ее небесное тело

***

Длительное пребывание в космосе подвергает человека воздействию опасной космической радиации, так как за пределами атмосферы Земли отсутствует защита.

***

Даша не проникала в ее семью. Проникают только преступники — тихо, под покровом ночи, на цыпочках, чтобы их нежелательного присутствия не выдал скрип половиц. Они действуют подло, ведомые своими злыми намерениями, прячутся, замирают, прицеливаются к самому дорогому, а потом это дорогое похищают. И исчезают. Бесследно. Даша не проникала в семью Софьи — она туда вплелась: вплелась, как солнечный луч, случайно прорвавшийся сквозь щель в ставнях. Без него комната была чуть темнее, и хотя там было светло и уютно, это финальное «чуть» завершило картину, которая, казалось бы, была идеальна и без последнего штриха. Даша не проникала в семью Софьи: она не кралась, не оглядывалась воровато, не взламывала замки. Она вошла туда так, словно только ее там всю жизнь и ждали. (Может, и ждали — просто не подозревали об этом). Софья увидела, как Павел Аркадьевич с непривычным для себя вдохновением читает для Даши Блока, а Даша поощряет его настрой без капли фальши, с тем же воодушевлением внимая его выступлению, и сердце затопило нежностью. Сердце затопило нежностью, а в голове пораженческим эхом раздавалась мысль: «Она вплелась в мою семью». Разве что-то, что по сути своей неправильно, может так естественно вплестись? Может, наверное. Софья вспоминает слова Даши о ее первом потреблении наркотиков: «как будто я нашла недостающий кусок пазла, и картина сложилась. Ощущение, словно я наконец-то оказалась на нужном месте». Софье страшно от этой параллели: она утыкается взглядом в никуда, а затем мысленно добавляет утешительное: «Нет, плохое сравнение. Все же, с наркотиками все искусственно». Даша — больше, чем разрушение. Она не выбила окна — помыла их, вымела осколки разбившейся кружки. Софья думает об этом и не может побороть улыбку: вот же глупость, кто так вообще делает? Да чтобы Вдовина, Восходящая-Звездочка-Вдовина, занималась подобными вещами? Нонсенс! И если при виде домашней (одомашненной?) Даши Софья испытывает мучительное тепло, то, глядя на Дашу в ее профессиональной сфере, Софья чувствует острую, почти физическую ненасытность до ее таланта. Просто наблюдать со стороны — мало, недостаточно: хочется вовлекать, направлять, доводить до предела, вложить в нее всю себя. С Дашей — над Дашей — хочется работать. В ней так много потенциала, что Софья ощущает нечто обсессивно-скульптурское, когда у творца есть отличный материал, и его хочется ощущать под пальцами, греть, придавать форму. Софья смотрит на такую одаренную Дашу и с трудом подавляет свой азарт: взять от нее всё — всё, что Даша способна дать, даже то, о чем та сама еще не догадывается; дойти до момента, когда от напряжения станет больно, когда каждая реплика, каждый жест будут выверены до последней интонационной мелочи. Довести до той самой точки, когда талант становится блестящим, абсолютным гением. Занятия и репетиции не прошли бесследно: Даша не только приняла к сведению общие технические комментарии, но и запомнила, как нравится конкретно Софье. Она и текст выбрала такой, чтобы он звучал лично. От таких выступлений возникает смешанное желание — то ли не выпускать из стен аудитории и оттачивать мастерство до победного, то ли не выпускать из спальни. Ну, как Софья может запретить Даше продолжить обучение? Софья обожает свою работу — еще Вероника называла ее «одержимой» — и, если бы она была менее тактична и более безрассудна, она бы притащила Дашу к ГИТИСу за шкирку. Лева, если бы узнал о Дашином отчислении, наверняка бы так и поступил. Сказал бы ей: «Совсем ты, балда, страх потеряла? Тараканов в башке травим, сопли подтираем, и вперед и с песней». И пускай вся ситуация с Дашей Нехорошая и Непрофессиональная, Софья тоже испытывает облегчение из-за того, что Даша вернется. Как минимум, для Левы не станет это ударом; как максимум — Софья не хотела бы уступать Дашу другим педагогам. Софья невозмутимо говорит: «Восстанавливайтесь. У вас совести нет, а мне моя не позволяет гасить ваш профессиональный потенциал», хотя внутри себя искренне радуется тому, что это не финал. То, что Даша прибегла к манипуляции — Нехорошо, но Софья прощает ей это, потому что… Даша вплелась в ее семью. И ворвалась в профессиональную жизнь.

