Смысл — подсветить тот факт, что Левина жизнь не построена на неудачном сценарии. Утешение в этой ситуации дать не получится, но можно открыть глаза на масштаб уже содеянного. Трагедия Несостоявшегося Отцовства и История Состоявшегося Педагога, чье отцовство оказалось столь велико, что его хватило на несколько десятков студентов. Его потребность заботиться, вести за собой и воспитывать не пропали даром и нашли свой путь, хоть и не тот, на который он рассчитывал. Нет, одно никогда не заменит другое, но в кризисные моменты важно фокусироваться на том, что уже есть, а не на том, чего еще нет. — Все-то у вас впереди, Лев Александрович. Будете вы и примерным мужем, и образцовым отцом, — продолжает Софья. — У людей есть тенденция подводить глобальные, сакральные вещи под очень условные темпоральные рамки, в духе «я должен найти любовь всей своей жизни и жениться до тридцати лет». Ты подумай только — любовь всей своей жизни! На это можно потратить весь свой отведенный срок, настолько это масштабно. Хью Грант вот впервые женился в пятьдесят семь лет. — Умеешь же ты зубы заговаривать, — отвечает Лева после паузы, немного взбодрившись. — Давай, после моего нытья ты должна мне кое-что рассказать. Софья отходит от Левы и, повернувшись к нему спиной, встает напротив открытого окна. Она не понимает, как сформулировать свою исповедь в одной точной фразе, чтобы не углубляться в подробности. Как о таком говорят? «Я влюбилась в свою студентку»? Ужасно звучит. — Вдовина, — в конечном итоге произносит Софья, надеясь, что Лева примет это за полноценное признание. Но он не принимает. — Что именно «Вдовина»? — уточняет он, хотя этого вовсе не требуется, и Софья и так уместила весь контекст в одном слове. — Твоя чертова Вдовина поймала меня, как кошка мышку, — задумчиво и медленно отвечает она. — Так глупо. Господи, так глупо. Совсем на меня не похоже, — Софья берет с подоконника пачку «Chapman» и поджигает сигарету. — Злости на себя не хватает. — Ну, если дождаться ее выпуска, все может и удачно сложится. Хэппи-энд. Хотя я даже не представляю… Вы ж вообще из разных вселенных, — говорит Лева без задней мысли, а у Софьи на параллельные вселенные теперь срабатывает триггер, и она активно стучит пальцем по сигарете, пытаясь сбросить лишний пепел, хотя пепла там уже никакого и нет. — Нет, Лева, не будет никакого хэппи-энда, — отрезает Софья. — Я уверена в этом. У меня с самого начала было ощущение, что Вдовина — это ходячая опасность. Может, у меня паранойя, и я вижу угрозу там, где ее нет, но… Кажется, без разницы, сковывают ли нас профессиональные рамки или нет. Все обернется катастрофой, — Софья поворачивается к Леве, продолжая стискивать сигарету между пальцев. — Она убьет меня. Я знаю. — Что? — фыркает Лева. — Пиздючка эта? Вот она тебя убьет? Я тебя умоляю, Сонь. Не драматизируй. Вдовина не кошка, как ты выразилась, — улыбается Лева. — Она Шарик. Вот выпустится, и если все еще будет охота с ней якшаться — рискни. Сам не верю, что говорю это, но… Не надо так категорично относиться к этому курьезу. Она девчонка неплохая, а ты так вообще дама отличная. Софья глубоко затягивается. — Девчонка, Лева, — повторяет она за ним панихидным тоном. — Какой же неописуемый мрак. Как ты думаешь, может, я сошла с ума? Может, у меня профессиональное выгорание? — спрашивает Софья, хотя и так знает ответ. Нет, дело вовсе не в этом. — Да не мрак, не мрак, расслабься. Ты для роли Гумберта Гумберта слишком молода, а Вдовина для Лолиты старовата, — в голосе Левы появляется привычное трикстерское веселье. — Девять лет разницы в возрасте — не так уж и значительно. Вон Галкин с Пугачевой сколько лет душа в душу живут, и ничего, — уже совсем откровенно потешается он, и Софья хмурится, выходя из своей меланхолии для того, чтобы возмущенно воскликнуть: — Да приди же ты в себя, какая Пугачева! Лева довольно хохочет, сумев добиться нужного результата, и сквозь смех выдавливает из себя «Алла». По крайней мере, от Левиной клоунады уныние Софьи сменяется раздражением: тем более, вскоре он начинает распевать «Айсберг».

