ее небесное тело

***

Объекты на орбите находятся не в невесомости, а в состоянии непрерывного контролируемого свободного падения, обусловленного гравитацией и высокой скоростью. Гравитация Земли (или другого небесного тела) постоянно притягивает объект на орбите к себе. Это притяжение — непрерывная сила, которая заставляет объект «падать».

***

И Даше бы придержать язык за зубами и не провоцировать, но неожиданный вопрос вдруг впивается когтями в ее мозг. И она спрашивает: — А когда я вас «Соней» называю, тоже органично получается? Софья Павловна должна была нахмуриться — по всем законам ее характера, где во главе — неприязнь к бестактности, она должна была свести брови у переносицы. Даша также ожидала, что Софья Павловна замрет, станет каменной и напряженной. Самым лучшим вариантом был тот, где в Софье Павловне проснулась бы Сонечка, и тогда бы между ними не повисло ледяное напряжение. Даше следовало заткнуться. Их «нечто» и поплывшие границы ни в коем случае нельзя было озвучивать: Даша это правило уяснила, но по дурости своей разрушила. Когда в ресторане после показа «Грозы» она спросила, куда Софья Павловна дела сирень, та стала Сонечкой и мило смутилась. На том этапе подобную выходку еще можно было себе позволить, а сейчас уже нет, сейчас уже другой уровень, потому что ситуация, в которой они обе сегодня оказались — зыбкая и, по меркам Софьи Павловны, Категорически Непозволительная. Даше полагалось молча довольствоваться тем, что Софья Павловна находится у нее в спальне, но в Даше есть это ненасытное «дальше-больше-дольше». Может, прокатит, а не раскатает? Все-таки, кто не рискует и не ставит на кон все — тот не Даша Вдовина. «Полюбить — так королеву, проиграть — так миллион», — у Даши только так. По всем законам ее характера, Софья Павловна должна была нахмуриться, но вместо этого она сохраняет зрительный контакт и делает глоток шампанского, отчего у Даши по телу бегут мурашки. — С этим сложнее. Мат вам подходит под образ, а обращение ко мне выходит за рамки вашего типажа, — говорит она бесстрастно, но отчего-то провокации в этом больше, чем в Дашином вопросе. — Одно дело, когда вы используете нецензурные междометия. Вам это может идти или не идти. Здесь же речь не о том, что вам к лицу. Это про коммуникацию, так что резоннее рассуждать об этом, оперируя понятиями «уместности» и «неуместности». Даша слушает это, и ей становится совсем весело. Прокатило! — Вы мне откровенно заговариваете зубы. Прям откровенно, — улыбается она. — Мое «органично» касалось ваших ощущений, и вы сами это знаете. А про уместность… Это была уместная неуместность, потому что сами ситуации были неуместными. Ну, по вашему мнению. Круто придумала? Софья Павловна не отвечает и снова отпивает из бокала. Смотрит насквозь, глаза в глаза. — Что ж, — в ее тоне нет резкости, но чувствуется вызов. — Если мы говорим об «органичности» в контексте моих ощущений, то мне сложно вам что-то ответить. Вы назвали меня так дважды, и этому предшествовали совершенно разные эмоции. Я не могу собрать целостную картину по двум исключениям. Софья Павловна, оказывается, ужасный провокатор. То ли раньше эта сторона была недоступна для Даши, то ли она ее не замечала. Наверное, все-таки первое, потому что до недавних пор Софья Павловна Дашины глупости не одобряла, а в этот момент она прямо-таки вынуждает их совершать. Даша ее переиграет, это дело чести. Она обещала Льву Александровичу, что не станет инициировать поцелуй, и она сдержит свое обещание. Пускай Софья Павловна сама регулирует границы физической близости — Даша будет влиять не на границы, а на Софью Павловну непосредственно. Впрочем, как и всегда. — Соня, — произносит Даша мягко, бархатно, с легкой улыбкой. Она не меняет позы, продолжает сидеть так же естественно, как и до этого. В ее импровизированном представлении нет театральности. — Соня, — уже тихо, на выдохе, словно имя случайно сорвалось с губ. Софья Павловна наблюдает за ней, не сводя глаз. Хватка на ножке бокала становится сильнее. — Со-ня, — звучит ровно и без нажима, с нежной протяжностью. Ангелоподобная Соня, сидящая перед Дашей в белом, смотрит на нее так, словно еще чуть-чуть — и растерзает. Даша знает, что ей нравится, когда играют с интонацией, а еще Софья Павловна сходит с ума от идеально выверенных пауз, которые длятся ровно столько, сколько положено — ни секундой дольше и ни секундой меньше. У Даши это получилось натурально, совсем не вымученно — не похоже, чтобы она прилагала хоть какие-то усилия для этого упражнения по внесценической речи. — Органичные атаки, — говорит Софья Павловна без тени улыбки. — Я не атакую. — Атаки звука, Даша, — не выдерживает Софья Павловна, отводя взгляд в сторону. В ментальном поединке между их осознанным избеганием ГИТИСа и профессиональной дотошностью Софьи Павловны побеждает второе. — Мягкая и придыхательная. Даша тихо смеется, и Софья Павловна тоже ломается — посмеивается вместе с ней, зажимая пальцами переносицу. — Извините, не смогла удержаться. Вы просто поменяли атаки без артикуляционной напряженности. Это показатель органики речи, — поясняет она, смущенно улыбаясь из-за того, что все-таки дала оценку Дашиному перфомансу. — Это ужас, — звонче смеется Даша. — Вы очень душная. — Я не душная, просто не соблазняйте меня техникой. Мне сразу хочется комментировать, а это, кажется, не тот эффект, которого вы добиваетесь. С Софьей Павловной невероятно легко и, парадоксальным образом, немыслимо сложно. Она умеет вести непринужденные беседы, сглаживать шероховатости разговора — тонко и незаметно, и бегло бросать истину — так бросают ежедневное: «Как дела?» Вместе с этим, Софья Павловна создает напряжение в самых неожиданных местах («Как вам творчество Юрия Татьянина?» «Я не знаю, Даша»), упрямая в тех аспектах, где можно было бы пойти на уступки, и порой нарочно стопорит диалог. Даше с ней интересно. — Не соблазнять вас техникой? — переспрашивает, на что Софья Павловна многозначительно отпивает из бокала. — А поделитесь советом, чем можно попытаться? Майкой? — Прекратите вспоминать этот инцидент, я просто не