***

Даша получает сообщение от Софьи Павловны вечером того самого кладбищенского дня. Ливень, обезумев, барабанил в окно, а Даша сидела на кровати и закипала. Она порвала со всем, что связывало ее со старой жизнью; тот, кого она отпускать не хотела, бросил ее сам. Подумать только, Дашу бросил Митя. Соратник, с которым они прошли через огонь, воду и медные трубы! Он охранял ее, в буквальном смысле носил на руках, когда Даша была не способна идти, и смиренно качался на ее эмоциональных качелях. Митя готов был сорваться посреди ночи и поехать за ней в Петербург, но оказался не в силах сдвинуться с мертвой точки своего существования. Даша бросила наркотики — Митя бросил Дашу, сказав, что он до нее «не дорос». Когда Даша впервые увидела Сонечку, то тоже решила, что ее «не достойна», но все-таки сделала свой выбор и лишила себя в ту ночь неба, усыпанного алмазами, потому что на небе, усыпанном алмазами, не бывает навигационных звезд. Даша увидела в Софье Павловне свет и стала на него ориентироваться. Митя увидел в Даше свет — совсем неяркий, потому что она уже не Буря, но всего-навсего человечек — и заявил: «Я до тебя не дорос». Опустил руки и закрыл глаза. И Даша злилась весь оставшийся день, потому что на поверхность вылезло противное остроумие на лестнице. Ей отчаянно хотелось осуществить атомную бомбардировку вескими аргументами. К. С. Льюис писал: «двери ада заперты изнутри», и этот самый К. С. Льюис знал о Боге явно больше, чем некий Митя, сука, Шишкин. Она бы подробно рассказала ему о том, что он, великомудак-великомученик, богослов-Бог-ослов, все-таки ни черта в Бога не верит, потому что сам от него запирается. И что Бог бы его простил, но Митя прощение упорно не принимает, как и не принимает жертву Христа, который за этого же урода, талмудиста-талмудака, и умер на кресте. Даша об этом обмолвилась, конечно, но подробности со всеми вытекающими продолжают и продолжают приходить на ум только сейчас. С другой стороны, может, Митя был и прав в том, что ее бросил. Это Дашина эгоистичная часть свирепствует из-за того, что он ее, видите ли, кинул. Она была его гирей на шее. Если посмотреть с этой стороны, то Митя с мертвой точки все-таки сдвинулся — сделал шаг вперед, но уже без Даши. Это, наверное, справедливо по отношению к нему: сколько он мог за ней таскаться? Даша молча спорила — с Митей, с собой, даже с Богом — и вся энергия, что в ней текла, превращалась в злость. Она думала о Мите, вспоминала их хреновое прошлое, и оно отзывалось чем-то родным. Дашу туда тянуло. Там у нее было все — эйфория, никаких обязательств, пьянящая свобода, подруги-однодневки. Здесь все иначе: Даша уже не может вернуться к тому поверхностному общению с избалованными куклами, ей это неинтересно. Даша не может свистнуть Мите, чтобы он к ней прибежал. Даша не может сорваться, не может подвести Софью Павловну, не имеет права. Пришло время отстраивать империю на выжженном поле. Это Митя мог жить с ней в руинах — для Софьи Павловны Даша устроит идиллическую Аркадию. Она станет самой, сука, лучшей: не человеком, не Человеком, а ебучим человекобогом! Даша станет, блять, святой! Вот ведь как Даша лихо несется по траектории света: у нее все получается, она великолепно справляется, она чувствует в себе такую силу, такой подъем, что не остается никаких сомнений — она не только будет навигационной звездой для всех, она будет вспышкой сверхновой и никогда не погаснет! В общем, Даша злилась и пульсировала, но затем получила сообщение от Софьи Павловны — вечером того самого кладбищенского дня — и весь гнев пропал. Софья Вербицкая: Здравствуйте, Даша. 27 августа отмечается День российского кино. Не знаю, в курсе ли вы, но в честь этого Иван Ильич ежегодно устраивает съезд у себя на даче, куда приглашает студентов четвертого курса. В этот раз он выбрал тематику советских музыкальных фильмов и ожидает некой «костюмированности». Захотите встретиться до начала сентября — встретимся там даша вдовина: здравствуйте, дорогая Софья Павловна! обязательно заскочу. как я могу упустить возможность посмотреть на вас в костюме? Софья Вербицкая: Более подробную информацию скину вам позднее. Я отвечаю за «фейсконтроль» и, очевидно, даю вам разрешение на присутствие, но надо уточнить у Ивана Ильича, не против ли он, так как вы наши ряды официально покинули даша вдовина: с ним проблем не возникнет, у меня все схвачено. передайте ему, пожалуйста, что «мое сердце рвется в театр и к своему мастеру» Софья Вербицкая: Хорошо, передам ваше подхалимство Даша понимает, почему Казарин считает День российского кино особенным праздником, несмотря на то, что сам он является отпетым театралом. Даша уверена, что такое чествование Казарин закатывает не из-за искренней привязанности к кинематографу, особенно современному (сейчас на российских экранах крутят лишь отвратительные комедии и однотипные фильмы про войну), а потому что для него этот праздник — удачный повод оказаться в центре внимания, пригласить «выдающихся людей» и подчеркнуть собственную значимость, свести своих одаренных студентов с киноделами. В этом году Софья Павловна позвала туда Дашу, и гребаный День российского кино грозит стать более особенным праздником, чем День рождения. Даша решает, что явится на мероприятие Мальвиной.