***

Даша, похоже, стремится доломать свою жизнь, только на этот раз она выбирает для этого способ фундаментально разрушительный. У соседа трава всегда зеленее; у Даши было выжженное поле. Сейчас она это поле пытается истребить, стереть с лица Земли: она держит занесенную руку над красной кнопкой, решаясь на то, чтобы лишить себя всего своим личным ядерным оружием. Какая у этого цель? Либо построить на месте пепелища прекрасный новый мир, либо, если ничего не выйдет (что более вероятно), остаться гнить на кладбище прежней реальности. Даша верит в то, что ей грозит исключительно второй вариант, и ее «исцеление» напоминает скорее самоистязание. За что она себя наказывает? Жила же она раньше с осознанием, что в ней нет ничего человеческого, и продолжала в том же духе — нюхала, смотрела на людей, как на расходный материал, упивалась своей популярностью и насмехалась над слабыми. Из-за чего она наказывает себя только сейчас? Да потому что не может заслужить любовь Софьи Павловны. Даша для нее — «недостаточно», а так как она не терпит полумер, следует опустить себя на самое дно. Софья Павловна, конечно, может позволить себе с Дашей то, чего не позволяет с другими студентами, но, Господи, ничего это не значит, потому что если она увидит в Даше эту наркотическую чернь, она убежит, и будет в этом права. Даже если Даша добьется от нее какой-никакой хиленькой симпатии, она моментально развеется, как только Софья Павловна увидит Дашу полностью. Пускай видит. Пускай они все, блять, увидят. Через несколько дней после последнего показа «Грозы» Даша рассказывает маме о том, что употребляла наркотики. Даша рыдает ей в плечо, неразборчиво скулит признания и извинения, пачкая слезами идеальную мамину кожу шеи и щек. Мария Андреевна слушает Дашино словесное безумие и, не чувствуя рук, успокаивающе гладит дочь по спине. Весь этот день Даша помнит смутно, отчетливо в памяти держатся лишь два эпизода: первый — когда она без вводных «Нам надо серьезно поговорить» или «Я должна тебе кое о чем рассказать» заявляет: «Мам, я торчала со школы». Второй — когда под конец своей истерики Даша подписывает себе смертный приговор словами: «Я собираюсь лечь в рехаб». Даша отсекает всякие пути отступления, и это нечеловечески тяжело. С каждым новым ее действием Дашино «никогда» — в отношении наркотиков и Софьи Павловны — становится все весомее, и лечение в реабилитационном центре наделяет его абсолютной неподъемностью. Мама Дашу поддерживает; отец — обещает выделить баснословную сумму денег на Дашино восстановление, но этим его участие в ее жизни ограничивается. Даше большего не надо: она не страдает из-за того, что чувствует себя недолюбленной им, да и в принципе она никогда из-за этого не страдала. Главное, что он всегда готов был ее проспонсировать. Митя в честь Дашиной инициативы идет в часовню. В храм он все еще не смеет войти: он и крохотной, затхлой часовни не достоин, но все-таки берет грех на душу, прикладывается к образам и долго молится о том, чтобы у его сообщницы все сложилось. Двадцать пятого июня Даша ложится в лучший реабилитационный центр, располагающийся за городом и гарантирующий ей полную конфиденциальность. Центр находится на территории бывшей усадьбы и окружен соснами и озером, и включает в себя круглосуточное обслуживание, индивидуальное меню с учетом пожеланий, современный фитнес-зал, крытый бассейн, большую библиотеку и домашний кинотеатр. Даша выбирает программу на шестьдесят дней, позволяющую пройти детоксикацию и курс психотерапии. Несмотря на то, что использование телефона не запрещается (Даша могла бы пользоваться им в разрешенные часы), она нарочно ограждает себя от внешнего мира. Перед этим она отправляет Софье Павловне сообщение. Даше не хватает смелости для того, чтобы прочитать на него ответ, поэтому она отдает свой айфон маме. даша вдовина: не теряйте. пытаюсь сохранить трезвость и ложусь в рехаб. если не появлюсь к сентябрю, значит, решила продлить свои каникулы даша вдовина: СП: СП :)