ожидала увидеть вас… — Софья Павловна пытается подобрать нужное слово и чертит рукой замысловатую фигуру в воздухе, заставляя шампанское плескаться. — …недостаточно одетой. Логично, что я растерялась. Не ехидничайте. — Вы от меня паникуете, — заключает Даша, закидывая ногу на ногу. Софья Павловна отмечает это движение, бегло скользя взглядом по черным колготкам в сетку. В этом мимолетном внимании есть нечто вороватое, и Даша находит это забавным. Все сводится к тому, что с Софьей Павловной невероятно легко и, парадоксальным образом, немыслимо сложно: она может позволить себе рассматривать собеседника с видом картинного критика, который запечатлевает каждый мазок краски на холсте. Она любит наблюдать и молчать — в этом ей нет равных — и все-таки сейчас она запрещает себе откровенно пялиться. — Паникую, — к большому удивлению Даши соглашается Софья Павловна. — С вами меня преследует ощущение игры в русскую рулетку, причем барабан вращаю не я. Это вы держите пистолет и постоянно спускаете курок. Даша вздыхает. Вообще-то, она говорила про панику иного рода, но Софья Павловна намеренно трактовала ее слова иначе. Сравнение Софьи Павловны задевает — не обижает, но задевает. Только здесь и только сейчас, в лице Даши Вдовиной было найдено решение международного конфликта: она подружила русскую рулетку с американскими горками. — Справедливости ради, с вами меня преследует ощущение хождения по тонкому льду. Даже не знаю, я уже провалилась или еще нет. Кажется, что в какой-то момент я все-таки случайно умерла, — отвечает Даша. — Извините за смелость моего предположения, но, наверное, я с вами что-то похожее сделала. Ну, то есть, один из выстрелов был не холостым… Есть же теории, что в 2012 году конец света все-таки случился, а то, что происходит сейчас — какое-то посмертие, или другое измерение, или коллективное бессознательное, и поэтому обстоятельства напоминают сюр. Если бы я верила в существование рая, я бы сказала, что я попала именно в него, раз уж вы тут… Или вы попали в ад, потому что я здесь. Но это все парадоксальная бессмыслица какая-то. Вам все-таки не место в аду, а мне не место в раю. — Что же у вас в голове происходит… — задумчиво тянет Софья Павловна и осушает бокал. — Это для меня загадка. Вы — сплошное «верую, ибо абсурдно». Верую, ибо абсурдно. А как иначе? Они распивают алкоголь в спальне Даши: они, все еще не перешедшие на «ты», они, случайно выбравшие парные костюмы для какого-то дурацкого праздника. Разве не сюрреализм? Разве не истина? Разве после этого невозможно в них не верить? Теория мультивселенной и самые невероятные спекуляции кажутся менее безумными, чем реальность. — Вас бесит моя несуразность? — спрашивает Даша, заново наполняя бокал Софьи Павловны. Она встает со своего места, подходит к распахнутому окну, оставляет на подоконнике синий парик и сетку-шапочку. — Лучше, если искренне бесит, чем если вы просто снисходительны, — она берет пепельницу и пачку «Marlboro Gold» и возвращается на диван. Поджигает сигарету, потому что внутри становится нервно. Что, если Дашины слова — слишком по-детски бредовые для такой, как Софья Павловна? — Скажите честно, как вы ко мне относитесь? — Я в вас верую, ибо абсурдно, — мягко отвечает Софья Павловна. Даша к такому совсем не была готова. — Чему вы удивляетесь? Вы хаотичны, и поэтому от вас можно ожидать всего. Вы способны на что угодно. Кто, если не вы? Вам сложно доверять, но я верю в вас. Слышать это — чертовски приятно. Может быть, Софья Павловна перебрала с шампанским и алкоголь развязал ей язык, но это вообще неважно, потому что ее признание обладает силой сотни нейтронных звезд. И Даша этой силой наполняется. Ни за что она Софью Павловну не подведет. — Как в Бога? — фыркает Даша, чтобы скрыть неловкость. — Как в человека. Я же говорила вам возле «Восхода», что это — огромно. Чем вы только слушали? — беззлобно поддразнивает Софья Павловна. А у Даши в горле застревает невысказанное «Я люблю вас». Эта мысль возникает внезапно и заполняет собой все пространство разума. Три навязчивые слова вгрызаются в мозг, и потребность озвучить свои чувства становится практически физической. Для Даши это удивительно: разрываться не от желания услышать любовное признание, а от желания его произнести. Дать его — подарить? (нет, вряд ли. Дашины чувства — это наказание для Софьи Павловны) — и не просить ничего взамен. Самое смешное, что порыв появляется даже не от какого-то подвига Софьи Павловны, не от чего-то сверхъестественного. Более того, он даже не был вызван высказанной вслух верой в Дашу. Все гораздо проще — Софья Павловна подкалывает: «Чем вы слушали только?», и в этой фразе, интонации — теплой и игриво-строгой — так много ее, что Даше на ум мгновенно приходит безапелляционное «Я люблю вас». Для любви не нужны никакие грандиозные жесты — достаточно того, что другой человек делает что-то «свое», естественно существует, поступает так, как ему свойственно, выражается в мелочах (шутит, соответствуя своему чувству юмора, улыбается так, как умеет только он, хранит излюбленные фразы в своем уникальном арсенале), и больше ничего не требуется. Даша хочет сказать: «Я люблю вас», но не может, и молчать она тоже не может, поэтому глубоко затягивается и выбирает менее насыщенное: — Вы мне очень нравитесь… Соня. Софья Павловна старается не улыбнуться и отреагировать так, будто ей все равно, но кончики губ ползут вверх против ее воли: — Я догадалась. Господи, Даша еще немного — и взорвется от своей влюбленности, а Софья Павловна (или теперь она окончательно Соня для Даши?) это только усугубляет. — А еще на вас подействовало шампанское. По Соне это читается — читается лишь по причине того, что Соня дала ей это прочитать: она расслабленно сидит на диване, поджав под себя скрещенные ноги; серое небо глаз сверкает авантюризмом; она перехватывает у Даши сигарету и делает длинную затяжку. Безмятежная, словно в позе для медитации, с бокалом в одной руке и Дашиным «Marlboro» — во второй. — Тоже не новость, — плавно парирует Соня, и за окном снова раздаются раскаты грома. — Из вас плохой детектив.

