ее небесное тело

***

В двойных звездных системах белый карлик может гравитационно перетягивать вещество с «живой» звезды, лишая ее массы. Этот процесс приводит к увеличению массы белого карлика за счет «жизненной силы» его компаньона. Белые карлики также называют «звездами-зомби».

***

Даша поймала Соню с поличным, уличила в маленькой, безобидной хитрости, и это очень забавно. Соня нашла самый невероятный предлог для того, чтобы взять Дашу за руку: похожим образом она ранее осталась сидеть с Дашей на качелях, потому что «Даша такой бред несла, что даже интересно», и сбежала с празднования Дня российского кино, оперируя тем, что Казарин, видите ли, заставил бы ее играть на рояле. У Сони, кажется, найдется отговорка на любой жизненный случай: «Я занялась с тобой сексом, потому что это часть ритуала. Его следует проводить каждое третье полнолуние года». Разумеется, фраза была бы произнесена максимально убедительно. Даша распознала ее обман, но Соня этого не смутилась, не убрала руку — вместо этого она переплела их пальцы и повернулась обратно к экрану. Этот жест получается настолько доверительно-чистым, что у Даши в груди колет от переизбытка нежности. К Даше так раньше никто не относился — то ли люди были не те, то ли Даша позиционировала себя так, что к ней нельзя было испытывать ничего светлого и мягкого, то ли все сразу. Ей хотели обладать, вдавливать в кровать, остервенело целовать. Дашу обожали, но, наверное, никогда не любили по-настоящему. И даже если Соня ее пока не любит, даже если ее чувства зародились только недавно и еще не окрепли, тем, что она сжимает Дашину руку во время просмотра фильма, она дает больше, чем кто бы то ни был. Раньше Митя старался стать для нее тем же, но к тому моменту Даша уже сидела на наркотиках, впитала в себя окружающую грязь и разрушила его намерения быть с ней добрым. Она затянула его, семнадцатилетнего, в постель — это было, когда он сломался, и она разбила его окончательно. Вдребезги. Митя твердил ей о том, что так — неправильно, и что она нетрезвая, и что так нельзя-нельзя-нельзя, но Даша все-таки увязала его за собой, скинула его в распахнувшуюся пасть отчаянного забытья. «Забей, — шептала она, смазанно целуя его в шею. — Забей, не думай ни о чем. Я не буду об этом жалеть, и ты тоже меня не жалей». Даша никогда не вспоминала при нем тот случай, когда после секса — нет, не после секса, после изнасилования мертвых душ — Митя сказал ей: «Я, наверное, тебя ненавижу. Ты ядовитая, и отравляешь во мне все светлое и хорошее». Она сделала вид, что забыла об этом, сделала вид, что он не говорил этих слов, но они, несмотря на ее наркотическое опьянение, въелись в память. Дело даже не в том, что к тому времени эффект от ЛСД спал — просто информация была эмоционально значимая. Вот и вышло, что вызванные в ней чувства усилили формирование воспоминания, которое Даша предпочла бы не иметь. Но она заслужила помнить. Правильно, что этот мудак ее бросил. Все-таки правильно, что бросил. Митя — дурак, что себя похоронил, но без Даши у него больше шансов на воскрешение. Как сказала Соня, Даша играет в русскую рулетку, вращает барабан и стреляет-стреляет-стреляет. У Мити от нее пулевое отверстие в груди размером с бездну. С Соней такого не будет, точно не будет, потому что у Даши к ней — все серьезно. Завтра вечером она сходит на собрание «АН» и продолжит свой путь, ориентируясь по небу с навигационной звездой, а не по тому, что усыпано алмазами. — Какое у тебя подозрительное молчание, — говорит Соня, поглаживая большим пальцем ребро указательного Даши. — О чем думаешь? — Завтра пойду на встречу… — Даша вздыхает, не желая произносить это позорное словосочетание вслух. Какая мерзость — пятнать упоминанием ада их райское посмертие. — …«Анонимных наркоманов». Мне должны выдать дурацкий значок или что-то такое. Соня не прекращает своих мягких касаний, хотя Даша знает, что она растерялась — знает, несмотря на то, вперилась взглядом в телевизор, чтобы не видеть эмоций на лице Сони. Эта информация не может не сбивать с толку, даже если Соня попыталась это замаскировать. — Значок — это замечательно. Ты, можно сказать, золотая медалистка среди бывших наркозависимых, — отвечает, и Даша издает смешок. Как же хорошо, что Соня умеет стачивать своей выверенной легкостью острые углы. — Как-то это ущербно. Почему нельзя стереть часть своей биографии? Нет, ладно, пускай Дашина аддикция там остается, но как что-то далекое, как что-то, что было так давно, что скорее напоминает сон. «Анонимные Наркоманы» — слишком реальные. Посещение встречи подчеркивает, что Даша все еще находится в процессе, и это стыдно. Она непременно станет человекобогом, но пока что Даша на стадии черновика человека. — Напротив. Без своего значка ты бы сидела с пустыми руками. Фраза Сони двусмысленная — осознанно двусмысленная. На первый взгляд, в ней нет ничего такого, но Даша различает в этих словах метафору. Если бы она не перестала заниматься тем, чем занималась, Сони бы здесь не было. Даша бы в буквальном смысле сидела с пустыми руками. И все-таки «кружок торчков» — это позор и полное дно. — В этом нет ничего постыдного, — Соня словно читает ее мысли. — Это смело. Лично я сейчас убедилась в том, что тебе все под силу. Нужно обладать огромным внутренним стержнем для того, чтобы превозмочь социальную стигматизацию и вступить в «АН», а не просто попытаться замести свое прошлое под ковер… Более того, без этого шага «прошлое» может так и остаться «настоящим», — Соня замолкает, а затем сжимает Дашины пальцы чуть сильнее. — Ваше имя означает «победительница». Заберете завтра свою награду. В ее голосе катастрофически много веры. И Даша знает, что свою главную награду она забрала в этот момент. По сравнению со словами Сони, с ее убежденным «победительница», по сравнению с Соней в принципе, все остальное — жалкий утешительный приз. Дашу снова пронзает потребность сказать: «Я люблю тебя», потому что как, ну как Соне удается быть такой? Даша не бросается оглушительным признанием. Она поворачивается, утыкается лбом в Сонино плечо и обнимает за талию — максимально бережно, без намека на неуместную страсть. Сейчас Даша чувствует себя крохотной — из-за того, что ей дали поддержку, из-за того, что она обнажила своих демонов, призналась в собственной ущербности, а Соня сказала: «Тебе все под силу». Соня сказала: «Ты победительница».