***

— Здравствуйте, Иван Ильич! — Даша, в дорогом синем парике, похожем на настоящие волосы, по прибытии на дачу первым же делом подбегает к Казарину. — Спасибо, что приняли меня. Казарин стоит на широкой крытой веранде, царственно опираясь о резное деревянное перило. Сегодня он — постаревшая версия Андрея Миронова в фильме «Человек с бульвара Капуцинов». На нем — белый пиджак, под которым виднеется темная жилетка. Под жилеткой — рубашка с галстуком-бабочкой. Но то, что выдает в нем Андрея Миронова — светлый цилиндр с черной лентой вокруг тульи. Хотя, если бы Даша не знала, что мероприятие костюмированное, она бы подумала, что Казарин просто принарядился — уж слишком в его стиле был образ. — Ах, как же мне вас, Дашенька, было не принять. Библейский же сюжет, только вы у нас блудная дочь, — отвечает он со вздохом, качая головой. — И только у нас нашли пристанище… Нашли ведь, Дашенька? Ну, говорите, вернетесь вы в ГИТИС? — спрашивает он уже более нетерпеливо, отбросив прежнюю драматичную роль. — Да, Иван Ильич, я этому университету принадлежу. Это все было помутнение рассудка, вы знаете… Я после отчисления каждый день ну просто места себе не находила! Как подумаю о том, что у меня другой мастер будет, сразу так нехорошо на душе… Как будто я и вас, и себя предала, — подыгрывает ему Даша с вполне убедительной горечью в голосе, хотя сама в этот момент пытается уловить боковым зрением Софью Павловну. Казарин остается довольным ее ответом. — Точно, Дашенька, чуть всех не предали! Я же к вам всем — как к детям собственным. Хорошо, что вы к нам вернулись. Тысячу раз вы были неправы в своем отчислении, а сейчас вот две тысячи раз правы! Ну, ступайте, осматривайтесь. Чувствуйте себя, как дома. Вообще, двухэтажная Казаринская постройка смахивает скорее на небольшое поместье, а не на дачу в привычном понимании слова — высокие окна, кованные перила на балконе, крыша, укрытая темной черепицей. Его дом не претендует на скромность и со стороны кажется приятным, праздничным и обжитым, но больше него Даше нравится вид яблоневого сада, блестящего от дождя. Она обязательно рассмотрит его поближе чуть позже — тогда, когда дождь перестанет лить так навязчиво. Сейчас Даша должна зайти внутрь и отыскать Софью Павловну. В дверях Даша неожиданно с кем-то сталкивается, слышит мурлычущее «Пардон», за которым следует низкий смех, нарастающий с каждой секундой. — А, это ты, балда! Восстала против своего кукольного мира? Лев Александрович оказывается прав. Дашина Мальвина — в черных сетчатых колготах и в серо-голубом платье из органзы, с расклешенной юбкой и полупрозрачными рукавами. Бант, в отличие от оригинальной Мальвины, не на голове — на шее, в виде чокера. На плече висит маленькая сумка от «Prada» на серебряной цепочке. Лев Александрович, видимо, забывает, что куда-то собирался, потому что меняет траекторию и заходит обратно в дом, придерживая Дашу за плечо. Самое удивительное — это то, что он, вообще-то, вышел из того же самого фильма, что и она. Во Льве Александровиче легко угадывается Арлекин: черно-красный свитер с узором в виде ромба, свободные кожаные брюки, красная шапка-бини вместо колпака. От него пахнет хорошим алкоголем и мужским парфюмом. Улыбка не покидает его лица ни на секунду, а в темных глазах все дрожит от хохота. Лев Александрович в полном восторге. — Судьба-злодейка, Вдовина! У меня свитер этот давно в гардеробе без дела лежал, а тут вот тему вечера задали, и он вписался. Я за своего героя боролся, — говорит Лев Александрович, не убирая руку с Дашиного плеча и продолжая направлять ее куда-то в сторону лестницы. — Мне достопочтенная Софья Павловна сказала, мол, будь Остапом Бендером, а у меня для Остапа Бендера вещей подходящих не было. От упоминания Софьи Павловны Даша оживляется. Они поднимаются по широкой лестнице на второй этаж, хотя Даша все еще не понимает, куда ведет ее Лев Александрович. — А где она, кстати? — спрашивает Даша, и Лев Александрович посмеивается, словно знает что-то, чего не знает она. — Действительно, где это она? Без тебя, воображалы, наверное, уже стихи слезливые слагает… Эх, дурочка пластмассовая, ты бы к киноделам и актеришкам лучше клинья подбивала. Тут есть парочка нормальных. — Здесь Безруков где-то ходит? — спрашивает Даша с улыбкой. — Да на кой черт тебе Безруков, Вдовина, я говорю нормальные актеры! — Да?.. — Даша театрально закусывает нижнюю губу. — А вы мне всегда чем-то Безрукова напоминали. Жаль, что он вам не нравится. Вроде есть в вас что-то общее. Лев Александрович останавливается возле непонятной комнаты и убирает руку с Дашиного плеча. — Безрукова я тебе всегда напоминал? Сдурела ты, что ли? — притворно возмущается он. — А ты мне Безухова напоминаешь. Пьера. Все, Вдовина, иди книжки почитай, а то ума небогато. Я тебя для этого к библиотеке привел. Даша чуть хмурится в непонимании, и Лев Александрович тяжело вздыхает. — Это, звезда моя ненаглядная, каморка папы Карло. Там — золотой ключик. Не тупи, — объясняет он с видимым неудовольствием, хотя во взгляде его смеются черти. Даша тянет дверь на себя и заходит в комнату.