Мы живём между звёздами и пастухами

под стеной телескопа, в лачуге, в саду.

Нам в стекло постучали: «Погасите окно — нам не видно звезду».

— Зато актриса отличная. — Неплохая, — небрежно отвечает Соня, и Даше от этого становится невыносимо сложно удерживаться от глупостей и дальше. — Есть над чем работать. — Кстати, вы сейчас сублимируете, — Даша забирает сигарету назад и затягивается, в то время как Соня делает глоток шампанского. Они пронзают друг друга взглядом хищника за секунду до нападения. — Деление сигареты — это косвенный поцелуй. — Не проецируйте на меня свои фантазии, — отзывается Соня, и Даша тушит «Marlboro» с тихим смешком. — О чем думаете тогда? — О глобальном потеплении. Очевидно, — тон Сони саркастичный, но не резкий. Даша не выдерживает: небольшая дистанция между ними кажется бездонной пропастью, а Даше нужен физический контакт. Ее рука ложится на чужое колено в белых брюках — Соня сохраняет невозмутимость и насмешливо приподнимает брови — а затем скользит выше по бедру, поглаживая. Даша чувствует, что провалилась под лёд еще раз, и еще раз умерла, но в посмертии так немыслимо хорошо, что она готова возвращаться к бесконечному циклу из остановок сердца. Блять, Соня. — У вас есть хоть один аргумент в пользу того, почему вы позволяете мне это делать? — спрашивает Даша едва слышно, вкрадчиво, ее пальцы ползут по ткани вверх и спускаются вниз, снова и снова. — Хоть один аргумент, Соня? Почему вы меня не останавливаете? Показное равнодушие ангелоподобной Сони наконец разбивается. Она шумно выдыхает и залпом допивает свое шампанское — Даша забирает у нее пустой бокал и ставит его на подлокотник дивана (вторая рука продолжает покоиться на прежнем месте). — Потому что это ваш максимум. Дальше вы не зайдете, — говорит она, с таким притягательным напряжением в голосе. Рука Даши немного меняет траекторию, продолжая медленно блуждать по внутренней стороне бедра. Соня сглатывает. — Вы правы. Это мой максимум, — соглашается Даша, подталкивая Соню к следующему шагу. И дожидается его. — Выключите свет, — совсем тихо говорит Соня, и Даша слушается. Спальня погружается в полумрак поздней августовской бури.