Я себя почувствовала воском: Маленькой покойницею в розах.

Даша не догадывается, что Софья в ее объятиях тоже ощущает себя маленькой. Она слабая, а Дашина рука — щит. (Обернется ли этот щит мечом?) — Спасибо, что осталась, — бормочет Даша. — И вообще спасибо. За всё. Свои собственные слова кажутся приторными и, одновременно с этим, горькими. Можно было бы придумать что-то умнее, изящнее, достойнее, а благодарность звучит тесно и жалковато, хотя чувство, само по себе, безграничное. «Спасибо, что осталась», блять. «Спасибо за всё». Будь Даша человекобогом, она была бы способна выразить через облезлую речь красивую суть, но Даша только человечек. — Какой траурный тон, — отвечает Соня почти игриво. — Прямо последняя речь с эшафота. Унизительная тяжесть пропадает. От безобидной колкости Сони Даша словно просыпается, ловит не озорную искорку, а целый гребаный пожар, и в следующую секунду кусает Соню в плечо. И смеется. Она укусила Софью Павловну Вербицкую! — Да ты с ума сошла! Что за наглость! — вскрикивает она от неожиданности, хватаясь за плечо, а Даше от этого становится еще смешнее. Соня очень забавно испугалась: за несколько мгновений на ее лице отразилось всё — и ужас, и недоумение, и возмущение. — Как вообще можно было додуматься! Проверься на бешенство! И не приближайся ко мне без намордника. — В нем целоваться не получится, — посмеивается Даша, на что Соня скрещивает руки на груди. — С этим покончено, — отрезает она. Даша это заявление вскоре опровергает. Они теряют счет времени, заполняя зыбко-фантастическое пространство перед сном поцелуями, и прерываются на моменте, когда Даша мастерски-ловко развязывает бордовый халат на Соне. Соня выдыхает: «Не выдумывай», и Даша вскидывает ладони в капитулирующем жесте. Засыпают они вместе: Даша не ретировалась на диван, а Соня не выразила возражений. И пускай та старалась держаться настолько отстраненно, насколько это возможно, находясь в одной кровати, Даша просыпается посреди ночи от того, что Соня не только положила ей руку на солнечное сплетение, но и закинула на нее ногу.

