ее небесное тело

***

Поздняя тяжелая бомбардировка, внезапно обрушившаяся на Солнечную систему 4.1-3.8 миллиарда лет назад, кардинально изменила судьбу Земли. Удар астероидов и комет оставил кратеры, а также, возможно, способствовал появлению воды и органики. Однако есть и противоположная точка зрения: ПТБ могла уничтожить зарождающуюся жизнь. Так, ее воздействие свелось к одному из двух: либо рождение, либо смерть.

***

— А, так я вам не сказала! Никакого нарушения субординации, Софья Павловна. Я час назад отчислилась, — несмотря на то, как буднично сообщает ей об этом Даша, внутри нее все бурлит, взрывается и искрится. Она слышит, как из динамика доносится судорожный выдох. Даша сидит на качелях и курит сигарету за сигаретой. «Хороший эпизод» заставляет ее совершить очередной рывок прямиком в пропасть: если бы не чувство пульсирующей эйфории, она бы не смогла придумать и, более того, привести в действие свой план. Даша не совершает над собой усилия, позвонив Софье Павловне, хотя та своим молчанием явно дала ей понять, что не слишком заинтересована в Дашиной жизни. Даша не перешагивала через свою гордость. Она подумала: «Ладно, попытаться все равно стоит», и дрожащими от волнения пальцами набрала номер Софьи Павловны. А до этого дрожащими от волнения пальцами подписала заявление об отчислении. — Вы шутите? — через несколько секунд после Дашиного известия спрашивает Софья Павловна, и ее тон скован напряжением. — Нет, не шучу. Нужно быть безумной, чтобы так вас пранкануть, — говорит Даша и снова встречается с тишиной, превосходящей по своей напряженности даже голос Софьи Павловны. — Вы опять уснули? Давайте мы встретимся, и я куплю вам кофе. План, конечно, может с треском провалиться. Даша бы не назвала его манипуляцией: она лишь пытается адаптировать правила, по которым играет Софья Павловна, под свои собственные желания. Вписать хаос в рамки упорядоченности. — Объяснитесь. Немедленно, — чеканит Вербицкая. Даша готова поклясться, что металла в ее голосе хватит на строительство целой ракеты. И все же Даша нисколько этой серьезности не пугается — она сядет в эту ракету и будет покорять на ней открывшиеся новые горизонты их вселенной. — Да просто захотелось поменять свою жизнь, — отвечает Даша полуправдой. Софья Павловна ни за что с ней не встретится, если узнает, что вся эта операция с отчислением — передышка от гнетущих стен официальности. Передышка временная — всего до первого сентября (предположительно), а затем Даша без особых проблем восстановится. Казарину, которого она пыталась выловить в ГИТИСе уже на следующий день после своего возвращения из реабилитационного центра, она нарочито горячечно сообщает: «Вы знаете, я, кажется, схожу с ума от переутомления. Я чувствую, что так будет правильно, хотя впоследствии я точно пожалею об этом решении. Спасибо вам за все». Получается драматично — в первую очередь, у самого Казарина: он хватается за сердце, сетует на «безумную душу настоящих талантов», проливает одну скупую слезу и восклицает: «Дашенька, я все понял после вашего отказа Шляпникову! Возвращайтесь, Дашенька, возвращайтесь до декабря, а то я вас за это никогда не прощу!» Он, в своей эксцентричности, даже не рассматривает идею настоять на академическом отпуске. Кажется, что Казарин, как и Даша, не терпит полумер: по его мнению, если и уходить, то только театрально, с надрывом. — Это связано с вашей… зависимостью? — спрашивает Софья Павловна, и Даша лучезарно улыбается. Да, с зависимостью связано напрямую — но не с наркотиками, а с Сонечкой. — Неа. Ничего такого, честно. Просто затрахало все, — говорит Даша, а затем поспешно поправляется, посмеиваясь. — Ой, извините, вылетело. Задолбало, то есть. Мы будем это по телефону обсуждать или все-таки выпьем кофе? «Соглашайся, соглашайся, соглашайся», — мысленно молится Даша, замирая на качелях. — Почему не ушли в академ? — вместо этого сухо интересуется Софья Павловна. Ее упрямству можно только позавидовать. Даша предполагает, что будь она ей настолько уж безразлична, та бы не стала выяснять детали. Она игнорирует Дашино предложение, и это ощущается как сопротивление. Что, если и молчание после Дашиного сообщения в июне — не показатель равнодушия, а попытка борьбы с Дашиным отчаянным рвением рвать границы? Это весьма в духе Софьи Павловны. — Либо все, либо ничего, — Даша перекладывает телефон к другому уху, потому что не может сидеть спокойно. — Что собираетесь делать дальше? Сближаться. Недели, разумеется, для этого категорически мало, но если Даша сокрушит это «вы», дороги назад уже не будет. Софье Павловне нужно побывать у Даши дома всего раз, всего раз поговорить без осточертевшей субординации, и лед тронется, господа присяжные заседатели. — Наслаждаться жизнью. Пробовать что-то новое. Быть лучшей версией себя. Я очень решительно настроена, — делится Даша, слыша задумчивость Софьи Павловны. — Вы, наверное, боитесь меня? Угрожающе теперь выгляжу? — спрашивает она шутливо, хотя слышать ответ на этот вопрос даже не волнительно — тревожно. Даша думала о том, что поставила на себе крест, написав Софье Павловне о том, что ложится в рехаб. На самом же деле, сейчас это кажется троеточием. Она рассказала Софье Павловне правду и дала ей время на то, чтобы та привыкла к этой мысли. План сокрушения «вы» мог реализоваться исключительно так. Было бы неправильно начинать их знакомство — настоящее, без статусного неравенства и барьеров — с сокрытия Дашиных демонов. С Софьей Павловной все должно быть Правильно. Даже если сейчас она отвернется от Даши, по крайней мере, это будет взвешенное решение. Перед Софьей Павловной открыты все карты. Даша надеется, что не останется в дураках. Даша уповает на это, потому что в противном случае ее «передышка» от ГИТИСа может обернуться уходом оттуда навсегда. Все зависит от того, насколько жестоким будет отказ Софьи Павловны. Возможно, та скажет нечто настолько ранящее, что Даша больше не будет в силах переступить порог своей альма-матер. Такой исход вероятен, но Дашин «хороший эпизод» внушает ей чувство, будто Вселенная точно на ее стороне. — По голосу сложно сказать, как вы теперь выглядите, — на выдохе произносит Софья Павловна, и Даша вскакивает с качелей, потому что Вселенная ее любит. — Согласны встретиться, значит, да? — улыбается она, напоминая со стороны безумную. — Просто хочу кофе.

