ее небесное тело

***

В космическом микроволновом фоне существует огромная область, известная как «Сверхпустота Эридана» или «Реликтовое холодное пятно». Она значительно холоднее, чем окружающие ее области, и ученые до сих пор не уверены, чем это было вызвано. Одна из гипотез — это отпечаток столкновения нашей Вселенной с другой параллельной Вселенной.

***

Софья Павловна, смутившись интенсивности чувств в этом зрительном контакте, смаргивает свою откровенность. — Вот и Шалтай-Болтай вернулся, — позабавлено встречает жену Павел Аркадьевич, пока Даша торопливо встает с небольшого дивана, чтобы уступить свое место. — Вся королевская конница, вся королевская рать, не может Шалтая, не может Болтая, Шалтая-Болтая собрать. — Вы посмотрите, только стихами теперь и говорит! — в тон ему отвечает Нина Эдуардовна, садясь рядом с мужем при поддержке Софьи Павловны. — Вот, Даша, какое вы влияние на моего ученого оказали. Даша только мягко улыбается, потому что в этой обстановке у нее пропадает обсессивное желание вытеснять мысли метеоритным дождем из слов. — Даша отлично читает стихи. Столько их знает, — хвалит ее Павел Аркадьевич, и Софья Павловна, продолжая стоять сбоку, скрещивает руки на груди. — И осколки вымела, и окна вымыла. Все, как полагается: сначала труд физический, потом — интеллектуальный. Нина Эдуардовна хватается за сердце: — Ох, что же вы! Не надо было! Спасибо вам, Даша, но мы бы уж как-нибудь справились! Вы же к нам в гости пришли, а не как домработница. Даша смотрит на Софью Павловну. Во всем ее виде — уверенном и будто скептичном — читается некий вызов. — Нет, не в роли гостьи, а как скорая неотложная помощь, — говорит она с легким сарказмом. — А насчет «отличного» прочтения стихов — не знаю. Я бы оценила ваши способности на уверенную четверку, — Даша слышит в этом комментарии когда-то задевшее ее самолюбие: «Неплохо». Софья Павловна знает, как ее поддеть. — Блеснете мастерством? Хотелось бы послушать. Надеюсь, отлучение от ГИТИСа не сильно сказалось на ваших способностях. Нина Эдуардовна и Павел Аркадьевич, явно не знакомые с этой стороной их Сонечки, удивленно переглядываются сначала друг с другом, а потом — с Дашей. Даша незаметно пожимает плечами в ответ, мол, «Да, она и такая бывает». Даша на этот тон Софьи Павловны не обижается. Софья Павловна сказала ей в такси: «Я устала с вами бороться», и сейчас она не сражается — лишь надевает привычную кислородную маску. В ее голосе нет яда — только ирония и усталость. Фразы, которые она произносит, лишь внешне напоминают прежнее: «Вы забыли, что я — ваш педагог, а вы — моя студентка. Даже не самая любимая». Там была насмешливая отчужденность и позиция «свысока». То, что происходит сейчас, уже нельзя счесть за подчеркивание разницы в статусах. Хотя атмосфера и напоминает старую, воздух здесь совершенно другой, нисколько не формальный (Софья Павловна, за вашей спиной, если что, висит фотография, на которой вам пять лет и вы с хвостиками) и насквозь пропитанный семейным теплом. Здесь не аудитория, а дом, и рядом — не педагоги и студенты, а родители. Но, что более важно, Софья Павловна, несмотря на свои саркастичные ремарки, не выгоняет Дашу из этого круга. Она, наоборот, приглашает ее в самый центр. Читать Софье Павловне стихи в этих реалиях — совершенно необычайно. Та больше не сидит на первом ряду — идеальная, недостижимая и собранная — вооружившись блокнотом и ручкой. Она стоит сбоку, опираясь плечом о стену, и ждет. Безоружная. Даша выходит в середину комнаты, думая о том, чтó она может ей прочитать. Стихи известных авторов брать не хочется — кажется, что так выбор любого текста станет предсказуемым. Даша все-таки стремится Софью Павловну удивить. Как и всегда. И тогда на ум приходит стихотворение, на которое Даша случайно наткнулась в библиотеке реабилитационного центра. Оно находилось в пожелтевшем от времени сборнике, относящемуся к машинописному самиздату, где публиковались тексты «запрещенных» поэтов Советского Союза. Даша об этом авторе никогда ранее не слышала (может быть, он скрывался за разными псевдонимами), но его стихотворение отпечаталось в памяти сразу же — слишком напоминало ей о Софье Павловне и их отношениях. Слишком много совпадений, чтобы быть простой случайностью, а не знаком Вселенной. Даша вспомнила о нем только сейчас.

Не улыбкой — её только тенью —

Ты встречаешь — и смотришь насквозь.

Я в руках твоих стану сиренью:

Хочешь — крепче сожми,

хочешь — брось.

Но ты медлишь —

глядишь лишь, вникая,

И не слышишь душистый мой рёв.

И откуда пришла ты такая?

Ведь совсем не из наших краёв.