***

Будильник срабатывает в 8:08 утра. Даша вскакивает моментально, с бешено колотящимся сердцем и колоссальным запасом энергии на грядущий день. Соня выключает сигнал на телефоне одним выверенным движением: никакой лишней суетливости и попыток избавиться от звука вслепую, только неспешная точность. — Доброе утро, — говорит она тем же тоном, которым обычно приветствует студентов на парах, и выскальзывает из-под одеяла. Спальня тонет в мягком, пыльном свете. Солнечные лучи — еще робкие в этот час — пробиваются сквозь щель в неплотно задернутых шторах. Сонина подушка смята: для Даши это является доказательством их близости, для Сони — досадной уликой на месте преступления. Даша продолжает полулежать, гадая, что сейчас испытывает Соня. В ней нет январской стужи, однако и особенного, еще слегка сонного тепла Даша в ней не замечает. — Доброе, — отвечает она, зевая в кулак. Приходится делать вид, что все нормально, и что Дашу вовсе не тревожит и не задевает уход с первыми лучами солнца. — Куда-то спешишь? — Скоро начнется учебный год. До этого момента нужно переделать кучу дел, — поясняет Соня, останавливаясь возле зеркала и приглаживая успевшие растрепаться за ночь волосы. Она кажется выровненной и бесстрастной, готовой шагнуть в свой упорядоченный день, и не оставить Даше ничего, кроме тишины и ощущения собственной навязчивости. Даша никогда бы не назвала себя тревожным человеком — из разряда тех, кто считывает ненависть в отсутствии смайлика на конце сообщения или по малейшим колебаниям тона заподазривает в остывших чувствах. Однако поведение Сони вызывает неясную тревожность. Она ведет себя вполне обычно — да что там «обычно»! Соня — бледно-рассветная, утренняя, в домашней обстановке, ходит перед Дашей в пижаме, собирается. А Даша всем нутром ощущает, что что-то не так. Конечно, все не так. — Вот как Казарин может сначала вечеринку закатывать, а на следующий день заставлять возвращаться в строй? С дачи на работу, с бала на корабль. Нет, Даша понимает, что дело тут вовсе не в Казарине, который сейчас наверняка по-Обломовски отсыпается в своей усадьбе — возможно, даже в компании других преподавателей, решивших остаться у него на ночь. Лев Александрович, да и остальные, едва ли спешат в ГИТИС. Соня же — то ли торопится туда, то ли торопится отсюда. Разумеется, ее ожидают профессиональные обязанности, но Даша сомневается, что они настолько срочные, что требуют решения сию же секунду. — Меня не надо заставлять быть ответственной, — Соня берет в руки сложенный белый костюм и достает из сумки расческу. — Точно, — натянуто улыбается Даша. — Завтракать будешь? — Нет, спасибо, пока не хочу. Потом позавтракаю. Соня (снова Софья Павловна?) выходит из комнаты, чтобы заняться привычными утренними ритуалами и переодеться. Даша вздыхает и бредет на кухню — кофе поможет ненадолго отсрочить прощание, потому что пренебречь им Соня не сможет: во-первых, кофе — необходимая мера в такую рань, во-вторых, отказ от него будет служить слишком явным показателем того, что Соня хочет как можно скорее отсюда упорхнуть. Сигарета натощак вызывает головокружение. Даша травится «Marlboro» без удовольствия, думая о том, что сегодня ей нужно сходить на собрание анонимных торчков — это хотя бы поможет убить время. Убить время! И это в расцвет ее молодости, когда Даша должна быть окружена друзьями и развлечениями! Как же так получилось, что она оказалась совсем одна? Как вообще заводят настоящих друзей в двадцать один год? Их же не ищут нарочно (как и любовь) — на них случайно натыкаются. Даша отвергает приложения для знакомств: по сути, они хуже, чем пьяные знакомства на тусовках, потому что там возникает какая-никакая иллюзия близости (либо, в редких случаях, близость действительно может возникнуть). Приложения же для знакомств — не галерея личностей, а рынок. Смотришь на другого человека заведомо потребительски, отмечаешь дефекты, прицениваешься к внешности. Даша объявление «купи меня» размещать не желает. Вселенная ей пошлет кого-нибудь — и пускай она неисправимая фаталистка. Может, нужный человек уже где-то поблизости? даша вдовина: Сань, привет. сегодня приду на встречу. давай я тебе после нее про рехаб расскажу, интересно твое мнение послушать Санек из «АН» — вряд ли ее судьба, но Даше теперь полагается окружать себя «правильными» людьми, не деструктивными. Был вот в ее жизни наркодилер, а теперь будет бывший наркозависимый. Забавно получится, если он, как антипод Мити, не верит в Бога (блять, Митя, почему же ты такой мудак?). Один — с рыжими волосами по плечи, грубо не выражается, был в нее влюблен; другой — с бритой головой, сыплет матом, встречается с парнем. Ну разве не смешно? — Кофе? — спрашивает Даша, глядя на уже переодевшуюся Соню-Софью Павловну. Та прикусывает нижнюю губу и