***

Миром правят глупые совпадения. Софья Павловна сидит на кожаном диване, в белом комбинезоне из хлопка: широкие брюки-клеш, вырез, обнажающий выпирающие ключицы; полупрозрачный воротник из тончайшего кружева; длинные рукава, слегка присборенные на манжетах. Волосы Софьи Павловны распущены и красиво блестят, отражая свет рядом стоящего торшера. На веках — серебряные тени, нижние же подведены черным карандашом, мягко и будто небрежно. Господи, блять, помилуй. Сонечка. При виде Даши, Сонечка кладет книгу на колени. — Я хотела быть Мэри Поппинс, — тихо говорит она вместо приветствия, а у Даши начинают болеть губы от улыбки. — Лев Александрович настоял на том, что если он будет Арлекином, то я должна быть Пьеро. — Вы очень красивая, — вырывается у Даши, потому что в голове не остается никаких других мыслей. — Софья Павловна, вы очень красивая. Сонечка пытается вести себя непринужденно, но вся эта ситуация ее явно смущает: мало того, что они, не сговариваясь, случайно выбрали парные костюмы, так еще и оказались в небольшом помещении библиотеки вдвоем. Пахнет старой бумагой, сухим деревом и сиренью. Между стеллажами мягко горят настенные бра, обрамляя пространство теплым, чуть золотистым светом, а дождь за окном стучит по стеклу слишком громко для такой тишины. На тумбе рядом с Сонечкой стоит почти нетронутый фужер с шампанским. — Спасибо, — вполголоса отвечает Сонечка. — Почему вы тут? Внизу веселее. «Какая милая просьба уйти», — думает Даша, но остается. Более того — ступает по мягкому ковру, вставая напротив Сонечки. Та сжимает сборник Бродского сильнее. — Меня сюда привел Лев Александрович. Сказал, что у меня ума небогато, и надо книжки почитать. Я с ним, в принципе, согласна, — голос Даши беззаботный, но внутри все вопит от такого вида Софьи Павловны. Ей ужасно идет этот образ. Неприлично идет. Ответ Даши заставляет Софью Павловну многозначительно поджать губы — очевидно, выходка Льва Александровича не вызвала в ней никакого восторга. — Тогда не буду вас отвлекать, — отвечает Софья Павловна и открывает книгу, что в переводе с ее тактичного языка означает: «Не мешайте». Даша уверенно присаживается рядом — не на другой конец дивана, а совсем близко, так, что их колени (белый хлопок и черная сетка) соприкасаются. Она делает вид, что увлечена чтением тех же строк, что и Софья Павловна, а сама просто дышит духами с табаком и ванилью и наслаждается контактом. Спустя минуту Софья Павловна не выдерживает: — Вы в меня так вжимаетесь, что еще немного — и прони… — она обрывает себя на полуслове. — Вселитесь. Даша предпринимает попытку не взорваться из-за неосторожной фразы Софьи Павловны, но тот факт, что она себя еще и поправила (подумала, что слово «проникните» будет ассоциироваться с сексом), добивает Дашу. Сначала ее губы дрожат, грозясь сформироваться в улыбку, а затем у нее вылетает тихий смешок, перетекающий в легкий смех. Сонечка розовеет и, чтобы это скрыть, тянется к оставленному фужеру, делает из него ровно один глоток и ставит его обратно на тумбочку. — Рядом с вами, Даша, мне приходится подбирать каждое слово, чтобы вы вдруг не подумали… Даша снова смеется и качает головой: — Да я бы не подумала, если бы вы на этом внимание не заострили. Сонечке нечем крыть, поэтому она показательно упирается взглядом в Бродского и произносит только: — Отстаньте от меня. Даша, чувствуя себя пьяной, влюбленной и стихийной, готова на все, кроме этого. У них все еще остался их «перерыв», и Даша возьмет от него максимум. Софья Павловна не возражает насчет тесного физического контакта — она жалуется (даже не слишком сильно), однако не запрещает. Даша берет с полки первую попавшуюся книгу (ей оказывается старенькое издание «Горе от ума»), садится на прежнее место и кладет свою голову на плечо Софьи Павловны, имитируя такое же увлеченное чтение, как и она. Кружево ее воротника