Погасите окно, алых штор дешевизну,

из двух разных светил выбирайте одно.

Чтоб в саду рассвели гефсиманские дикие вишни,

погасите окно.

— Подойди, — требовательно просит Соня, и формальное «вы» оказывается сокрушено, как только гаснет свет. Она отказывается видеть последствия своего решения, так кажется Даше. И все-таки Даша никак это не комментирует, потому что сейчас должно произойти что-то — еще один выстрел из пистолета, еще одна смерть подо льдом — и это «что-то» будет стоить всего. Отсутствие света создает некий эффект исповедальни. Даша помнит, что в темноте быть человеком не так страшно. И любить человека — тоже. Она подходит к дивану: Соня поменяла позу, и от былой расслабленности не осталось и следа. Теперь она сидит ровно, лунно-белая в мраке спальни, а у Даши от предвкушения сносит крышу. Она смотрит на Соню — на Сонечку — и хочет в нее впиться, несмотря на то, что страшно трогать — вдруг сломается нечаянно? Или все-таки Даша ее уже сломала? Или это она сломала Дашу, которая теперь — пародия на себя прежнюю? Улицу сокрушает безжалостный ливень. Даша садится сверху, на бедра Сони: руки ложатся на плечи, карие глаза встречаются с серыми, предыдущая песня сменяется на «Space Oddity» Дэвида Боуи. Даша убеждена в том, что они обе принимают это за знак Вселенной. (Надо было закрыть окно, почему в квартире так холодно, хотя лёд растаял, и наступило глобальное потепление?) Соня придерживает ее за талию нерешительно — нет, как будто не придерживает, а только немного касается — словно даже сейчас, в секунду, когда Даша нависает над ней, они не уверены до конца в том, что происходит. Волосы настырно лезут в лицо, когда Даша склоняется ниже, и Соня осторожно заправляет каштановую прядь за ухо — нервно и нежно. — Падай. Я поймаю, — заговорщически шепчет Даша, улыбаясь, будто это какой-то извращенный психологический тест на доверие, где надо закрыть глаза и броситься в пустоту. Соня примерно так и поступает. Закрывает глаза и бросается — но не в пропасть, а в открытый космос — и ее мягкие губы невесомо касаются губ Даши, сминают их едва ощутимо, и это похоже на самую прекрасную тактильную галлюцинацию. Невесомость — это не отсутствие гравитации, это состояние свободного падения. В случае с Сонечкой, это состояние свободного грехопадения. И все же Даша ее не обманывает: действительно ловит ее, ловит ее бережные губы своими губами. Поцелуй отдает сигаретами и алкоголем — конечно, их первый поцелуй должен был быть горьким, вернее, его никогда не должно было быть, но он случился. Соня прижимает Дашу ближе к себе — уже отчаянно. С таким отчаянием ищут опору и цепляются за спасательный круг, Господи, какие же у Сони холодные руки, надо было закрыть окно, от абсурда происходящего мысли теряют всякую связность, Дэвид Боуи на заднем фоне спрашивает: «Can you hear me, major Tom?», но Даша знает лишь то, что они плывут самым необычным образом, в состоянии свободного грехопадения, и звезды сегодня выглядят совершенно иначе. Дашины руки перемещаются с плеч на шею, затем зарываются в светлых распущенных волосах, потакая ее давнему желанию узнать, какие они на ощупь — мягкие, разумеется, мягкие, их так приятно пропускать через пальцы. Даша надавливает на чужой затылок, углубляя поцелуй — Соня отвечает на него с тем же напором. Это страсть, смешанная с обреченностью: Соня желает спрятать себя в Даше, потому что спрятаться от нее не удалось. Даша зарекалась не делать Сонечке больно, но прикусывает ее губу, а потом проходится по этому же месту языком. Даша хочет ее до темноты перед глазами, хотя, казалось бы, в спальне и так выключен свет, и веки закрыты. Желание обладать острое, как бритва. Руки Сони спускаются ниже, проходятся по органзе юбки, ныряют под ткань и касаются ног в черной сетке колготок — сначала Даше кажется, что они будут изучающе блуждать по коже, но Соня впивается в нее пальцами, сжимает, и это очень приятно. Зубы Даши смыкаются на нижней губе сильнее, и Соня издает задушенно-бархатный стон — черт возьми, сделай так еще раз, ты так хорошо звучишь — и он растворяется в поцелуе. Соня отстраняется, точно испугавшись себя. У нее такие дикие, обезумевшие глаза. У Даши точно такие же, она уверена. — Хочешь сбежать? — спрашивает Даша вибрирующим от возбуждения тоном, продолжая сидеть на чужих бедрах. Соня качает головой, будто в замедленной съемке, и