Даша начинает спокойно и неторопливо, обращаясь ко всем присутствующим, хотя на периферии сознания держит одну-единственную зрительницу. В каждом ее слове — направленность, в каждом ударении — обращение. Это все вам, вам, вам, Софья Павловна. Даша снова дарит Софье Павловне свою «честную сирень», но теперь уже в буквах. Не читает, а разговаривает. Даша спрашивает: «И откуда пришла ты такая?», и это не звучит лукаво, словно она дразнится. Улыбка — короткая, интонация — почти растерянная, будто Даша действительно удивляется диковинной притязательности той, о ком рассказывает.

Словно даже не с нашей планеты —

Больно дикий и странный твой вид.

Я забвенно читаю сонеты —

Океан твоих глаз —

ледовит.

После «словно даже» Даша выдерживает паузу, из-за чего со стороны создается впечатление, что она в моменте подбирает подходящее сравнение. «Не с нашей планеты» Даша произносит тише, более задумчиво и грустно, наполняя слова «запрещенного» советского автора своим смысловым пластом. Общечеловеческая планета для Даши — место скорби и кладбище мертвых душ, и Софья Павловна об этом знает. Даша разделяет пространство на уродливое «здесь» и прекрасное «там», и в интерпретации Даши появляется многослойная тоска, понятная только ей и Софье Павловне. Даше жаль — то ли из-за того, что Земля и вправду представляет собой людскую свалку, то ли из-за того, что она этот мир так неправильно воспринимает. «Наша планета» также выступает в прочтении Даши как их личная вселенная, в которую Софья Павловна, как выяснилось, не верит.

Значит, так.

Ну, тогда по-другому

Я, пожалуй, к тебе подступлюсь:

Провожу молчаливо до дома

И не буду читать наизусть.

Перед «Значит, так» Даша снова останавливается — на этот раз ее молчание длится дольше, чем до этого. Она находит этот «переломный момент», о котором говорила Софья Павловна на первом занятии, и настроение меняется. Это «Значит, так» Даша говорит уже оживленно, немного резко — таким тоном обычно заявляют: «Ну и будь что будет!» После этого в ее голосе появляется упругость, и ритм становится стремительным — фразы идут шеренгой, цепляясь друг за друга. Даша сбрасывает прежнюю интонационную маску — нет, не маску, просто другое свое лицо — и на смену ей приходит азарт. В этой проснувшейся инициативности много самоиронии: Даша смеется над собой и своим желанием найти к Софье Павловне нужный подход.

И тогда, на прощанье губами,

Ты к моей прикоснешься щеке?

Вместо этого — «Встретимся с Вами», —

говоришь

на чужом языке.

На вопросе Дашин голос становится мягче, светлее, с подъемом интонации в конце: в нем нет уверенности, нет требования, но есть уязвимая, какая-то наивная мечтательность. Даша оказывается и внутри текста, и вне него: проживает момент — и одновременно наблюдает за собой со стороны, слегка посмеиваясь над этой своей надеждой. Происходит тонкое раздвоение, в котором Даша не только задает вопрос в настоящем времени, но и иронично оглядывается на саму себя («Глупо, правда? Такая наивная дурочка»). На строчке «Вместо этого — ‘’Встретимся с вами’’» Даша подключает нарочитую театральность: разводит руками и делает акцент на каждом слове воображаемой собеседницы. «Встретимся с вами» она наделяет комично-обреченным тоном, похожим на «Ну, приплыли. Облом». Даше вовсе не нужно произносить эту реплику так, как ее бы сказала адресатка — в театре это считается дурным тоном и банальным подражанием. Вместо этого Даша наделяет чужие слова своей интонацией — такой, чтобы в ней отразились чувства ее лирической героини и ее реакция на холодную, формальную дистанцию.

Я в ответ:

«Подожди, поцелуй же!»

Ты нахмуришься: «Нет, это грех»,

Здесь Дашина самоирония достигает своей кульминации. Ее брови взлетают, а голос становится более высоким и игривым, с оттенком детской капризности — надежда, граничащей с нелепостью: «Ну пожалуйста! Ну поцелуй! Ну разве тебе жалко?» Даша звучит, как просящийся на руки песик, который высунул язык и отчаянно виляет хвостом. Затем комичность пропадает: очевидная мольба на Дашином лице исчезает, уступая задумчивости.

А в глазах-океанах за стужей

Вдруг лукавый покажется смех.