***

Когда Даша видит Софью Павловну — красивую, Боже, невероятно красивую Софью Павловну с собранными волосами, в джинсах и голубой футболке без принта — то, не думая, подбегает к ней с неистовым желанием обнять. Но, остановившись в шаге от нее, смиренная каким-то непонятным взглядом, Даша отказывается от своего порыва — проглатывает его. Они стоят возле входа в Парк Горького: место встречи диктует Софья Павловна. Даша знает, на что та ориентируется при выборе: многолюдность (если Даша вдруг решит выкинуть нечто эдакое), возможность уединения (при разговоре о рехабе), сведение интимности к минимуму (полумрачный ресторан отметается). Августовский вечер греет их своим дыханием. Где-то через час небо окрасится розовым закатом. — Вы опоздали, — говорит Софья Павловна бесцветно, не прерывая интенсивного зрительного контакта. Своим взглядом она словно пытается пробраться к Даше под кожу. Удивительно, насколько мимика Софьи Павловны неподвижна — будто та снова мраморная фигура, а не Человек. Ее губы шевелятся, но на лице и в голосе нет никаких эмоций. С тем же успехом Даша могла бы смотреть выключенный телевизор. — Сегодня неудачный день для стрелок. Долго не получалось нарисовать, — с виноватой улыбкой отзывается Даша, но Софью Павловну это не трогает. — Извините. — Отправлю ваш запрос на рассмотрение. Некрасиво так упорно настаивать на встрече, чтобы в итоге на нее опоздать, — очень педагогично отчитывает ее Софья Павловна, направляясь к центральному входу. — Вы заставили меня ждать, — добавляет она уже более тихо. — Это вы о встрече или о моих каникулах в рехабе? — уточняет Даша, но Софья Павловна оставляет вопрос без ответа, и Даша решает подкинуть дров в огонь. — Скучали, значит? — и опять Софья Павловна награждает ее молчанием. На этот раз, оно окрашено негласным подтверждением, хотя Даша может и надумывать лишнего. В паузах Софьи Павловны всегда слишком много смысла — черт ногу сломит. Они доходят до киоска с кофе, не произнеся при этом ни слова. Для Даши это странно, потому что она рассчитывала на то, что вечер пройдет в хитросплетениях диалогов, но Софья Павловна держится особняком. Ну ничего. Даша ее разговорит. — Айс-латте? — интересуется на всякий случай она, и Софья Павловна кивает. — С каким сиропом? — Меня устроит любой. Спасибо. — Айс-латте с банановым сиропом, пожалуйста, — Даша одной безобидной фразой ворошит петербургское прошлое, давая понять Софье Павловне, что все помнит. — И какой-нибудь необычный лимонад. Пока они гуляют по территории парка, Даша рассказывает Софье Павловне о том, сколько прочитала книг; о том, как пускала блинчики по озеру; как ей не удавались асаны йоги и прочие мелочи, затрагивающие времяпрепровождение в реабилитационном центре, но не касающиеся самой проблемы, которая ее туда привела. Даша выпивает свой лавандовый лимонад за минуту; Софья Павловна ходит со своим айс-латте целую вечность, словно стакан сросся с ее рукой, и позволяет льду окончательно растаять. — Что насчет терапии? Помогло? — наконец, задает Софья Павловна явно интересующий ее вопрос. Даша пожимает плечами — ну не верит она в психологию, и все тут. Она терапию терпела, как терпят диету в больнице. На индивидуальных сессиях она говорила ровно столько, сколько нужно для того, чтобы ее оставили в покое. Помимо двух случаев, когда Даша вышла из-под контроля перед психотерапевтом, она лишь равнодушно кивала и со всем соглашалась: «Да, думаю, вы правы». Групповые сессии были куда более занимательными — как минимум потому, что эти пижоны-торчки вызывали в ней интерес, смешанный с отвращением. Даша даже поймала себя на мысли, что скучает по «Анонимным наркоманам». Бритоголовый Санек казался ей гораздо приятнее, нежели все эти белозубые мужики, долбящие кокс, но, надо отдать им должное, истории у них были увлекательные. — М-м, наркотики — зло, потому что вызывают нарушение самоопределения. Человек перестает понимать, где заканчивается химия и начинается он сам. Химия внедряется в базовую систему саморегуляции, вызывает раздвоенность, и трезвый наркозависимый чувствует себя не собой, а пустой оболочкой. Возникает убеждение, что только под действием веществ он настоящий, — повторяет Даша слова своего психотерапевта. — Вы не ответили на вопрос, — говорит Софья Павловна ровно. — Вы мне только что попытались сдать монолог. Весьма скверно прочитали, если честно. Даша вздыхает. — Я вам говорила про то, что не верю в свою биполярку. Мне вся эта тема с психотерапией не близка, — признается она, а затем поспешно добавляет. — Но рехаб не прошел даром. Я осознала, что могу нормально функционировать без наркотиков. Софья Павловна кивает, выбрасывает стакан от кофе и садится на скамейку. Ее осанка, как и всегда, безукоризненна. Теплый ветер треплет пряди, выбившиеся из ее гладко собранных волос, но она не поправляет их — нет ни суетливости, ни раздражения. Даша