убирает руки. — Страшнее. Хочу остаться, — отвечает она, и ее голос проседает. Даша ломано улыбается, склоняется немного в сторону, ведет носом по шее от самой ключицы. Вдыхает аромат табачно-ванильных духов и выдыхает в ухо: — Оставайся. Соня проводит ладонью по спине Даши — в этом есть нечто прощальное, словно она пытается запомнить ощущение чужого тепла перед уходом, словно ласкает исчезающее лето, которое совсем скоро уступит осени, и говорит: — Нет. Не могу. Ожидаемо, но все-таки больно. Даша слезает с ее бедер и садится на диван, достает из пачки две сигареты, и их пространство наполняется дымом, хотя воздух и без того тяжелый. Логично, что Соне требуется кислородная маска. — Разве осталась хоть какая-то разница? Хуже уже не будет, — Даша не напрашивается на продолжение, давить она вовсе не собирается — вполне искренне интересуется, что изменит уход Сони. Хуже же правда не будет, а лучше — весьма может быть. Останься сейчас Соня, это внесло бы ощущение нормальности в атмосферу. Сначала они бы увязли в напряжении, но оно бы сошло на нет. Существует же вероятность хорошей, теплой ночевки, с чаем и долгими разговорами. Существует же? У Сони растрепанные волосы и вид человека (Человека), получившего смертельное ранение. Ее холодные руки подрагивают, когда она подносит сигарету к истерзанным Дашей губам. — Да прекрати молчать, — хмурится Даша и зажимает свой «Marlboro» между зубов. Она встает с дивана, закрывает окно и, взяв с кровати плюшевый плед, накидывает его на Соню. — Прекрати молчать, — повторяет, в этот звонче. — Я не знаю, что сказать, — отвечает Соня глухо. — Но я не могу остаться. — Почему? — Даша маячит перед глазами, ходит вперед и назад, рисует сигаретой зигзаги в воздухе. — Вы уже, ой, блять, ты уже тут, оно уже произошло. Я не предлагаю тебе секс, я предлагаю просто остаться рядом. Ты уйдешь, а потом будет какая-то тупая неловкость, нелепые попытки восстановления дистанции, потом ее нарушение. Соня, вас это не задолбало? Вы не видите, да сука, ты не видишь, что мы ходим по кругу? Даша не может не показывать своего раздражения, хотя так было бы правильно. Так было бы по-взрослому. Она путается в этих «вы» и «ты», матерится от беспомощности, не понимая, какому Богу молиться — Соне-Сонечке-Софье Павловне — лишь бы только та задержалась. — Мне нужно время. Все развивается слишком быстро. Даше хочется биться головой о стену, несмотря на то, что реакция Сони — закономерна и не должна была становиться новостью. Это она регулирует дистанцию между ними, она позволяет и не дает чему-либо произойти. Даша знала, на что идет. Ожидаемо, но все-таки больно. — Просто пиздец, — грустная насмешка, полная безысходности. Даша не может не показывать своего раздражения, но и разозлиться, как следует, не может, потому что весь вид Сонечки выражает сплошное: «Господи-Боже-Как-Страшно», и у Даши сжимается сердце. Соня оставляет окурок в пепельнице, набрасывает плед на плечи и поднимается с дивана. Сейчас будет прощаться. Сейчас скажет: «Спасибо за вечер» или произнесет любую другую пустую и неуместную фразу, а потом выскочит за двери Дашиной квартиры и будет сидеть в тишине до начала занятий, тонуть в бесполезных размышлениях и плавать в своем удобно-неудобном расстоянии. — Я должна подумать, — говорит она, и Даша нервно посмеивается, потому что это предложение отлично подходит под категорию пустых и неуместных фраз. Софья Павловна (Соня?) никак на это не реагирует, продолжая: — Ты права, это глупо, и хуже уже не будет. Мой первый порыв иррационален, именно поэтому я должна… прийти в себя, — теперь ее слова начинают внушать надежду, а когда Соня слабо улыбается, дышать становится немного легче. — Полагаю, что мне надо загадочно посидеть на кухне полчаса, многозначительно посмотреть на ливень за окном и выкурить пачку сигарет. Вы же дадите мне полчаса на грандиозные думы и гордую изоляцию, Дарья? Даша, если честно, готова расплакаться, потому что нервы сдают катастрофически, но она все-таки смеется: — Дам. Соня заправляет светлую прядь за ухо — такая ужасно непонятная, неловкая, обманчиво-спокойная, с рвущейся наружу детской паникой, которую она маскирует под самоиронию. И отвечает как можно легче: — Ну, до этого тоже однажды доберемся. Кажется, они коллективно сошли с ума в Воскресенье Августа. Дождь на улице льет, как и в Понедельник Апреля.