Финал принимает форму расцветающей полуулыбки и нерешительности голоса — такого, когда человек сам не верит своему счастью. Даша театрально кланяется, и Нина Эдуардовна с Павлом Аркадьевичем рассыпаются в овациях. Софья Павловна, как и на летнем зачете, смотрит голодно, но не аплодирует. Неожиданно, она подходит к Даше и, сопровождаемая ее заинтересованным взглядом, по какой-то безумной причине поглаживает ее по плечу большим пальцем. Не прерывая зрительного контакта. Даше кажется, что она сошла с ума. — Этот волос на футболке все выступление не давал мне покоя. Вы еще, как нарочно, надели белое, — вполголоса сообщает ей Софья Павловна и отступает. — Так лучше. — Вам виднее, — улыбается Даша. — Да, виднее, — соглашается Софья Павловна. — В конце недостаточно поработали с грудным регистром. Вы слишком сфокусировались на эмоциях и упустили технический момент. Не хватило глубины голоса. Даша не спорит. Это была импровизация, а не безупречно отрепетированное исполнение, так что критика Софьи Павловны вполне оправдана. И все же, Даша уверена, что справилась она отлично — на пять с небольшим минусом. — Ой, Сонечка, какая ты строгая-то. Я вот ничего в этом не понимаю, и мне как зрителю понравилось, — высказывается Нина Эдуардовна. — Скажи, Паш? — Да-а, Соня, с тобой не забалуешь, — тянет он, не скрывая гордости. — Цепляешься. — Я веду сценическую речь, а не актерское искусство. Конечно, я буду отмечать технические недоработки. В плане передачи чувств, быть может, мне придраться не к чему, — нехарактерно для себя защищается Софья Павловна. — Кто автор текста? — Да неизвестный какой-то, из советской запрещенки. Некий Р. Сырников. Софья Павловна прищуривается, видимо, пытаясь вспомнить такого поэта, но через несколько секунд сдается: — Нет, впервые слышу… Ну, ладно, пора переходить от Сырникова к чизкейку.

***

Этот ужин совсем не напоминает Даше привычные ей семейные трапезы. Мария Андреевна готовила крайне редко — обычно она заказывала из ресторанов «здорового питания» сеты авторских блюд, где бы соблюдалось нужное количество белков, жиров и углеводов. Даша, когда еще жила вместе с родителями, такого внимания к разнообразию продуктов и их питательности не ценила. Она ходила на тусовки, не особо избирательно относилась к тому, что ест (какой подросток в здравом уме выберет маффин из индейки с тыквенным пюре вместо чизбургера?), либо забивала на приемы пищи и сидела в комнате. К готовке Мария Андреевна подходила не как к чему-то повседневному, а как к кулинарному искусству, потому если и задумывала сочинять омлет на завтрак, то дополняла его каким-нибудь дебильным тартаром из тунца и томатной сальсой. Но дело даже не в еде. Даша любит маму, но ненавидит семейные ужины, потому что они кажутся ей неестественными, несмотря на то, что Мария Андреевна говорит на них искренне. Сергей Владимирович спрашивал Дашу, как продвигается учеба; мама в красках описывала преимущества пилатеса. Даша привыкла к этой выхоленной, искусственной реальности, где принято использовать несколько видов столовых приборов («Даша, это же вилка для рыбы, а не для салата»), но это не значит, что она ее не бесила. Ровно как и не значило, что Дашу устраивала какая-нибудь захудалая кухонька с уродскими тарелками. Даша всегда металась между двумя крайностями, а строгое нахождение в любой из них вызывало в ней бунт — по крайней мере, в подростковом возрасте. В условиях семейной «стерильности» она нарочно неаккуратно ела шоколадный десерт, пачкая рот и дорогущую одежду; на предложение редких, относительно «простых» знакомых съесть по чебуреку (после сеанса травокурения) Даша морщилась: «Травитесь без меня», а затем елейным голосом просила: «Женечек (или «Тоша», или «Гошик», или…), там где-то недалеко есть круглосуточный ‘’Глобус Гурмэ’’. Пожа-а-алуйста, возьми мне что-нибудь… Спасибо, ты самый лучший!» С Митей было по-другому — не сразу, по мере узнавания. Сначала она смеялась над его ботинками «из другого века», называла его обувь «лаптями», дразнилась. Когда он сказал, что не любит Колу, Даша на следующую их встречу подарила ему березовый сок. В Мите было много забавной «русскости» — поначалу это было смешно и