Пьеро забавно щекочет висок. Софья Павловна молчит. Они привыкают к близости. В конечном счете, Даша кладет «Горе от ума» на колени, закрывает глаза и представляет, что сегодня самый обычный на свете день; что находятся они не на даче у Казарина, а в их общей квартире; что она имеет возможность отдыхать на плече Сони каждый вечер; что впереди их ожидает такая же нескончаемая череда вечеров, когда за окном льет дождь, а они читают книги и даже не разговаривают. Наверное, со стороны они выглядят странно — сюрреалистичная иллюстрация из старого детского журнала: ангелоподобная, меланхоличная Пьеро в белом и потрепанная жизнью Мальвина, восставшая против своего кукольного мира. А вместо театра — библиотека. Даше волнительно от осознания, что Софья Павловна находится настолько близко — так близко, что Даша может при желании положить ей руку на колено или коснуться губами шеи. Даше неистово, неистово, неистово хочется ее целовать. По ощущениям, они проводят так около часа. — Почему я не слышу, чтобы вы перелистывали страницы? Вы уснули? — спрашивает Софья Павловна тихо, и Даша открывает глаза. Софья Павловна продолжает смотреть в книгу. — Погода располагает, — мягко улыбается Даша, откладывая Грибоедова в сторону и продолжая лежать на чужом плече. — По-моему, хорошая идея. Что вы, вздремнуть не хотите? — Я не собираюсь с вами здесь спать, — говорит Софья Павловна и снова наступает на те же грабли, потому что ее фраза приобретает двусмысленность. Софья Павловна это понимает и громко вздыхает. — Да? А где собираетесь? — спрашивает Даша без малейшей пошлой игривости в голосе. Ее тон пропитан улыбкой и легкостью. Софья Павловна двигает рукой, и голову с ее плеча приходится убрать. Она опять немного отпивает из фужера, а затем переводит на Дашу уставший взгляд. Ее серые глаза похожи на небо, вывешенное дождливым августом за окном. — Вы этого добиваетесь? — спрашивает она без раздражения и даже не сухо. Плавно. Утомленно-меланхолично. Этот вопрос обескураживает Дашу настолько, что она несколько мгновений лишь глупо хлопает ресницами. Даша Софью Павловну исключительно с этой стороны не рассматривает уже очень давно — настолько, что даже успевает забыть, что прошлая Даша, в прошлой жизни, при знакомстве с Софьей Павловной подумала о баре и единоразовом сексе. «Ни к чему не обязывающая интрижка с преподавателем звучит крайне привлекательно и волнительно» — чужие мысли, точно не Дашины. Софья Павловна в миллионы раз выше того, чтобы быть «интрижкой». К ней — только с куртуазной любовью, с такой — стать рыцарем и сдохнуть на войне в ее честь. (Ну, это если гиперболизировать. На свете, по Дашиному мнению, нет ничего уродливее войны). Хочет ли Даша спать с Софьей Павловной? Конечно, хочет! В первую очередь, засыпать с ней на одной кровати на постоянной основе. Во вторую… А как не хотеть? Софья Павловна, вы вообще себя видели? — Мне не нравится, как это звучит. Как будто вы для меня просто интересный опыт. Очевидно, это не так. Я вижу в вас Человека. Только в вас и вижу, на самом деле, — говорит Даша тихо, но очень искренне. — Вам кажется иначе? Софья Павловна смотрит на Дашу, и кончики ее губ слегка приподнимаются. Во всем ее образе так, так, так много мягкости. Тени серебрятся на ее веках, как яблоневый сад после ливня. — Просто спросила, чтобы сбить вас с толку, — отвечает она, и теперь на сером небе ее глаз Даша отчетливо различает бледные вспышки лукавых молний. — Почему вы Мальвина? Кажется, вы этот этап уже переросли. Практически. Если не брать в расчет вашу блажь с отчислением. Даша пожимает плечами: — Если честно, это первое, что пришло мне в голову. Прямо картинку увидела, знаете? Синие волосы, какое-то такое платье… — она замолкает. — И я, наверное, этот этап не переросла. Не со всеми, по крайней мере. — Вы про Митю? — поразительно точно угадывает Софья Павловна, и