скучала по этой собранности и отточенности. Она делает вид, что вглядывается в проходящих мимо людей, но на самом деле продолжает рассматривать профиль Софьи Павловны: четкие скулы, выверенный овал лица, чуть напряженная линия рта. Поцеловать бы эти несмеющиеся губы. Нет, для начала хотя бы попытаться вызвать улыбку. Раньше же Даша могла — до того, как Софья Павловна узнала правду. — И сколько вы уже… держитесь? — спрашивает та, поджигая сигарету. — В последний раз употребляла в середине марта, — Даша садится рядом, переставая разглядывать Софью Павловну. Теперь она не может на нее смотреть — слишком тревожно. А еще стыдно. Стыдно, потому что Даша знает, что Софья Павловна сейчас пытается мысленно выстроить хронологию: прокручивает в голове сцены, диалоги, жесты — гадает, вычисляет, в каком дне это спрятано. Наверняка Софья Павловна, с ее острыми памятью и вниманием, уже роется в расписании весны — ищет зацепки. — Я не приходила в таком виде на пары, — заверяет ее Даша, вдыхая чужой сигаретный дым. — Еще немного — и отпразднуете полгода трезвости, — голос Софьи Павловны звучит уже не так беспристрастно, как до этого. Он, странным образом, приободряющий и неприметно грустный одновременно. — Почему решили бросить? «Из-за вас, — молчит Даша, кусая внутреннюю сторону щеки. — Когда я увидела в вас Сонечку, тогда, на улице у «Восхода», я еще не бросила, но подсознательно знала, что вскоре попрощаюсь с наркотиками навсегда. Если бы не вы — такая честная, настоящая, до безумия красивая, я бы никогда не осознала лживость и уродство своей зависимости». — Почувствовала, что продолжать в том же духе — неправильно, — говорит Даша правдиво, но расплывчато, чтобы не сводить всю свою мотивацию к одному Человеку. Между ними снова повисает невысказанность, пробел которой заполняется сигаретами. Софья Павловна поджигает вторую, Даша — смакует первую. — На чем сидели, если не секрет? — свой вопрос Софья Павловна подает так, чтобы он звучал легко. — И когда начали? — Я как будто собеседование прохожу, — отшучивается Даша, стряхивая пепел на асфальт. — Психоделики, психостимуляторы. ЛСД, кокаин. Начала в старшей школе, с травы. Тогда это было не на постоянной основе, с большими перерывами… Я просто среди таких отморозков богатых крутилась, — Даша перебивает саму себя. — Среди себе подобных, то есть. В дерьмовую компанию занесло, и обратно не вынесло. Там кто-то один раз попробовал, и ему не зашло, а у меня сразу коннект случился. Как будто я нашла недостающий кусок пазла, и картина сложилась. Ощущение, словно я наконец-то оказалась на нужном месте. Даша вспоминает свои чувства. Наркотики были ее возвращением домой после скитания по убогой улице Трезвости, где она шаталась по подворотням (реальность состоит из одних подворотен). Вещества дарили ей приход — приход к себе, в первую очередь. Озверев от вакханалии внешнего мира, Даша запиралась в синтетической комнате своего сознания, баррикадировала двери и окна, снимала туфли на каблуках, и была свободна. Ее разум дышал, в теле снова появлялась жизнь. Даша скучает по этому. Все еще скучает, вопреки здравому смыслу. В реабилитационном центре многократно повторяли, что «чувство возвращения домой» — это нейробиологическая иллюзия, вызванная всплеском дофамина и серотонина в лимбической системе; что мозг, истощенный тревогой и сенсорной перегрузкой, внезапно получает искусственный сигнал безопасности, и принимает его за правду. Даша не настолько глупа для того, чтобы спорить с врачами, которые это выяснили, но объяснение причин и взаимосвязей не может заставить ее перестать ностальгировать по тем ощущениям. Кажется, здесь будет уместным сравнение с психологией (гори она в аду): нам могут помочь осознать абьюз в отношениях, но не могут заблокировать любовь к тому, кто нас, в общем-то, губит. Все, что связано с наркотиками, принято называть «искусственным», будь то спокойствие или эйфория. Только в конечном счете вырисовывается забавный парадокс: искусственна в Даше рациональность, обращение к медицинским терминам и всему тому, что в нее вдолбили в рехабе. Из настоящего — чувство, что Даша скучает по наркотикам. «Благоразумие» Даша внедряла в себя через силу; тоска по синтетике — естественна. — Вы оказались на том же самом месте. Продолжили тонуть в своем болоте, но из-за искаженного восприятия вам казалось, что вы плаваете в море, — говорит Софья Павловна тверже, чем до этого, поскольку видимо почувствовала Дашину тоску. — Самообман — это приятно, но только до поры до времени. — Да, — соглашается Даша. — Но вы же называете нашу уродливую реальность «прекрасной». По-моему, это тоже самообман. Мы просто добиваемся этого «хорошего восприятия» разными способами. Софья Павловна качает головой. — Не говорите глупостей, Даша. Разница в том, что вы видите море там, где его нет. Когда я вижу море, я радуюсь. Когда я вижу