***

Софья перестает себя узнавать: эта ее новая версия — нелогичная, сотканная из одних только чувств, эмоций и неугасаемых тревог — всегда на взводе, с нескончаемой войной в голове. Раньше ее мысли были рассортированы по полочкам, чуть ли не в алфавитном порядке, и все было просто и понятно. Ей нравилось думать и анализировать, она могла часами пропадать в пространстве своего сознания. Сейчас же там царит полный бардак. Не разум, а сожженная Александрийская библиотека. Дашин хаос упорядочен: она прекрасно в нем ориентируется — так ориентируется хозяин в своей захламленной квартире, точно зная, где именно лежит нужная вещь, даже если ее местонахождение непрактично. Она существует в своей бессистемной системе и ведет себя более зрело, чем Софья, которая приехала сюда с осознанием всех последствий, совершила нечто, а затем испугалась и вознамерилась сбежать, как если бы это стерло весь предыдущий опыт. Она теряется в повторении одного-единственного вопроса: «Что делать дальше?», приходит к одному и тому же выводу — плыть по течению, однако плыть никак не получается — только барахтаться. Сколько Софья сможет пробыть в таком режиме? Она же знает-знает-знает, что не выйдет ничего хорошего. Софья верит в Дашу — той всё под силу, она из чего угодно выберется, сначала занесет себя невесть куда, но потом все равно выкарабкается. А Софья? Софья слабая. Что делать дальше? Она сидит на стуле, на Дашиной кухне — взбудораженная после поцелуя, запутавшаяся, потерявшая ориентир, и никак не может успокоиться. Какая из нее навигационная звезда? Она умеет давать советы другим людям и быть абстрактным взрослым, но по дороге своей личной жизни она шагает с твердостью младенца, учащегося ходить.

Есть женщины — их волосы, как шлем,

их веер пахнет гибельно и тонко,

им тридцать лет. — Зачем тебе, зачем

моя душа спартанского ребенка?