Даша кивает. О нем она не хочет думать. Только не сейчас. Здесь — спокойно и хорошо, а его упоминание привносит нечто панихидное в незамысловатое умиротворение. — В любом случае, синий вам к лицу. Интересный образ. Хотя погода слишком прохладная для того, чтобы носить такие колготки. Даша прыскает. — Вы совсем не умеете делать комплименты, только хвалите как-то осторожно. Софья Павловна улыбается: — Вы и так всë про себя знаете, — более невесомого и всеохватывающего комплимента нельзя и придумать. Он размытый и акварельный, и Дашу он, конечно, устраивает, однако возникает желание услышать нечто более точное. Прямое, как признание. — А если на человеческом? — Ну… По-моему… — Софья Павловна тянет слова, опуская взгляд на свои руки. Сейчас Даша практически уверена, что на этот раз подобное поведение продиктовано не смущением, а желанием игры. Она видит Дашино предвкушение, и поэтому медлит. — По-моему, вы очень даже ничего. В Дашиных глазах не остается ничего, кроме влюбленности. Более того, все существо Даши превращается в одну сплошную влюбленность. Софья Павловна с ней играет — это же флирт, настоящий флирт, ироничный и тонкий, едва уловимый. Если бы Софья Павловна сказала, не прерывая зрительного контакта: «Вы красивая», это было бы стрелой, попавшей ровно в сердце. Но Софья Павловна специально не смотрит в глаза и произносит «Вы очень даже ничего» — без сарказма, а тихо, плавно, как будто задумчиво и побежденно. Если у Льва Александровича во взгляде угадываются смеющиеся черти, то у Софьи Павловны — танцующие нимфы. — Спасибо, — пауза. — Слушайте, я придумала! Давайте отсюда сбежим? Украдем бутылку шампанского и сбежим! Вы все равно от шума прячетесь. Спрячемся вместе! А, Софья Павловна? — предлагает Даша, хотя понимает, что та, скорее всего, откажется. — Прогуляемся? Даша всерьез не верит в то, что Софья Павловна примет приглашение. Она ожидает, что та сошлется на какие-то рамки приличия, скорое возвращение в ГИТИС, неуместный «elopement», дождливую погоду и все в этом духе, но вместо этого Софья Павловна говорит: — Я сюда приехала со Львом Александровичем, поэтому побег будет выглядеть некрасиво. — Вы на его машине приехали? — спрашивает Даша, хотя догадывается, что нет, так как уж слишком многозначительно ото Льва Александровича пахло алкоголем. — Нет, на такси. Просто так заведено, что если два человека, в особенности друзья, являются куда-то вместе, обратно они уезжают тем же составом. Этот аргумент кажется Даше совсем неубедительным: — Так предупредите его. — Как-то это… Даша уверена, что Софья Павловна хочет сказать «неловко», потому что со стороны Льва Александровича ситуация будет выглядеть даже не то, что двусмысленно, а прямо-таки весьма однозначно: они уйдут вдвоем с мероприятия, как какая-то парочка, которая неожиданно запирается вдвоем в туалете клуба. Другие, может, и не заметят, а если и заметят, то не подумают ничего такого, но Лев Александрович определенно что-то знает. Недаром он сказал про «золотой ключик» и подвел Дашу к библиотеке. Интересно, чем именно поделилась с ним Софья Павловна? Или он догадался сам? — Давайте уточню: это все, что вас останавливает? Софья Павловна очень не хочет отвечать на этот вопрос — она чуть поджимает губы, медля. — …В целом, да. Я стараюсь не попадаться на глаза Ивану Ильичу, потому что он потребует от меня игры на рояле. Каждый раз одно и то же. Если бы эта участь миновала меня сегодня, я была бы не против, — отвечает Софья Павловна слишком развернуто, чтобы Даша вдруг случайно не подумала, что, не дай Бог, та просто желает провести с ней время. Даша встает с дивана, слыша удрученное: «И куда вы собрались?». Она не отвечает и в рекордные сроки оказывается возле выхода. Только тогда она поворачивает синеволосую голову в сторону Софьи Павловны и лихо улыбается: — Ждите, Соня, — говорит она и ныряет за дверь.