болото, я понимаю, что передо мной болото. Но еще я держу в уме, что жизнь — больше, чем оно, потому что существуют реки и океаны. Да и вообще… — Софья Павловна тушит вторую по счету сигарету. — Даже в болоте можно отыскать что-то неплохое. Там, например, водятся лягушки. По-моему, они забавные… — Софья Павловна выдерживает паузу. — Вам бы поработать с восприятием, а не просто его «добиваться» любыми способами. Вы же не меняете ничего в своей голове и оставляете оптику прежней. У вас в реабилитационном центре не просто так психотерапия была. А то вы ловили свои миражи и называли их красивыми, а без допинга, конечно, все продолжало оставаться кошмарным. Мой вам совет — уже не как педагога, а как зрителя — прекратите бегать по вселенным, вы не Рик Санчез. Даша усмехается, пряча взгляд. Софья Павловна, когда не молчит, говорит с удивительной прямотой. Она не похожа на ту, кто будет спасать: не гладит по голове, а держит перед лицом зеркало и не дает его отвернуть. На, сука, смотри. — Не буду я никуда сбегать. Наша вселенная и без наркотиков замечательная. Здорово жить там, где есть ночной Петербург и речные трамвайчики. Где есть Москва, затопленная сиренью. Где есть Парк Горького в августе. Я сейчас счастлива. «Наша вселенная» — это не вселенная общечеловеческая; это их собственная реальность. В их реальности ливень, смывающий с лица макияж, не раздражает — он вписывается, как влитой, в Понедельник Апреля, и под ним не жалко — и даже хочется — промокнуть. В Понедельник Апреля Даша спустилась в метрошный ад. В их реальности Даша терпит облезлый «Восход» и, спустя время, желает туда вернуться. Хорошо там, где любовь. — Нет никакой «нашей вселенной». Она одна, Даша. Общая для всех, — одергивает ее Софья Павловна. — Я не могу игнорировать подтекст в ваших словах. Вы наделяете меня смыслообразующей функцией, — Софья Павловна хмурится, а недовольство в ее голосе становится более явным. — Но я не навигационная звезда, по которой нужно сверяться, и не гравитация, без которой вас унесет в открытый космос. Как вы можете быть счастливы, если считаете мир «уродливым»? Это не счастье, если «замечательным» он становится только тогда, когда «есть Москва, затопленная сиренью», потому что, оглянитесь! Сирень отцвела. Но не только же ей жизнь красива. Я повторюсь, работайте с восприятием. Для вас то наркотики, то люди выступают в роли «волшебных пилюль». А если их убрать, что останется? Болото? Даша открывает рот, чтобы что-то ответить, но не находит слов. Софья Павловна продолжает: — У вас что не идеализация, то демонизация. Реальное же положение вещей таково, что местами мир красив, а местами уродлив. С уродливостью надо бороться, если это возможно, если невозможно — хотя бы принимать, а не притворяться, что ее не существует. А красоту, Даша, вы должны замечать вне зависимости от окружающих вас людей. Нет никакой «нашей» вселенной. Она одна, — повторяет Софья Павловна. — Вселенная, в которой жила девятнадцатилетняя Эллисон Краус, сказавшая, что «Цветы лучше пуль» — та же самая, в которой она была расстреляна гвардейцами. Вселенная с речным трамвайчиком — та же самая, где вы посреди ночи уехали в Москву, потому что у вас «Шарик умер». Даша чувствует не обиду (на что же ей здесь обижаться?), а стыд, от которого становится неуютно в собственной коже. Софья Павловна, если бы не копала вглубь, могла бы принять Дашины слова за простое: «Мне хорошо, когда вы рядом. В окружении вас все становится лучше», но вместо этого та спустилась в самое смысловое пекло. — По-моему, вы немного лукавите, Софья Павловна. Все, что вы сказали, очень справедливо, и все же я хочу внести небольшую ремарку. Вам нравится быть навигационной звездой, — говорит Даша, и Софья Павловна скрещивает руки на груди. — Если бы не нравилось, вы бы не наставляли меня сейчас на путь истинный. Вам хочется, чтобы по вам сверялись. Вы и на форуме толкнули речь не про профессиональные качества, а про правду и умение оставаться человеком. Вы указываете траекторию, я по ней следую, а потом вы говорите: «Я тут вообще не при делах», хотя только вы-то и при делах. Так что да, вы не гравитация, но навигационная звезда. Вы сами себя так позиционируете. Если не хотите, чтобы я по вам сверялась, прекратите проповедовать. Даша произносит это не для того, чтобы уколоть или взять верх. Это не нападение. Пытаться победить Софью Павловну в споре — глупо, невозможно и даже ненужно. Даше необходимо лишь втянуть себя в эту борьбу, стать полноправной участницей диспута, показать, что она, вообще-то, тоже может видеть. — «Проповедовать»… — повторяет Софья Павловна с заметным оттенком иронии. — Что ж, ладно, буду вашей навигационной звездой. К Даше приходит внезапное осознание, что она окружена светом. Она не знает, как это бывает у других, но в ее жизни самые близкие люди — это навигационные звезды. Митя — самый тусклый из