Софья хочет остаться — в любой другой ситуации это было бы единственное решение, согласованное с совестью. Она не из тех, кто заводит интрижки и сбегает с рассветом, перед этим бросая ложное: «Я перезвоню». Но в случае с Дашей совесть в ужасе. Ночевать у своей без пяти минут студентки — кошмарно (через несколько дней придется смотреть на нее с позиции педагога), и вот так вот уходить — тоже плохо, даже не Некрасиво, а Уродливо. Что делать дальше? В глубине души Софья хотела бы лечь с Дашей в одну постель, чтобы та взяла ее за руку и пообещала, что все будет хорошо, и тогда бы противная паника утихла — хотя бы ненадолго — но обещать счастья невозможно, да и Софья — взрослый человек, который должен контролировать свою тревожность самостоятельно. Ей полагается быть невозмутимой и рассудительной. — Я думала, ты уже связала канат из подручных средств и спустилась по нему через окно, — иронизирует Даша, заходя на кухню. Она нажимает несколько кнопок на сенсорном чайнике и достает из серого углового шкафа две кружки. Даша переоделась в домашнее и сняла с себя чокер: она, в бледно-розовом пижамном комплекте, сильно выделяется на фоне белых кирпичных стен — очаровательная в своей повседневности, красивая в любой одежде. Софья с этими стенами сливается — даже не из-за светлого костюма, а из-за своего бледного лица. — Длины кухонных полотенец не хватило, — отвечает она, вздыхая. — А еще у вас совершенно идиотский чайник. Я не разобралась, как им пользоваться. Настолько функциональный, что по нему, наверное, можно звонить. Даша смеется, кидая пакетики зеленого чая в кружки: — Там несложно. Можно ткнуть на любые кнопки несколько раз, и он в конечном счете все равно заработает. — Он пищит при каждом нажатии, — возмущенно говорит Софья. — Атмосфера напряженная, а он издает эти дурацкие звуки. Вы бы подумали, что я тут с режимами развлекаюсь. Даша снова смеется, встает на цыпочки и достает из другого шкафа упаковку шоколадного печенья. — Жесть, какая вы неловкая. Я бы даже внимания не обратила, — улыбается она, а затем спрашивает: — мы только в темноте на «ты»? Или окончательно вернулись к «вы»? Софья смущенно отводит взгляд: — Я по привычке… На самом деле, неплохая привычка, учитывая, что нам предстоит обращаться так друг к другу в ГИТИСе, — говорит она как можно более непринужденно, хотя эта тема вызывает в ней дискомфорт и не дает покоя. Даша ничего не отвечает: как ни в чем не бывало разливает кипяток по кружкам и ставит печенье на стол, и поэтому Софья произносит: — серьезно, я убью тебя, если ты забудешься и обратишься ко мне неподобающе. Даша садится на стул, прижимая одно колено к груди и свешивая другую ногу. Она кажется слишком веселой, ловко выуживая из пачки печенье. — Ну я же не в маразме, Софья Павловна. Забываться не буду, — заверяет ее Даша, а после — хитро улыбается. — Нас ждет продолжение в рамках ГИТИСа? Я смогу позвать тебя на свидание после начала учебы? Софья хмурится, поджимая губы. Они болят от Дашиной необузданности, но это гораздо приятнее того, когда от Дашиной необузданности болит голова. Чертова Вдовина. — Посмотрим, — Софья берет в руки кружку, но не потому, что ей резко захотелось чая, а потому что в этих зыбких реалиях необходимо за что-то ухватиться. — Все-таки я за постепенное развитие событий. Запасись терпением, — наконец-то собственный голос обретает некое подобие уверенности. В ответ на это Даша кидает красноречивый взгляд и откусывает печенье. — Я правильно понимаю, что «запастись терпением» означает стоически принимать отказы до тех пор, пока ты не решишь спонтанно дать зеленый свет? — и хотя Даша уточняет беззлобно, Софью совершенно не устраивает формулировка. — Предлагаешь мне потакать твоей сиюминутной блажи? — спрашивает она, вскидывая брови. — Нашей сиюминутной блажи, раз уж на то пошло, — поправляет ее Даша. — Хотя это не она. Домашняя Даша — с печеньем, в этой вольной позе, беспечно раскачивающая одной ногой — кажется бесстыдно уверенной, несмотря на то, что ее внешний вид нисколько не солидный и, более того, совершенно ребяческий. На лице Даши нет ни тени робости: она указывает на взаимность и серьезность их «нечто», и оставляет Софью обезоруженной. — Сколько у тебя было отношений? — спрашивает Софья, предполагая, что эта тема даст ей какое-то преимущество и поможет вернуть контроль. — Официальных — ноль. Я себя этим не обременяла. Никогда не видела смысла встречаться без чувств. Когда нет чувств, не хочется посвящать себя целиком и полностью одному-единственному человеку. Мне, конечно, нравились люди, но ради них я не была готова себя ограничивать и от чего-то отказываться. Вот они были сиюминутной блажью, — отзывается Даша просто, и пускай подобный подход был весьма в ее духе, Софья все равно испытывает некоторое замешательство по этому поводу. Даша никогда не была в отношениях. Этот факт вызывает в Софье смешанные чувства. С одной стороны, в этом аспекте Даша оставалась максимально честной с собой, не распыляя себя на вымученные формальные связи. Она не заставляла себя терпеть другого человека, чтобы вписаться в общество, и даже не поддалась подростковой тенденции поскорее обзавестись парнем на зависть всем окружающим. С другой стороны, это вызывает тревогу, поскольку в отсутствии романтического опыта таится полная непредсказуемость. Даша никогда не жила в реальной близости, не знала тяжести компромиссов, не сталкивалась с рутиной, которая в конечном счете либо «оттачивает», либо ломает пары. Даша не представляет в полной мере — только в теории понимает — сколько обыденности в отношениях. Ей нравится новизна ощущений, но со временем она пропадет. Даша не стала терпеть год для того, чтобы перейти с Софьей на «ты» — ей хочется всего здесь и сейчас, пока чувства свежие. Может, Даша так торопилась, потому что не была уверена в том, что через год интерес к Софье будет все еще присутствовать. Может, она и сейчас так торопится из-за этого. К несчастью, Софья крепко влюбляется и намертво любит. — А неофициальных? — спрашивает она, одновременно желая и не желая получать ответ на свой вопрос. Даша задумчиво прикусывает нижнюю губу. — Мы будем считать короткие интрижки, которые ограничились поцелуями, или мне назвать количество половых партнеров? — от того, насколько раскрепощено звучит Даша, Софья ощущает себя еще более скованной. Она чувствует, как краснеет. (Господи, только бы Степанов не входил в список Дашиных развлечений). (Было ли у нее что-то с Митей?.. Вероятно, было). — Не продолжай, — отрезает, и Даша улыбается. — Да там не особо шокирующий результат. Ну, например, с женщинами я никогда не спала. Они меня как-то берегли. Софье, на самом деле, любопытно, а еще чудовищно неловко. Обсуждать с Дашей подробности ее интимной жизни (интересно, насколько богатой? у них явно разные представления о «не особо шокирующих результатах») — дико. Софья достает из пачки «Chapman» сигарету, чтобы не спросить лишнего, а затем все-таки не выдерживает (кажется, у нее горят щеки): — А ты их… берегла? Даша посмеивается — посмеивается от ее явного смущения, и Софье чертовски досадно, что по ней оно так заметно. Она с трудом вынесла ту «игру в правду» с Левой, а с Дашей говорить на эту тему практически невозможно, потому что… Ну, причин бесконечное множество. Эта сторона Даши волнительна, и Софье никогда не следовало обращаться к ней даже в мыслях, не говоря уже о прямом обсуждении Дашиной сексуальной жизни. — Можно сказать и так, наверное. Сердца — нет, не берегла, тело — да. Дальше нетрезвых поцелуев не заходило, хотя я часто думала о каком-то единоразовом опыте без обязательств. Но я бы застрелилась, если бы наутро девушка почувствовала себя использованной после меня. Слова Даши вызывают в Софье целый ворох противоречий, и она делает несколько долгих затяжек. — Понятно. Практически благородно, — говорит она без всякого осуждения, со спокойной иронией. — Люди, кстати, имеют склонность чувствовать себя использованными, когда играют с их сердцами. Оставлю эту мысль витать в воздухе. — Запишу, чтобы не забыть, — отшучивается Даша, а затем торопливо спрашивает: — так что, ты останешься с ночевкой? У меня есть все необходимое. И я буду спать на диване. И еще я подумала, что хочу посмотреть с тобой что-нибудь из хорроров, хотя ты вряд ли ценительница. — Боюсь, что любые твои штаны будут доставать мне до колена. Но в целом… Хорошо, давай устроим пижамную вечеринку, — соглашается Софья, и Даша улыбается. — Чем вы там обычно занимаетесь? Хихикаете и обсуждаете мальчиков? — С вами из мальчиков можно только Хайдеггера и Гадамера обсуждать, Софья Павловна, — дразнится Даша. — «Ха-ха, бытие и небытие. Герменевтика, хи-хи», — произносит она, пародируя бесцветный голос Софьи, отчего Софья посмеивается, закатывая глаза. — Прости, но про твоего Степанова я говорить не буду.