увлекательно. Даша говорила: «Ну что, Морочник, принес сон-травы заморской?», и Митя, еще не познавший утрату, улыбался тонкими губами и кивал — готов был подыгрывать. Потом Даша узнала о том, что он в семье — главный добытчик, и что живет он с бабушкой на ее пенсию и свой грязный заработок. И тогда снизошла до того, чтобы есть с ним дешевую выпечку где-то в глубинах спального района, хоть и не без жалоб. Потом его «забавная русскость» перестала быть забавной — Даша окончательно окунулась в свою Россию. Митя продолжил напоминать неудачного героя Достоевского, нося свой особенный культурный след, а Даше подумалось, что это какая-то пошлость. Россия — это Большой театр, балет «Щелкунчик», фигурное катание, шубы из натурального меха, красивые женщины, звучно вылетающая из бутылки шампанского пробка. Наверное, надо с Митей встретиться. Семейный ужин с Вербицкими был замечательный, несмотря на то, что в нем было много приземленного. Даже не так: он был замечательный из-за того, что в нем ощущалась эта живость. Даша пьет чай из любимого сервиза Нины Эдуардовны, любуется светлой Сонечкой, которая поддерживает рассуждения матери о цветах, и что-то доброе в ней — доброе, как поле ромашек — пускает корни глубже. Даша теперь знает наверняка, что это у нее поломанное восприятие: Софья Павловна возвращается домой по-настоящему и расслабляется; по Дашиному чувству «возвращения домой» даже скучать не следует — настолько оно далекое от правды. Если бы Даша выросла в другой среде, была бы она хорошей, как Софья Павловна? Нет, вряд ли. Дашу не сделали такой родители или общество — она уже родилась проёбанной. Никто в этом не виноват. — Даша, кстати, одержима идеей, что помимо нашей вселенной, их существует неограниченное множество, — и хотя тон Софьи Павловны снисходительный, она снова выставляет Дашу в центр своего круга. — Выскажешься как физик? Павел Аркадьевич принимает преподавательский вид, немного хмурится и гладит подбородок, словно античный мыслитель. — Любопытно это, да… Это поэзия, в первую очередь. Ученые пишут свои сказки — мне вот в свое время импонировала теория струн, хотя теории там в привычном научном смысле — кот наплакал… Вы про теорию струн слышали, наверное. Близкое к «мультивселенной» понятие, — Павел Аркадьевич отхлебывает чай. — А про параллельные реальности… Никак это не проверишь. Если принять, что Вселенная возникла из квантовой флуктуации… — Да, знаю. Из микроскопической «дрожи» вакуума, — добавляет Даша, не для того, чтобы дать понять, что она в контексте, а потому что не может унять свою гиперфиксацию. — Да-да, верно, — одобрительно отзывается Павел Аркадьевич. — …То по тем же законам такие флуктуации могут происходить снова и снова, порождая новые «пузыри» пространственно-временного континуума… Я эту теорию не отвергаю, но и не принимаю, — он чуть криво улыбается. — Здесь, хоть ты тресни, экспериментально ничего не докажешь. К тому же, эта теория, как и теория струн, может объяснить всё, а это скорее свойственно религии… — Павел Аркадьевич замолкает. — Но раз уж вы приверженка этой идеи, вот вам интересный факт: в 2007 году астрономы, когда изучали распределение микроволнового фона, обнаружили в созвездии Эридана область аномально низкой температуры. Если мы обратимся к стандартной космологии, там такие пустоты, конечно, встречаются, но эта — слишком огромная и слишком холодная, чтобы объяснить ее простым статистическим колебанием плотности материи после Большого взрыва. — И как это связано с мультивселенной? — спрашивает Даша, от любопытства подаваясь корпусом вперед. — А вот так, — Павел Аркадьевич берет чашку Нины Эдуардовны со слегка остывшим зеленым чаем и переливает оттуда немного жидкости в свой черный чай. — Я эту гипотезу упрощаю, но если выражаться простым языком, то Сверхпустота Эридана или Реликтовое холодное пятно — это след, возникший от взаимодействия двух вселенных. Их контакт мог повлиять на распределение энергии в этой области. Даша с восторгом отвечает: «Круто! Это очень, очень здорово!». Однако Софья Павловна считает иначе. — Нет, не здорово. Если не брать в расчет то, что это небылица… Сверхпустота Эридана — это синяк от столкновения двух миров.