них, и свет его — далекий, словно пробивающийся сквозь туман. Он пытался быть ее гравитацией, точкой опоры, но Дашу все равно уносило в открытый космос. Митя — практически спасатель. По крайней мере, он хотел им быть: вытаскивал Дашу из болота, а она брыкалась, вырывалась и не давала вытащить себя из грязи. Пока она плавала в ненастоящем море, все это время он стоял рядом и смотрел на то, как она тонет. «Это было жестоко по отношению к нему, — думает Даша. — Надо было его отпустить и продолжать без зрителей». Она быстро себя одергивает: «Нет, не тот вывод. Не надо было начинать». Итак, на небе ее жизни Митя остается тусклой навигационной звездой. Он рассказывает ей про то, чтó есть любовь на самом деле, оперирует заповедями, христианскими ценностями и куда-то ее направляет. Даша туда не двигается, его свет с трудом добирается до нее, но он продолжает быть на ее небе. Есть еще мама с ее поганой психологией и режущими слух терминами, с россказнями о терапии и лечении биполярного расстройства. Она тоже указывает Даше дорогу — даже если Даше эта дорога не близка и, более того, чужда до скрипа зубов, мама все равно светит. Этим она отличается от отца. Софья Павловна горит для Даши сильнее всего. Она, может быть, и не желала поселяться на Дашином небе, и все-таки она здесь, и Даша выбирает следовать по ее маршруту. В общем, и тусклый Митя, и мама, и Софья Павловна не удерживают ее — просто излучают свет. — А я для вас кто? — спрашивает Даша, улыбаясь, и Софья Павловна вздыхает. — Вы, Даша, Поздняя тяжелая бомбардировка. Ваше влияние довольно спорное. Единственное, что остается достоверным — это событие оставило на планетах шрамы.

***

— Мам, я же просила тебя не мыть окна самостоятельно. Почему нельзя было позвать меня? — в голосе Софьи Павловны — забота, досада и неприкрытое волнение. Она сжимает телефон в руке, быстрым шагом направляясь к выходу из парка (с момента их диалога на лавочке они прошли дальше, в сторону набережной). Даша пытается от Софьи Павловны не отставать: пытается, потому что Софья Павловна на своих длинных ногах по ощущениям преодолевает десять километров в секунду. — Да что значит «неудобно»? — Даша не слышит, что Софье Павловне отвечает мама, но та закатывает глаза. — Передай папе трубку. Да, пап, тебе тоже доброго вечера. Скажи, пожалуйста, боль в ноге точно терпимая или мама меня по какой-то причине жалеет?.. Да не пройдет оно само, не слушай ее! В травмпункт надо ехать, если вы скорую не стали вызывать. Я скоро буду. Проследи за тем, чтобы мама сидела на одном месте… Нет, я сама ее отвезу и помогу дойти до машины, у тебя спина больная! Все, ничего не хочу слышать. Даша знает, что что бы она сейчас ни сделала, Софья Павловна будет раздражена. И все-таки сидеть, сложа руки, она не может. — Все в порядке? Мама цела? — аккуратно интересуется Даша. — Цела. По всей видимости, подвернула ногу, — говорит Софья Павловна, не отвлекаясь от телефона, с которого вызывает такси. Выведенная из равновесия, она забывается, теряя свою невозмутимость и дистанцированность перед Дашей. — Дурдом какой-то. Хуже детей иногда. Столько раз просила их себя поберечь, быть осторожнее, потому что немолодые уже — все без толку. Мама звонит и говорит: «Я упала с подоконника, когда мыла окна. Сейчас на ногу наступать больно. Чем помазать можно?» Помазать! Господи, а если перелом? Даша наблюдает за этой стороной Софьи Павловны с трогательной нежностью. Она возмущается, но за этим возмущением — громадная любовь и соразмерный ей страх. Из обрывков диалога Даша понимает, что все не так уж и плохо, но Софья Павловна тревожится, накручивает себя, с ума сходит. — Я с вами поеду. Помощь лишней не будет, — уверенно говорит Даша, и Софья Павловна отрывает взгляд от экрана. Она кажется ошарашенной — то ли из-за слов Даши, то ли из-за того, что не характерно для себя высказалась ранее, то ли все сразу. — Вы в своем уме! — восклицает Софья Павловна. — Чем вы мне поможете? Шли бы в медицинский, а не в театральный — тогда бы ваша помощь и пригодилась, — она замолкает, а затем вдруг еще более обреченно произносит: — Вы и из ГИТИСа отчислились, приспичило вам! Какой же дурдом!.. Где этот чертов таксист? На чем он так медленно едет? На моноцикле? Плечи Софьи Павловны напряжены, а ее правая рука слегка дрожит из-за того, с какой силой она сжимает айфон. И хотя внешне она все равно выглядит, как пытающийся взять под контроль ситуацию взрослый, одновременно с этим в ней просвечивается нечто детское, испуганно-растерянное, как у человека, который вдруг почувствовал, что даже родители не вечны. С ними она разговаривала с точки зрения той, в ком преобладают зрелость и рациональность. Стоило Софье Павловне завершить звонок, как клокочущая в ней внутренняя истерика стала прорываться наружу. Софья Павловна — ужасный параноик, когда дело касается тех, кого она любит. Даша встает