***

Когда на экране блокировки всплывает имя отправительницы, Софья заведомо не ожидает ничего хорошего. От Даши ожидать хорошего не получается в принципе: от той, как бы парадоксально ни звучало, ожидаешь неожиданного, и Софья внутренне напрягается. Некоторое время Софья не читает сообщения, решая не идти на поводу у своей неудобной влюбленности и для начала закончить с генеральной уборкой. Она заходит в мессенджер только через полтора часа и, увидев отправленный Дашей текст, моментально закрывает глаза, словно испугавшись громкого звука. По ощущениям, Вдовина в нее выстрелила. В памяти всплывают собственные наблюдения, записанные в блокноте: «избегание реальности + не-биполярное не-расстройство + отрицание проблемы = высокий риск зависимости». На тот момент Софья лишь знала о том, что риск существует — никаких определенных догадок у нее не было. Сейчас Даша подтвердила, что потенциал зависимости уже реализовался. Ответила на вопрос: «Что скрывает Карабас?», и Софья проклинает себя за то, что влезла туда, куда никогда не следовало соваться — стала частью кукольного театра. Что ей теперь остается? Попробовать перерезать ниточки марионетки, за которые ее подвесила Вселенная, обременив влюбленностью? Еще не поздно это сделать. Между ней и Дашей ничего не было, успокаивает себя Софья. Были ни к чему не обязывающие речной трамвай, анархично-романтичный букет сирени, Дашин отказ от роли в кино, объятия в гримерке, подготовленный специально для Софьи танцевальный номер с чудовищными футболками «Семейное Положение: Софья Павловна». Это ничего не значит, пытается убедить себя она. Ей — взрослой, некогда разумной, состоявшейся в жизни — должно быть, как минимум, недостаточно этих мелочей, лишенных какой-то прочной основы, как максимум — совершенно индиффирентно. Даша целиком и полностью состоит из подводных камней. Ни о каких «хэппи-эндах» с ней мечтать не придется даже после ее выпуска: она либо сорвется, либо натворит непоправимых вещей, ведомая одной из своих фаз, либо наиграется и потеряет интерес, либо… Да, Господи, Даша способна на что угодно. Если Софья с ней свяжется, Даша ее убьет, и Лева ошибается в том, что Софья драматизирует. Даша яркая, и с каждым новым поступком ее свет становится интенсивнее — так или иначе, солнечный апокалипсис неминуем. Черт с ней, с этой влюбленностью. Софья будет держаться на расстоянии, и Даша перебесится. Софья ничего не отвечает на сообщения, и направляется в парк для того, чтобы проветрить голову. Сидя на скамейке возле пруда, она все-таки погружается в торги с собой. Даша ведь целеустремленная и принципиальная: релапса можно избежать. Неправда, что бывших наркоманов не бывает: у Софьи есть знакомые в киноиндустрии, которые уже несколько десятилетий сидят в завязке, и ни разу не сорвались. Установка про «бывших наркоманов» губительна и поддерживает стигматизацию, заставляя зависимых людей заранее ставить на себе крест и опускать руки. Нет, надо все равно держаться от Даши как можно дальше. К чему эти размышления? Софье к тридцати годам нужна уверенность не только в завтрашнем дне, но и в ближайшем десятилетии. Возможно ли строить отношения с человеком, который склонен к разрушению? Невозможно. Лева, будто уловив желание Софьи сбежать, вечером того же дня спонтанно предлагает ей «покорить Байкал вместе». Она соглашается, чувствуя необходимость выпорхнуть не только из московской клетки, но и из клетки своего разума.