***

Соня уходит в ванную для того, чтобы переодеться и стереть макияж, и возвращается в черном пижамном костюме из шелковых шорт — хорошо, что Даша на них настояла — и майке, поверх которой она накинула бордовый атласный халат, чтобы не быть такой недостаточно одетой. Ее волосы собраны в небрежный пучок, а кожа блестит от воды. По Дашиному скромному мнению, Соне пиздец как идет сочетание бордового и черного. По Дашиному скромному мнению, с такими ногами Соня не должна вылезать из шорт. — Даша, может, мне еще покрутиться, чтобы ты получше меня рассмотрела? — спрашивает она немного нервно, скрещивая руки на груди. — Где пояс от твоего халата? Боже, какой кошмар. Даша заказывает еду, чувствуя себя абсолютной победительницей по жизни. Соня, конечно, получает пояс и сразу же запахивает халат так, чтобы невозможно было разглядеть ни один лишний миллиметр тела, но тот факт, что Софья Павловна Вербицкая расхаживает по ее квартире в таком виде стоит целого мира. Это посмертие — лучшее из всех существующих. Сначала они смотрят какой-то корейский хоррор на диване, а потом Даша заявляет, что устала сидеть, и они перемещаются на ее кровать, полулежа рядом и соприкасаясь плечами. Даша лишь изредка поглядывает на экран — в основном, ее внимание приковано к чужим длинным ногам. Держать руки при себе — невыносимо. Соня игнорирует двусмысленную атмосферу, комментирует отличительные черты корейских ужасов, культурный контекст, шаманизм и конфуцианские ценности, и Даша играет в увлеченность, хотя все, чего ей хочется от этой информации — это тяжело вздыхать. Нужно запастись терпением. Интересно, Соня действительно следит за сюжетом и искренне умничает, или она перебивает таким образом менее академические мысли? Судя по тому, как внимательно Соня наблюдает за взаимодействием шамана и главных героев, она, кажется, планирует сменить профессиональную деятельность с преподавательской на оккультную. — Дай руку, — неожиданно говорит она, и Даша, не задавая лишних вопросов, повинуется, чтобы случайно не спугнуть тактильный порыв Сони. Что это на нее нашло? Она аккуратно проводит подушечкой большого пальца по раскрытой ладони, словно изучая, в то время как Даша смотрит на ее сосредоточенное лицо. — Научное сообщество справедливо не признает хиромантию, но все-таки это забавно. Твоя основная линия жизни — разветвленная, что делает понятие выбора центральным в твоей судьбе. Получается, для тебя существуют два пути, по которым можно пойти, и два ключевых исхода, — произнося это, Соня не перестает ее поглаживать. Даша растеряна из-за этой нежности сильнее, чем из-за странных слов Сони. — Почему… почему ты в этом разбираешься? — А почему нет? — легко бросает. — Еще у тебя выраженное кольцо Венеры. Это говорит о высокой чувствительности и эмоциональности. Это, безусловно, интересно, но куда интереснее то, что Соня держит Дашу за руку, и мягко касается, и делает вид, что в этом нет ничего необычного. Как тут можно запастись терпением? — По-моему, ты пудришь мне мозги. Здесь недостаточно светло для того, чтобы ты хоть что-то рассмотрела. Соня плутовато полуулыбается в ответ, продолжая гладить Дашу: — Возможно.