***

Даша находит Льва Александровича на балконе: он стоит со стаканом виски в руке и смотрит на яблоневый сад с высоты второго этажа. Он выглядит странно одиноким, хотя уж про кого-кого, а про Льва Александровича сложно так сказать, так как обычно он находится в центре внимания, окруженный очарованными им людьми. Даша не видит его лица — только спину — и замечает, что он непривычно сутулится. Внизу раздаются музыка и смех, а он стоит тут, стоит и наблюдает за тем, как дождь стучит по ржавой крышке старого колодца и дробно барабанит по яблокам, срывая самые тяжелые из них прямо на влажную траву. Теперь сад кажется Даше сумрачным. И Лев Александрович — тоже. Когда она делает еще один шаг, он выпрямляется и оборачивается — на его лице нет и тени уныния. Может, Даше и померещилось, что он тут грустит. Она достает из своей черной сумочки пачку сигарет, и Лев Александрович грозит пальцем. — Но-но-но, Вдовина, ты это брось. У тебя и так дыхалка хуже, чем у астматика. Курить перед педагогом по сцентанцу — это как есть свинину перед мусульманами. Харам. Даша не спорит и встает рядом. — Что показывают? — спрашивает она шутливо, кивая в сторону яблоневого сада. — Да как обычно, наши канадцам шесть-ноль проебали, — отвечает он как будто на полном серьезе, и Даша смеется. — А у тебя там что показывают? Ничего, надеюсь? Даша снова прыскает, качая головой. — Можно я Софью Павловну выкраду? Если что, скажете всем, что я перепила и мне поплохело, а она самоотверженно вызвалась помочь. Ну, это если заметят. Лев Александрович меняется в выражении, становясь серьезным по-настоящему. — Так, Вдовина, — говорит он твердо и неожиданно резко. — Я все понимаю, я тебя сам к каморке папы Карло привел, но всему есть пределы. У тебя какие планы? Нет, Вдовина, в глаза мне смотри, какие у тебя планы? Чем выше интеллект, тем ниже поцелуи? Лев Александрович обращается к Даше тоном полицейского на допросе, и это заставляет ее немного растеряться. — Погулять. — Погулять, — повторяет он грубовато. — Чтоб ноги — гуляли, а руки — при себе держала, поняла меня? — И в девять уже дома будем. — И в девять… Да ты прикалываешься, что ли, свербигузка? — отзывается он недовольно, но его прежняя суровость трескается. Даша улыбается. — Нет, тебе ясно? Софью Павловну — не трогать, целоваться не лезть, из штанов не выпрыгивать. Без глупостей, слышишь меня? — Лев Александрович, я ее уважаю, — решительно отвечает Даша, и он хлопает ее по плечу. Затем на балкон к ним присоединяется Софья Павловна, Даша бросает: «Ну, я пошла шампанское воровать. Скоро вернусь», и оставляет их наедине. Лева смотрит на Софью испытующе, усмехаясь. Она не знает, что именно ему сказала Даша, но этого и не требуется, поскольку как бы она ни преподнесла ему информацию, лучше от этого не станет. Софья выуживает из кармана свои ванильные «Chapman» и щелкает зажигалкой. Она не просто не может бороться — она жаждет сдаться. У Даши в глазах — целый космос, красивое серо-голубое платье из органзы вызывает желание провести по ткани подушечками пальцев. Ее черные колготки в сетку и чокер — сбой в гармонии, сбой, приковывающий внимание, провоцирующий, дерзкий диссонанс, выделяющийся на общем фоне, но, парадоксальным образом, вписывающийся идеально. Софья жаждет сдаться. Даша облучила ее своей космической радиацией. — Не будете вы гулять в такой ливень, а Звездочка шампанское сейчас пиздит. Значит, к ней поедете — ты к себе не пустишь, — делится он своими умозаключениями, и Софья затягивается вместо ответа. — Это, конечно, не гарантия того, что что-то будет, но ты рассматриваешь этот вариант. Не исключаешь его. Софья готова к тому, что произойдет нечто: она ожидает от Даши неожиданного, а от себя — какого-то странного подчинения стихии. Даша сказала ей: «Ждите, Соня», и Соня вновь к ней прислушалась. Она допила то, что осталось в фужере, достала из-за дивана припрятанную бутылку шампанского и снова наполнила хрусталь. Софья не планирует напиваться, но ей жизненно необходима легкость сознания. А еще ей нужно успокоиться. На самом деле, она нервничает, как перед первым свиданием. — Я также не исключаю варианта, что на меня может свалиться кирпич, — отвечает Софья, но эти слова не убеждают никого из них. — Да, только до этого ты стояла в чистом поле, а сейчас намеренно едешь на стройку без каски, — Лева чешет свою педантичную бородку. — Я тебя не осуждаю. У других это мерзко, а у тебя все по-другому. Как там в «Служебном романе» говорилось? «У меня такая безупречная репутация, что меня уже давно пора скомпрометировать». Софья скидывает пепел в пепельницу, лежащую на кофейном столике, и думает о том, насколько ей несказанно повезло с Левой, и как хорошо Байкал отразился на их отношениях. Появление Даши в жизни Софьи затронуло всё, заставив сделать череду сложных выборов, один из которых — спрятать ли частное от Левы насовсем, либо доверить ему слабую себя. Софья выбрала второе, и Лева стал для нее щитом. Он, настоявший на дурацком парном костюме только из-за того, что у него есть подходящий свитер, он, похожий на московского озорного гуляку и клишированного плейбоя, принял слабость Софьи со всей серьезностью. Лева всегда только об этом и просил — стать с ним немного слабее, показать, что и она бывает «дамой в беде». Он хочет быть для нее героем — хотя бы иногда — но на самом деле он всегда остается для нее героем. Левиной силе и желанию жить позавидовали бы и Геракл, и Одиссей. — Я без понятия, во что это всё сегодня выльется, но все точно останутся в одежде, — говорит Софья, и Лева хохочет. — Кто «все»? Вас сколько, извиняюсь, планируется? Софья тихо смеется, выпуская дым изо рта, а затем с трогательностью Пьеро признается: — Лев Александрович, я бы ни за что не сбежала, если бы вы попросили остаться. Вы, между прочим, были моим основным сдерживающим фактором. Лева отвечает ей с тем же теплом, сверкая белозубой улыбкой Арлекина: — Софья Павловна, я бы вытолкнул вас за двери, если бы вы захотели сбежать, но побоялись.