***

Воздух в Москве тяжелый, пропитанный выхлопами, но в тихих дворах между панельными девятиэтажками дышится легко, несмотря на то, что вечер встречает Дашу и Софью Павловну безветрием. Фонари льют желтый свет, отбрасывают длинные тени от скамеек и покосившихся урн, а из открытых окон доносится голос всем известной телеведущей с федерального канала. С перебоями мигает зеленая вывеска круглосуточной аптеки. Детская площадка пуста, на ржавых качелях уже никто не качается — слишком поздно для малышей. Из-под припаркованных машин — старых и недорогих — показываются кошачьи хвосты. Где-то вдалеке слышится хриплый смех «пьяниц с глазами кроликов» и звон бутылок — но это далеко, не здесь. Спальный район, преимущественно населенный пенсионерами, напоминает песню «Александра» Татьяны и Сергея Никитиных:

Любовь Москвы не быстрая,

Но верная и чистая.

Софья Павловна выкуривает третью по счету сигарету, компенсируя перерыв в несколько часов — ради этого она затевает подытоживающую день прогулку. Потакая своей никотиновой зависимости, она расслабляется и становится мягче. — Так вы от родителей скрываете, выходит? Боитесь на себе запах дыма принести, потому что Нина Эдуардовна в угол поставит? — улыбается Даша. — Это я вас в угол поставлю, раз нормальные отработки уже не в моей компетенции, — отвечает Софья Павловна с дружелюбной иронией, — Папа знает, что я курю. Мы с ним вместе иногда на балконе встречаемся, пока мама спит. Отчитывать меня она за это не будет, но папе нравится ощущение общего секрета. У Софьи Павловны даже тайны окутаны не мраком, а невинностью. — Я была рада познакомиться с вашими родителями, — говорит Даша искренне. — Спасибо, что дали такую возможность. — Ну, а я была рада узнать, что вы не безнадежны в быту, — легко парирует Софья Павловна, прежде чем добавить: — вам тоже спасибо. Это было мило с вашей стороны. Я оценила. Даша хочет попытать удачу и спросить, смогут ли они встретиться в ближайшие дни. Софья Павловна, наконец, оттаяла, поэтому может и согласиться. Как бы там ни было, знакомство с ее родителями поставило между ними точку невозврата, на которую так сильно рассчитывала Даша, отчисляясь из ГИТИСа. — Теперь вы должны побывать у меня в гостях. Так будет справедливо. — Окна вам помыть? — спрашивает Софья Павловна, вскидывая брови. Даша смеется. — С вашим ростом можно и потолок. Какой у вас точный рост? — Где-то под сто семьдесят восемь. — А в прыжке? — интересуется шутливо Даша. Софья Павловна не выдерживает и полуулыбается: — Как-то, знаете, не замеряла. Даше очень хорошо из-за того, что их общение потеряло прежнюю тяжесть. Даже если это временно, потому что тема наркотиков рано или поздно снова всплывет наружу, сейчас они берут перерыв от неподъемности проблем. Если бы только Даша никогда не начинала. Если бы только все всегда было таким непринужденным. — Так что, выделите мне день? — возвращается к исходному вопросу она, и Софья Павловна слегка пожимает плечами. — Или пару часов, хотя бы? — Честно говоря, Даша, я без понятия, что с вами делать… Вы восстанавливаться не собираетесь? От Дашиного ответа зависит дальнейшая судьба их отношений. Если Даша даст четкое: «Собираюсь», Софья Павловна ни за что на свете не придет к ней в гости. Более того, она поймет, что отчисление — не более, чем фикция. В то же время, Даше не хочется врать. — Может быть, — неопределенно отвечает она. — Зависит от того, что это будет означать, — «для нас», — не добавляет Даша, хотя, очевидно, имеет это ввиду. Софья Павловна бросает: — Нет, не ждите, что я приму какое бы то ни было решение за вас, — а затем о чем-то вспоминает и останавливается. — Меня посетила нехорошая догадка. Когда мы сидели в ресторане, вы говорили про отчисление и переход в Школу-студию МХАТ. Внятной мотивации за сегодняшний день я от вас не услышала, поэтому… Скажите мне сейчас честно, вы это устроили ради приятельства со мной? — Софья Павловна не кажется раздраженной, хотя в голосе ее звучит вызов. «Блять, — проносится в голове у Даши. — почему я об этом забыла?» Увиливать больше нет смысла. Ей нужно сказать правду, но преподнести ее не с эмоциональной точки зрения, а с рациональной. Тогда можно будет понадеяться на то, что если Даша разложит все по полочкам, Софья Павловна примет это. — Ну, да… — признает Даша, и Софья