рядом, заглядывая в экран ее телефона — очевидно, это лишь повод для того, чтобы сократить расстояние между ними. Софья Павловна не отстраняется и не делает резких движений — только смотрит на Дашу сверху-вниз. — Он уже совсем близко. Через три минуты приедет, — сообщает и без того известную информацию Даша. — Покурите пока, полегчает. — Вы мне Америку своим заявлением не открываете, — парирует Софья Павловна, игнорируя Дашино предложение о перекуре. — И вообще, чего вы ждете? Вы со мной не поедете. Давайте попрощаемся. — Не буду я с вами прощаться, — настаивает на своем Даша. — Моя помощь не будет лишней, учитывая, что вы сейчас немного, ну… истерите. А у меня трезвая голова на плечах. — Я не истерю! — протестует Софья Павловна, не сдвигаясь от Даши ни на миллиметр. Они так и продолжают стоять рядом. — Голова у вас, видите ли, трезвая! Давно ли, Даша? Вы меня в могилу сводите. Вот скажите, скажите мне нормально, почему вы отчислились? Это же идиотизм! Мне, может быть, нравилось вас обучать, а вы меня этой возможности лишили… Почему таксист включил режим ожидания, хотя сам находится непонятно где! Вот где он?! — Соня, успокойтесь! — командует Даша, и Софья Павловна моментально замирает. Это «Соня» вырывается у Даши совершенно случайно. В нем нет ни вызова, ни фамильярности — просто срабатывает инстинкт. Взгляд, устремленный на Дашу, теряет резкость, словно восклицательный знак сменился на вопросительный. От удивления Софья Павловна в миг забывает и про таксиста, и про то, что она была разозлена. «Соня» выбивает ее из колеи настолько, что она лишается дара речи. Она молча наблюдает за тем, как Даша без особого труда находит нужную машину и направляется к ней. Дашино сердце стучит запредельно сильно. Софья Павловна не сказала: «Не смейте меня так больше никогда называть», что ощущается, как принятие. Даша стихийно, но естественно прощупала границы — случайно узнала, как далеко она может зайти — и ответ ее приятно шокировал. Стоя возле дверей такси по разные стороны, Даша спрашивает взглядом: «Ну, что делать будем?» Она ждет, что Софья Павловна откажет ей в третий раз, и тогда Даша оставит свою затею, но Софья Павловна лишь залезает внутрь. И Даша залезает на задний ряд следом за ней.

***

Софья смотрит в окно. Даша назвала ее «Соня», и это не воспринялось, как отрезвляющая пощечина во время панической атаки, или как будто Даша окатила ее холодной водой, или как будто встряхнула за плечи. Софье не было неприятно — наоборот, внутри что-то откликнулось, и ее оглушило чувство правильности. Даша сказала: «Соня, успокойтесь», словно подобрала код доступа; нашла ключ, которым запросто открыла запертую дверь. Даша сказала: «Соня, успокойтесь», и Соня послушалась. Разум не отторгнул это обращение — принял. Наверное, если бы Даша попросила успокоиться Софью Павловну, та бы все-таки запретила ей даже смотреть в сторону такси, но Даша обратилась к Соне, и Соня согласилась. Софья едет к родителям со своей бывшей студенткой, только-только покинувшей реабилитационный центр, и не знает, что ей делать дальше. Рациональная ее часть больше не соображает, потому что происходящее служит антонимом к слову «адекватность», и поэтому Софья делает глубокий вдох и смиряется с действительностью. Да, события разворачиваются с молниеносной скоростью, но она же уже обдумывала вариант сближения с Дашей, когда та покинет ГИТИС. Теперь Даша в ГИТИСе не учится (ну какого, какого дьявола?), так что можно придать их общению более дружеский оттенок. Соня, успокойтесь. Ее спокойствию может позавидовать Артур Дент и Шерлок Холмс, но иногда становится «слишком». Даша ложится в рехаб. Даша возвращается оттуда и отчисляется. Даша зовет Софью выпить кофе. Она была на взводе с самого начала их встречи и сдерживалась до последнего, но Софья человек — человек, а не бездушная машина — и у нее сдают нервы. Софье страшно и непривычно, а Даша все продолжает и продолжает устраивать землетрясение. Софья не может быть такой же раскованной, как она. Но это не значит, что ей этого не хочется. Она скучала по Даше: Лева это замечал и подшучивал, интересовался, пишет ли ей «Звездочка», и даже намекал на то, чтобы Софья проявила инициативу и скинула Даше какой-нибудь пост на отвлеченную тему. Софья не рассказала ему о том, что Даша легла в реабилитационный центр — не имела права выдавать чужой секрет — поэтому в перерывах между деятельностью справлялась с мыслями в одиночку. И все-таки их совместная поездка на Байкал пошла им обоим на пользу. Они пили растворимый кофе из одного термоса, сидя на огромных, холодных камнях, и смотрели на абсолютно гладкую воду. С утра до вечера они ходили по тропам: Левина физическая подготовка позволяла ему идти вверх без малейшего признака усталости, как если бы в его легкие был встроен дополнительный кислородный баллон. Он рассказывал анекдоты на подъемах, не терял дыхания даже в самом крутом лесном серпантине и прикрикивал: «Давайте, Софья Павловна, в темпе! Курить меньше надо!» Словом, Лева не расплескивал жизненную энергию, в то время как у Софьи в конце дня отваливались ноги. Вечером они сидели возле костра, и треск горящих поленьев аккомпанировал Левиной игре на гитаре. Особенно хорошо Софья запомнила его исполнение песни из «Иронии судьбы»:

Если у вас нету тёти То вам ее не потерять И если вы не живёте, То вам и не, то вам и не, То вам и не умирать Оркестр гремит басами, Трубач выдувает медь Думайте сами, Решайте сами Иметь или не иметь Иметь или не иметь

Несмотря на то, что о Даше Софья молчала, она рассказала ему о Веронике: о том, как развивались их отношения, как они уживались под одной крышей, как Софья, вложившая в их любовь всю душу, впоследствии думала, что больше не сможет никого полюбить так же сильно. Софья обработала его порез и наклеила пластырь, когда Лева неудачно открыл банку консервов. Она готовила для него гадкий кофе каждое утро. Она носила в рюкзаке его дождевик, потому что Лева вечно про него забывал. Лева учил Софью играть на гитаре, а потом, засыпая с ней в одной палатке, обнимал ее сквозь сон, когда извне доносился какой-то резкий звук. Неосознанно защищал. Софья не спала, глядела в потолок и думала о том, насколько несправедлива к нему судьба. И еще, конечно, думала о Даше: о том, что Даша ни за что бы не согласилась на такую поездку; что в сентябре они снова увидятся (Софья на то надеялась), и Дашу надо будет заставить прочитать Маяковского, потому что Софье интересно, как она это выполнит. Она гадала, что Даша сейчас чувствует, насколько сильна ее зависимость и почему та решила бросить. Софья клятвенно обещала себе, что больше не пойдет на поводу у Даши и своей влюбленности, что она это бросит, что поездка на Байкал — ее личный рехаб, но она оказалась слишком слабая. Софья была рада увидеть Дашу снова. Она любовалась Дашей, хотя со стороны могло показаться, будто она препарирует ее взглядом. Софья замечала все: как Даша небрежно и рассеянно заправляет волосы за ухо, не осознавая, что она делает это уже третий раз за минуту. Как чуть морщит нос, пробуя лавандовый лимонад — видимо, неожиданно кислый. Как иногда она вскидывает голову, чтобы посмотреть на небо — резко и стремительно — а потом снова поворачивается к Софье с сияющими глазами и продолжает болтать про асаны, озеро и книги. Софья слышала, как от маниакального разума Даши летят искры, пока та путешествовала сразу в трех временных пластах: воображала сказочное будущее, перескакивала в прошлое и смеялась над настоящим. Софье хотелось к ней, бьющейся током, прикоснуться. У Софьи тоже замирало сердце. Но не могла же она — не могла, не могла, не могла — быть такой же раскованной, как Даша! Пускай такой порыв и возникает. Нет, она совсем не бездушная машина. — Вы как? — мягко спрашивает Даша спустя некоторое время, и Софья отворачивается от окна, встречаясь с чужим каким-то раскаивающимся взглядом. — Не знаю, — честно отвечает она. — Вы снова превратили все в хаос. — Все будет хорошо, — уверяет ее Даша. — Я вас не подведу. Помощь правда не помешает. Сориентируемся по ситуации, вдвоем будет эффективнее. Софья поднимает белые флаги, сдаваясь. — Делайте, что считаете нужным. Я устала с вами бороться.

***

Знакомство с родителями Софьи Павловны Даша представляла себе не так. Вернее, знакомство с ее родителями Даша вообще не представляла — это явление слишком реальное, человеческое для того, чтобы вписываться в Дашины фантазии. И все же оно случилось. Оказавшись в отчем доме, Софья Павловна забывает о существовании Даши, с порога кричит матери: «Мам, не поднимайся, я сама подойду!», бегло целует отца в щеку и уносится в соседнюю комнату. Даша остается стоять в коридоре один на один с отцом Софьи Павловны. Он — седой, высокий и с виду довольно серьезный, держит спину ровно, словно солдат в строю. Софья Павловна даже не представила ему Дашу — сразу умчалась. — Здравствуйте. Я — Даша, бывшая студентка Софьи Павловны. Пришла выручать, — говорит она, протягивая руку для рукопожатия. Тот внимательно ее оглядывает и уверенно пожимает руку. — Павел Аркадьевич, приятно познакомиться, — он медлит, а затем чуть тише добавляет: — Что она, нервничает? — Нервничает, — так же тихо отвечает Даша. — Это она в мать… Вы меня не сочтите приставучим, но я с Сониными студентами совсем не знаком, а мне интересно… Я, понимаете, сам в прошлом преподаватель… Расскажете мне про Соню? Не зря же вы сюда приехали, так ведь? Даша теперь отчетливо видит, откуда у Софьи Павловны это достоинство в походке, ровность спины и странное сочетание строгости с уязвимостью. — Расскажу, — улыбается она. — По вам видно, что вы преподаватель. Павел Аркадьевич смущенно отмахивается, явно польщенный. — Ну, не знаю, не знаю. Может, и видно… Давайте я вам Нину Эдуардовну