***

Первую неделю вдали от дома Даша только и делает, что плачет. Несмотря на то, что в ее распоряжении оказывается все для безопасных развлечений, она умирает со скуки, не имея никаких представлений о том, куда себя деть. Ей ничего не хочется: она ругается с персоналом реабилитационного центра, пропускает приемы пищи, остается безучастной во время групповой терапии и думает над тем, чтобы отказаться от пребывания в рехабе и вернуться обратно в Москву. Дашу злит доброжелательность сотрудников, притворная мягкость их голосов, с которыми они предлагают ей свежевыжатый сок или приглушенным тоном интересуются, не хочет ли она прогуляться вдоль озера. Она рыщет по территории центра, напоминая самой себе неблагодарного подростка на семейном отдыхе. В отрыве от привычной среды обитания ей становится только хуже, и изоляция, которую Даша выбрала самолично, ощущается теперь совсем невыносимо. Даша не бросает всю эту идею с реабилитационным центром только из-за того, что она уже написала Софье Павловне о своих планах, и, если она вернется раньше положенного срока, Даша будет выглядеть даже не то, что бы глупо — она будет выглядеть слабохарактерной и пустословной. Затем ей напрочь срывает крышу, и у нее случается истерика в кабинете психотерапевта: Даша кричит о том, что у нее забрали ее яркость, ее неоновые ночи, ее неистовство и юность, и в стену летит чашка с остывшим ромашковым чаем. «У меня отняли меня, на кого я, блять, стала похожа?», — срывает голос она, и в голове появляются страшные мысли о самоубийстве. Потом становится лучше. Не сразу. Вернее, становится менее хуево, и тогда Даша начинает отвлекать себя чтением книг: она поглощает информацию практически без разбора (работы по психологии Даша все еще избегает), начиная с Мураками и заканчивая краткой историей человечества. В дни, отведенные для посетителей, к ней приезжает мама: Мария Андреевна нарядно одета, но эта нарядность — часть маскарада, продолжение натянутой улыбки — потому что в глазах — паника. Мария Андреевна говорит: «Ты у меня такая сильная», и Даша на нее за это даже не злится, потому что поблизости наконец-то оказывается кто-то родной (воображаемая Сонечка из снов не в счет). Ближе к концу июля ее накрывает «хороший эпизод». Она просыпается в шесть утра, ходит на йогу и в бассейн, учит стихи, думает, думает, думает о Софье Павловне. Даше снова хочется жить, творить, куда-то бежать сломя голову. В ней просыпается уверенность в том, что она больше не сорвется. Даша снова чувствует себя всемогущей и ощущает, что всецело избавилась от своей зависимости. Что может быть проще, чем не торчать? Она покидает реабилитационный центр на неделю раньше, чем планировалось: насильно ее там никто не удерживал, а Даша уверовала в то, что стала другим человеком, и поспешила оттуда смыться. В этом торчковом санатории время тянется слишком медленно — Даше же не хочется терять ни секунды. В конце концов, ей нужно знать, что ответила на сообщение Софья Павловна.

***

— Скучали по мне? Скажите, скучали? — раздается Дашин взбудораженный голос в трубке телефона, и Софья, чей послеобеденный сон прервал звонок, улыбается быстрее, чем успевает это проконтролировать. Она лежит в кровати и ничего не понимает. — Вас… выпустили? — растерянно спрашивает Софья, и Даша на том конце линии звонко смеется. Софья скучала по ее смеху, скучала по звуку ее голоса, и укоренившаяся за это время установка «постараться охладиться» рассыпается в пух и прах. — Нет! Я сбежала! Перелезла через колючую проволоку и три дня пробиралась через лес, — очень радостно сообщает Даша, и Софья теряется. — Я вас разбудила, что ли? Шучу я, Софья Павловна, не напрягайтесь. Это был не рехаб, а пятизвездочный отель, да и я туда на добровольной основе легла, чтобы мозги прочистить. Софья принимает сидячее положение, прикладывая трубку к уху и массируя переносицу для того, чтобы прийти в себя. Дашин звонок ощущается как продолжение августовского дневного сна. — Даша, вы меня что-то совсем из колеи выбили… — бормочет Софья, только-только начиная задаваться вопросом, почему Даша ей позвонила, а не написала, и с чего та в принципе решила, что имеет право звонить своей преподавательнице во время ее заслуженного отпуска. Просто так. — Софья Павловна, а вам любопытно, что за фигня, ну, со мной и с рехабом? — спрашивает Даша, и к Софье возвращается ее трезвость, потому что эта тема не давала ей покоя все лето. — Вы мне не оставили никакого выбора, кроме как быть заинтригованной, — отзывается она с холодными нотками в голосе. Софья, если честно, успела за полтора месяца молчания на Дашу разозлиться. — Давайте встретимся, и я вам обо всем расскажу. На каждый ваш вопрос отвечу, если такие имеются, — живо предлагает Даша, и Софья вздыхает. — Это нарушение субординации, и… Софья не успевает договорить, потому что Даша весьма наглым образом ее перебивает: — А, так я вам не сказала! Никакого нарушения субординации, Софья Павловна. Я час назад отчислилась.