Павловна поджимает губы. — Мне нравится учиться в ГИТИСе. Мне нравится, как вы преподаете, а вам — дирижировать мною, поэтому мне бы не хотелось уходить насовсем, но к этому позже. У вас есть своя оптика на то, как должны выглядеть отношения педагога и студентки. Например, вы обращаетесь ко мне на «вы», хотя Лев Александрович со всеми на «ты». Нет, подождите, не перебивайте, — Даша вскидывает ладонь вверх. — В общем, я не пытаюсь ваши правила сломать — я просто нашла лазейку. Формально, я больше не ваша студентка, а значит, вы ничего не нарушаете. В этом перерыве мы можем делать то, что в вашей системе координат не положено делать в стенах института. Для вас — все чисто, по уставу, как вы любите. Софья Павловна хмурится, но действительно прислушивается, не прерывая Дашу. Даша продолжает: — Хотите — я так и останусь вне ГИТИСа. Никакого обмана. Но если я вернусь, я не рассчитываю на поблажки. Можете жестить со мной, как никогда прежде. — И что вы, правда променяете свою альма-матер на… На «что-то» со мной, если я запрещу вам переступать порог ГИТИСа после сегодняшнего? — с явным скепсисом спрашивает Софья Павловна, и Даша кивает. — Это все ваша блажь и глупость, — опять же, в этой фразе нет раздражения — лишь усталость. — Надейся на лучшее, готовься к худшему. После того, как я вам рассказала о рехабе, я рассматривала вариант, что больше не смогу тут учиться… — Господи, тема наркотиков всплыла слишком быстро. Даша достает из пачки сигарету и закуривает. — Все-таки если вы запретите мне восстанавливаться, оно того стоило. Но я надеюсь, что вы не запретите. Вам же хочется со мною работать. Зачем себе в чем-то отказывать? — Я вам и отчисляться запрещала, но вы как-то пропустили это мимо ушей. А сейчас пытаетесь угнаться за двумя зайцами и устраиваете мне игры разума, — Софья Павловна отводит взгляд в сторону. — Восстанавливайтесь. У вас совести нет, а мне моя не позволяет гасить ваш профессиональный потенциал. Даша откидывает голову назад и с облегчением выпускает изо рта дым. — А касательно вашей «находчивости» и этой «лазейки в формальности»… Будьте готовы к тому, что, как только вы окажетесь в институте, я буду держаться с вами профессионально. Вы полагаете, что я буду с вами «жестить» и придираться. Такой вариант возможен. К вам другие критерии, — пауза. — Но, что тут главное, так это то, что от столкновения двух вселенных появляется реликтовое холодное пятно. С критикой вы справитесь, а с вновь появившейся дистанцией? Вас же это бесит с нашего ночного перекура в Петербурге. Даша не может побороть неуместную улыбку из-за того, что Софья Павловна тоже помнит о «Восходе». И еще из-за стойкого ощущения, что не так уж ее влюбленность и невзаимна. Софья Павловна спускает ей с рук откровенную манипуляцию — даже если та была совершена во имя святого кодекса — и не только говорит: «Восстанавливайтесь», но и упоминает сближение в рамках Дашиного «перерыва». Предупреждает о том, что за ним будет следовать. Невероятно. Невероятно! Даже если Даша для Софьи Павловны и не играет смыслообразующую функцию, не выступает как нечто важное, настоящее, долгосрочное, у нее к Даше, кажется, симпатия. У нее к Даше, кажется, сирень. — Я со всем справлюсь, — говорит Даша с такой уверенностью, словно заранее изучила будущее не только в этой вселенной, но и во всех других. Будто заглянула вперед, услышала каждую злую шутку судьбы и осознала, что смеяться последней непременно будет она. Даша верит, что теперь ей под силу все. — Я вас не подведу. Никак не подведу. Буду беситься, не буду — без разницы. Я не выгляжу как человек, на которого можно положиться — да я пока всего-навсего человечек, а не человек — но я гарантирую, что не подставлю вас и не скомпрометирую. Даша не имела права обещать Софье Павловне такое, но все-таки обещает. Словно зарекается: «Между любовью и славой я буду выбирать любовь, между приходом и возвращением домой я буду выбирать возвращение домой, между античной богиней и Человеком я буду выбирать Человека, в болезни и здравии, всегда, всегда, всегда». Наверное, так Петр клялся Христу: «Даже если все Тебя оставят, я этого никогда не сделаю». Наверное, так Христос отвечал ему: «Говорю тебе истину, в эту ночь, прежде чем пропоет петух, ты трижды отречешься от Меня». Отвечал — и продолжал любить.