представлю, а то Соня, стрекоза, раз — и упорхнула. В гостиной Даша находит Софью Павловну, сидящую на коленях перед Ниной Эдуардовной и осматривающую пострадавшую лодыжку. Сама комната светлая, немного старомодная, но уютная. В голову лезет параллель с Митиным притоном («Если свет, который в тебе, тьма…»), где тоже сохранился дух Советского Союза, но иначе. У него — обшарпанные стены и мрак, ощущение запертости; место, где «настоящего» и «будущего» не существует, есть только прошлое; здесь — атмосфера семейной жизни. На стенах висят фотографии в тонких деревянных рамках: некоторые — черно-белые, со свадьбы родителей Софьи Павловны, некоторые — цветные. Даша хочет при первой же возможности хорошенько их исследовать: внимание особенно привлекло фото с выпускного Софьи Павловны, где она, гордая и вдохновленная, держит красный диплом. — А если бы ты из окна выпала? — взволнованным шепотом ругается Софья Павловна, вставая с коленей. Нина Эдуардовна, в домашнем цветастом платье, виновато и любовно успевает погладить дочь по руке. — Сонечка, милый мой, ну не ругайся. Я все привыкнуть не могу к тому, что такой развалиной стала. Еще и кружку, недотепа такая, разбила. Сонечка вздыхает и целует маму в лоб. Даша отворачивается, но уже слишком поздно. Она не должна была этого видеть — все же, она чужая. Посторонняя. Это для Нины Эдуардовны Софья Павловна — Сонечка, а для Даши она все еще Софья Павловна (и всего единожды — Соня). Павел Аркадьевич прокашливается, и только тогда та вспоминает о Даше. Софья Павловна не кажется смущенной — вместо нее смущена Даша. — Сонина выпускница, Даша. Приехала тебя спасать, — говорит Павел Аркадьевич, и глаза Нины Эдуардовны загораются. — Ох, здорово-то как! Мы как из травмпункта вернемся, торт купим! Вы же останетесь на чай, Даша? — с надеждой спрашивает Нина Эдуардовна, и Даша переводит взгляд на Софью Павловну, ища ее молчаливого разрешения. Вместо этого Софья Павловна иронично вскидывает брови, словно задавая вопрос: «И что вы? Окажете честь?». Даша запоздало кивает. — Вот и славно. Давай, Соня, поднимай меня. Некрасиво заставлять гостью ждать. Ой, Даша, там осколки на кухне, вы осторожнее будьте, если пойдете! Паша вызвался помочь, но я ему запретила. Все равно половину пропустит, а на вторую половину напорется. — Затараторила, затараторила. Не выключишь теперь, — подначивает Павел Аркадьевич, подходя жене с намерением помочь ей встать. — Все, пап, уйди, куда ты со своей спиной, — тут же пресекает его Софья Павловна. Даша не знала, что знакомство с родителями бывает настолько приятным. Хотя, в случае с Софьей Павловной, иначе и быть не могло. Когда за ней и Ниной Эдуардовной закрывается дверь, Даша предлагает: «Давайте я пока от осколков избавлюсь, а вы у меня поспрашиваете что-нибудь». Павел Аркадьевич идет вслед за Дашей на кухню, словно она — хозяйка в доме, а он — гость, и ставит чайник. Даша без труда находит веник и совок и принимается за уборку, попутно отвечая: «Ругается? Нет, Софья Павловна не ругается. Критикует много, но всегда по делу. Из нее отличный педагог». Августовский вечер медленно стекает по стенам домов. За окном остывает голубо-розовый закат. Воздух в комнате пахнет чаем и лимоном, который нарезал Павел Аркадьевич («Витамины нужны. Так полезнее, ни одна зараза не подберется»). Эта кухня маленькая и по-хорошему нелепая: пестрая скатерть, магниты на гудящем холодильнике, смешной календарь с котами, на полках — банки с крупами, этикетки которых подписаны витиеватым почерком. Дашу, которую до невозможного бесили Митины цветастые занавески, нисколько простота квартиры Вербицких не смущает. Пусть Софья Павловна говорит, что хочет, но в ее окружении все правда становится если не красивее, то добрее. Закончив подметать осколки, Даша ставит Павла Аркадьевича в известность: «Я домою окна». Он с ней покорно соглашается, хоть и с долей неловкости. Несмотря на то, что он выглядит как человек с прочным внутренним стержнем, видно, что командует в доме Нина Эдуардовна, потому к женскому мнению он смиренно прислушивается. Даша не подозревала, что она может быть такой. Положив конец и мытью окон, Павел Аркадьевич просит ее прочитать стихи. Они снова возвращаются в гостиную, и Даша встает в центр комнаты, желая произвести хорошее впечатление на отца Софьи Павловны и, на самом деле, жутко соскучившись по зрителям. Павел Аркадьевич аплодирует и подбрасывает новые идеи: «А из Пастернака? Из Пастернака что-нибудь знаете?» И Даша от души читает. Затем они меняются ролями, и уже Павел Аркадьевич, продолжая сидеть на своем месте, шелестит словами Блока. Даша не сразу замечает вернувшуюся из травмпункта Софью Павловну — рядом с ней стоит Нина Эдуардовна, опираясь на трость, и тепло улыбается. Даша клянется, что никогда не забудет этот взгляд Софьи Павловны. Взгляд чистейшего отчаяния, поражения и еще — нежности.