***

По Дашиной квартире гуляет ветер. Когда Даша возвращается на балкон с бутылкой шампанского, Льва Александровича там уже нет. Даша говорит Софье Павловне: «Помните, я звала вас в гости? Давайте поедем ко мне! Ужасно звучит, но все будет чинно, честное слово! Охота вам в белом костюме по лужам ходить?» Даша думает, что вот сейчас, сейчас Софья Павловна точно откажется, но она ровно соглашается: «Если чинно, то ладно». В такси они обсуждают всякие мелочи: прошлые Казаринские посиделки, на которых была Софья Павловна, кофе, ассоциирующийся с осенью, талантливых театральных актрис и бездарных киношных актеров. О ГИТИСе — ни слова. Получается довольно расслабленно. У Даши дома — холодно, потому что ей нравится держать окна открытыми. На черном глянцевом паркете стоят две пары обуви — Дашины высокие сапоги на шнуровке и ботинки Софьи Павловны от «Dr. Martens». Даша чувствует себя, как во сне. С улицы доносится рычание грома. — Я перед выходом суетилась, так что у меня немного беспорядок, — предупреждает она, проходя в спальню. Софья Павловна идет за ней следом по коридору. — Вы бы сейчас тогда убрали с глаз все, что мне не положено видеть, а затем меня уже приглашали. — Да мне не жалко, смотрите. У Даши два телевизора: первая плазма — на кухне, вторая — в ее королевской спальне, но на кухне неудобно подолгу смотреть фильмы, а Даша на это рассчитывает. В углу комнаты, возле окна — двуспальная кровать, напротив нее — большой гардероб с зеркальными дверьми, по центру — серый диван с широкими подлокотниками, над которым висят книжные полки. Рядом — трюмо, на котором стоят флаконы духов и валяются лайнеры, пудра и кисточки. На противоположной от дивана стороне — телевизор. На серо-бежевых стенах нет ни плакатов, ни фотографий — раньше там были снимки из фотобудок с многочисленными «подружками» Даши, но после рехаба она их сняла, потому что стало совсем неактуально, зато повесила над кроватью гирлянду-растяжку из черных букв: «Это моя вечеринка». На спинке дивана лежит бордовый лифчик (Софья Павловна отводит взгляд), который Даша хотела надеть, но в последний момент передумала. Даша берет его и закидывает куда-то в недра гардероба. — С ним у меня что-то не сложилось, — комментирует она беззаботно. — Так, ладно, садитесь, я сейчас принесу бокалы. Оказавшись на кухне, Даша некоторое время стоит, улыбаясь самой счастливой, безумной улыбкой, не способная поверить в то, что прямо в эту секунду ее ждет Соня. В спальне. — А вы когда-нибудь материтесь? — первое, что спрашивает Даша, снова появляясь в комнате. Она подключает телефон к колонке (музыка играет едва слышно, как приятное дополнение вечера), открывает бутылку и разливает шампанское по бокалам. — Нет, не матерюсь. — Почему? — интересуется Даша и делает глоток. Софья Павловна чуть пожимает плечами: — Мне не идет. — Ой, да вам всё идет, — поддразнивает, а сама думает о том, что хрустальной Сонечке ну очень бы пошла несдержанность во время секса, чтобы из нее вырвалось: «Блять, Даша!». На самом деле, Софью Павловну хочется превратить в беспорядок — растрепанные светлые волосы, лихорадочный взгляд серых глаз, легкий румянец. Ее сложно представить такой, оттого еще интереснее. Кощунственная мысль, которую следует отогнать. У Даши богатое воображение, а спальный антураж этому только способствует. Но она не собирается делать ничего «из ряда вона». Конечно же, она не собирается. — Вы такая подхалимка, — иронично-мягко отвечает Софья Павловна. — Я с вами не соглашусь… А вам мат подходит под образ. Думаю, он звучит органично, хотя я и не слышала, — Даша считывает слова Софьи Павловны за аккуратный призыв к действию. Может быть, Софье Павловне хотелось сказать: «Давайте проверим. Я оценю», а Даша бы пошутила: «Какой странный зачет по сценической речи», но они нарочно никак не касаются ГИТИСа, не акцентируют внимание на разнице в статусе, делают вид, что стены университета либо снесли, либо никогда не возводили. «Я не вижу зла, не слышу зла и не говорю о зле». — Мат подходит мне под образ? Ну, пиздец, — драматично вздыхает Даша, и Софья Павловна слегка склоняет голову вбок, оценивая. — Пожалуй, да. Органично, — выносит вердикт она. И Даше бы придержать язык за зубами и не провоцировать, но неожиданный вопрос вдруг впивается когтями в ее мозг. И она спрашивает: — А когда я вас «Соней» называю, тоже органично получается?