***

Начиная со следующего дня, небо Москвы покрывается тяжелыми тучами. Синоптики обещают дождь — то лить, то моросить будет всю неделю. У москвичей забирают лето раньше срока, кидают им в лицо осенью. Пусть так. Софья Павловна не пишет, а время издевательски двигает стрелку вперед. Часы скалятся, календарь — злорадно потирает ладони. Совсем скоро Даша вернется на учебу, и короткая передышка от субординации закончится. Софья Павловна, похоже, не стремится дополнять их «перерыв» новой встречей. Пусть так. Даша пытается не скучать и спонтанно предлагает Мите увидеться. Митя отвечает, что сегодня он собирался на кладбище, и обычно бы Даша оставила его со своими скорбными планами наедине, но вместо этого она заявляет: «Я составлю тебе компанию». Митя предупреждает: «Это не развлечение. Весело не будет. Давай в другой день». Даша возражает: «А когда нам вместе было весело в последний раз? Пофиг, у нас всегда времяпрепровождение странное. Ничего нового». Серое небо нависает над их головами — такое тяжелое, что почти касается верхушек деревьев. Оно еще не рыдает — пока сдерживает рвущиеся наружу слезы, да ветер скулит — но скоро дождь обрушится, потому что воздух натягивается, как струна. Пахнет влажной землей и, фантомно — увядшими цветами. Под ногами скрипит гравий. Дашу окружают венки с полинявшими лентами, потрескавшиеся фотографии на памятниках, оставленные на могилах печенье и конфеты. Это не уродливая действительность — это ее эхо. Здесь пусто и тихо: тишину вспарывает редкое, но резкое карканье воронов и шорох их крыльев, когда они перелетают с одного дерева на другое. Людей почти нет, а те, кто присутствуют, похожи на отзвук хренового мира: сгорбленные старушки, в выеденных молью платках, перебирают букеты гвоздик своими морщинистыми пальцами и вполголоса обращаются к тем, кто уже не ответит. Тут часы не скалятся: время не движется, застывает в пространстве между надгробиями. Внимание Даши привлекает накренившийся вбок некогда розовый плюшевый заяц, теперь посеревший. Даша не хочет смотреть на памятник, к которому он привалился. Этого зайца должен был держать в руках ребенок, но ребенка нет, а игрушка ждет. Это неправильно. По спине бегут мурашки. Даша думала, что не будет заряжаться этим траурным настроем, потому что у нее «хороший эпизод», и была готова смеяться, вольно сообщая, что сейчас украдет рафаэлку с могилы, но, оказавшись на месте, теряет способность шутить. Наверное, Митя такой, какой он есть, потому что существует в кладбищенском мире. Его жизнь стала эхом уродливой действительности, где нет фигурной балюстрады — одни оградки. Да и сам он — грязная, запыленная скульптура скорбящего ангела. Митя в кладбищенскую атмосферу вписывается, как влитой — такой же выцветший, потрепанный временем, забытый. Со стороны даже и не скажешь, приходит ли он к мертвым или уходит от живых. На нем поношенная куртка с вытертыми локтями и мешковатые джинсы, которые ему явно велики. Даша держит в руках купленные им для Людмилы Васильевны хризантемы — не искусственные, настоящие. Живые; он — несет инструменты: секатор, грабли, лопатку и ведро с тряпкой. — Какую бы ты хотел себе эпитафию? — неожиданно спрашивает Даша, глядя на то, как Митя зажигает лампадку на могиле и протирает памятник с надписью «Любимая бабушка». Он, нисколько не брезгуя, коленями стоит на земле. — Никакую, — отвечает, не поворачиваясь. — Это близкие люди выбирают. Эпитафия должна отражать личность усопшего, а мне про себя сказать нечего. Просто имя и даты, — Митя молчит некоторое время, занятый уборкой. — А ты? — А я бессмертна, — говорит она, сидя на белом пластиковом кресле. — Можно тут курить, как ты думаешь? Ну, не конкретно здесь, а если в сторону куда-то отойти, — торопливо добавляет она, чтобы Митя не подумал, что она к его бабушке относится неуважительно. — Они не обидятся. Особенно курильщики. Им, наверное, даже приятно будет, — на этих словах Митя выжимает тряпку, а Даша ежится. — Жуть. Они снова погружаются в густую тишину, из которой Митя выныривает первым. К этому моменту он убирает из вазы старые цветы и скидывает их в черный мешок, затем — ставит новые хризантемы в стекло. — Она хорошо на тебя влияет, — вдруг произносит он, все так же не поворачиваясь к Даше. — Раньше бы ты не спрашивала. Просто закурила. Сказала бы, что бабушке уже все равно. Даша никак это не комментирует, вместо этого выдавая следующее: — Может, и Бог твой есть. Митя замирает, наконец встречается с Дашей глазами — чтобы удостовериться, не шутит ли она — а затем отряхивает руки от земли. — Да, есть. — Просто, возможно, он слушает очень выборочно. В нашей вселенной Адам и Ева сожрали плод познания добра и зла, иудеи распяли Христа, и Бог-Отец заблокировал половину контактов в телефоне. В другой вселенной, может быть, Адам и Ева не совершали греха, и поэтому там все доброе, хорошее. Все продолжают жить в идиллии. Еще в какой-то реальности они все-таки совершили грех, но, например, там Христа не распяли, и там тоже неплохо. А тут абонент вне зоны доступа… Хотя иногда берет трубку, надо отдать ему должное. Митя вздыхает, услышав не то, на что рассчитывал, и берет в руки грабли. — Нет, не вздыхай, это объясняет существование христианских «рая» и «ада», — продолжает Даша, с трудом поспевая за полетом мысли. — После физической смерти происходит что-то вроде «снятия» нас с этой временной линии, и мы перемещаемся в другую вселенную, где Бог от людей не отворачивался. На языке христиан — в рай. В зависимости от воли Бога и желания человека, он может оказаться в «эдемской идиллии», где никогда не было падения Адама и Евы, а может быть перемещен в улучшенную реальность, где иудеи никогда не убивали Христа… А если человек — дерьмо, после смерти он попадает в совсем плохую реальность, где Бог вообще отказывается слушать. Напрочь. Это все, конечно, нуждается в доработке, но… Ты вот спросишь, куда деваются наши двойники? — Нет, не спрошу, — бормочет Митя, сосредоточенный на уборке. — Два слова. Слияние сознаний, — победоносно заключает Даша. — Для меня Бог — больше, чем оператор мультивселенной, — Митя снова на нее не смотрит, сгребая опавшие листья. — Ты пытаешься найти между нами точки соприкосновения, потому что старых больше нет. Можешь не стараться. Ты из меня выросла. Он говорит это невозмутимо — просто констатирует факт, к которому пришел давным-давно. В голосе нет ни намека на надлом, словно Митя отпустил Дашу еще вечность назад. Словно и не держал никогда, потому что знал, что Даша рано или поздно от него уйдет. Она вспоминает, как на отработке читала Есенина от лица Мити:

Этот пыл не называй судьбою, Легкодумна вспыльчивая связь, — Как случайно встретился с тобою, Улыбнусь, спокойно разойдясь.

Даша не верит, что это говорит ей он — не потому, что правда оказалась шокирующей, а потому что этот момент наконец настал. Когда позади остались нарко-бред, нетрезвый секс, забвение, разделение не радости, но скуки — между ними образовался ноль. Даша предпочла бы провести время с Софьей Павловной, но Софьи Павловны нет поблизости, и только поэтому она выбрала Митю. «Ты из меня выросла», — сказал ей тот, чьи горящие глаза она еще успела застать; тот, кто всегда был в шаговой доступности; тот, кто раньше был нелепым рыжеволосым мальчиком, не знающим, как ей понравиться и угодить; тот, кого она видела смеющимся и заплаканным, одетым в траур и полностью голым. Митя — ее плюшевый медведь, с которым она играла и которого укладывала с собой в одну постель, чтобы он охранял ее от монстров. Взрослея, Даша изнашивала его все сильнее, а затем сказала: «Фу, какой ты стал» и спрятала в коробку. Она из него выросла. — А ты из меня? — спрашивает Даша, не сводя с него взгляда. — Нет, — отзывается Митя тихо, расправляясь в полный рост и до побелевших костяшек сжимая деревянную ручку граблей. — Я до тебя не дорос. — В смысле «не дорос»? Думаешь, если я торчать бросила, то все, сразу святой стала? — Дашин тон — непонимающий и возмущенный. Митя думает, что сказать. Смотрит на нее долго, будто тоже вспоминает, какой она была раньше: то была девочка с ярко-красной помадой и заразительным смехом, которая притворялась, что в голове у нее — пустота. Сейчас на Даше — ни грамма макияжа, она сказала: «Может, и Бог твой есть» и пустилась в объяснение странной философии. Раньше Даша с ним спорила насчет Бога, высмеивала «попов» и концепцию рая, язвила, нарочно святотатствовала, а теперь вдруг сама завела разговор на эту тему. С ним Даша такой не была. С ней — да, наверное. Мите было бы интересно Дашу выслушать, но он знает свое место — знает, что эти разговоры должны быть адресованы не ему. До такой Даши он не дорос. Митя все тот же: он, как и прежде, торгует наркотиками, влип в эту паутину, а выбраться — не может, потому что есть и поставщики, и клиенты, от которых уже не отвяжешься без кровопролития. Весь его рост — это развитие от мелкого наркокурьера, прячущего закладки, до урода «среднего звена»: продвинулся по своей карьерной стремянке, теперь вот получает товар, расфасовывает его и распределяет через курьеров. Митя не видит выхода, не верит в то, что когда-нибудь выкарабкается — слишком глубоко опустился. Не на дно — прямиком в ад. На нем стоит клеймо, и будет оно на нем до конца жизни. Не отмоется. Никогда не отмоется. Даша вышла из мрака. У нее есть ее любовь. Митина любовь — не мотивация к переменам, а очередной грех. Он хотел, чтобы было чисто — не получилось. — И чего ты молчишь? — нетерпеливо требует ответа она. — У меня нет развития. Никакого. Даша вскакивает с пластикового кресла, хмурясь. — Так не бывает! Ты поставил на себе крест, хотя тебе нет и двадцати пяти. Это херня собачья! — злится Даша, и от ее звонкого голоса несколько воронов испуганно слетает со своих мест. — Ты, христианин чертов, не хочешь спасаться, хотя в этом вся фишка! Почему ты себя похоронил! С чего ты взял, что не отмолишься? Скажи мне, апостол Митя, о чем просил Христос, когда его распинали? О чем просил твой, блять, милосердный Христос? Митя сглатывает. — «Отец, прости им, ибо они не ведают, что творят», — отвечает он. — Они не знали, что делают. Я знаю. Поэтому не отмолюсь. Даша цепляется за Митю, как за последнюю дорожку к прошлой жизни. Может быть, ее не столько злит его оптика, сколько злит повиснувшее над ними прощание. Она не хочет избавляться от него насовсем. Даша хватает вазу с цветами, делает несколько шагов назад и швыряет ее прямо в памятник. Тонкое стекло распадается на осколки. Митя не произносит ни слова. — Что же ты думаешь, тебя, дурака, не помилует Бог?! — кричит Даша. — Не в этом же дело! Ты просто себя похоронил! — повторяет она. — Ну так возьми эту ебучую лопату и вырой себе могилу! Ложись рядом! Устроил из дома мемориальный, сука, музей. Когда бабушка еще жива была, ты мне говорил, что тебя бесят эти шторы. А теперь ты их менять отказываешься, потому что, видите ли, они последние, которые она купила незадолго до своей смерти! Я их, блять, керосином оболью и сожгу к чертовой матери! Даша опрокидывает кресло, беснуется, поджигает сигарету, наплевав на остатки приличия, а Митя смотрит на нее с тоской и невысказанной любовью в глазах. Его море — Даша — не волнуется, а бушует. Митя — ее последняя дорожка к прежней жизни: неправильной и деструктивной, зато хорошо знакомой. Даше было комфортно в аду. Ей было комфортно с Митей. Она борется не за них, не за их так называемую дружбу, а за остаток былого ущербного удобства. Признайся ей сейчас Митя, он стал бы ей неудобен. Напиши ей сейчас Софья Павловна, Даша бы ушла отсюда, не оглядываясь. — Ты из меня выросла, — повторяет Митя. — Нас объединяло только несчастье. У тебя теперь новая глава. Дальше — лучше. Иди и ни за что не оборачивайся на меня. Я со всем справлюсь. А ты — иди. Даже если что-то пойдет не так, не смотри в эту сторону. Наркозависимая и дилер — это не дружба, а взаимный паразитизм. Она — хорошо влияет. Я — нет. Не оборачивайся, — говорит Митя. Его голос звучит, как шаги по кладбищенскому гравию. Ветер треплет его ржавые, как могильная оградка, волосы.