садится за стол — с незримым усилием, которое Даша, однако, чувствует. — Спасибо. — Всегда пожалуйста, Соня. Если бы Соня не заботилась о манерах, она бы наверняка осушила кружку залпом. Но она спокойная. Она спокойная. Господи, ну выйди ты из себя, побудь ребенком, хочешь сбежать — сбегай нагло и без прелюдий, чтобы за спиной оставалось мультяшное облачко в стиле «Looney tunes». Коробит тебя от «Сони» — одерни; скажи, мол, Даша, замолчи ты наконец, мне пиздец как неловко из-за того, что ты узнала, что я не мраморная, а теплая под бордовым шелком, закрой рот — нет, закройте рот, Дарья. Вы меня, Дарья, наебали с отчислением, и со всем остальным тоже наебали, я-то думала, что вы адекватная, а у вас не мозги, а кокаиновая стружка. Вы меня ночью, Дарья, так бессовестно исследовали, что пришлось сказать «не выдумывай», потому что нельзя так откровенно желать другого человека. Я тактичная, а вы меня бестактно захотели трахнуть, и целуетесь вы бестактно, наденьте намордник, ах, Боже мой, что станет говорить княгиня Марья Алексевна! — О чем думаешь? — спрашивает Даша, хотя уже ясно представила себе Сонины мысли, отлично справившись без дополнительных уточнений. — О грядущем занятии. — Сексом? — не сдерживается Даша, и спокойная Соня, мирно попивающая кофе, от неожиданности закашливается. — Оно прямо-таки грядет? — Господи… — Да что «Господи»? — отмахивается Даша. — Если я тебя провоцировать не буду, ты поверишь, что ничего не было. Твое пространство коворкинга распространяется на любое непрофессиональное взаимодействие. Я сейчас себя чувствую, как будто у нас была не ночевка, а «кослипинг». А теперь вот у нас милый «кобрекфаст»… Ты даже обезличенными формами какими-то говоришь, чтобы не «выкать» и не «тыкать». Соня отставляет кружку с кофе и берет из Дашиной пачки сигарету. Даше нравится, что она не спрашивает разрешения. — Мы можем не возвращаться к одной и той же теме? — спрашивает Соня, и Даша раздраженно улыбается. — Конечно! А можно я не буду участвовать в твоем представлении и верить в то, что тебе ну просто жизненно необходимо было встать в восемь? Не мое дело, но когда ты вообще успела поставить будильник? Пока мы с тобой славненько валялись? Блин, ну это… Это мощно, Соня… — финальное обращение, тяжелое и задетое, напоминает вынесение вердикта. — Я все думала, как мы попрощаемся. Вежливым кивком? Объятием? Руку, может быть, друг другу пожмем? Благодарю за «кослипинг», было приятно с вами не работать! Даша понимает, что ведет себя, как истеричка, но имеет же она право на чувства? Соня-Софья-блять-Павловна поднимается со стула, и тот издает резкий, противный скрип. Вот сейчас, сейчас она уйдет, сейчас она, сука, улетит. Но Соня, отставив руку с тлеющей сигаретой в сторону, склоняется над Дашей и коротко целует в лоб. Вся злость мгновенно испаряется. Даша любит ее безмерно. Безмерно, отчаянно, неистово — так, как запрещено любить простым смертным, потому что хрупкая физическая оболочка не в состоянии вместить в себя мощность излучения квазара. Соня целует ее в лоб. Как? Почему? Это действительно Даше предназначена эта мимолетная нежность? Соне стало ее жалко? Соня извиняется? — Я поставила будильник до того, как мы «славненько валялись». Завтра он сработает в то же время, — говорит, и Даша чувствует себя полной идиоткой, не сумевшей проконтролировать свою тревожность. Почему она ведет себя так, словно она — неуверенная в себе девочка-подросток? — А касательно занятия, мне не дает покоя фантазия о том, чтобы ты прочитала Маяковского. Хотела дать тебе индивидуальное задание после пары. Даша не находит, что ответить. Ей от себя — резкой, провокационной и неожиданно мнительной — противно. Митя сказал ей: «Гордыня — это обратная сторона стыда», и он был прав. С другими Даша всегда на высоте, идеальная и непревзойденная. С Соней ей стыдно за себя — за наркотики, за свою «избыточность», за то, какая она взвинченная и эмоциональная. Соня долго на нее смотрит, затягивается и вместе с дымом выдыхает: — Совсем я вас измучила. Даша могла бы сказать, что это не так: в конце концов, она давно овладела мастерством издеваться над собой без посторонней помощи. Сколько раз, сколько веков Даша своими же руками доводила себя до состояния живого трупа? И все-таки Соня отчасти права, потому что игра в догонялки утомляет. Поэтому Даша говорит: — Да и я вас. И Соня тоже ничего не отрицает. — Пора подсаживаться на глицин и валерьянку.

***

Санек приветствует ее бодрым: «Салют, героиня на героине!». Глядя на Митю, Даша думала о том, как ей не хватает Сони (на тот момент, Софьи Павловны), а теперь, при виде Санька, Даша не может выбросить из головы образ Мити. Она хронически неблагодарная, хронически скучающая по всему и сразу, и даже в «хорошем эпизоде» сердце продолжает колоть от неудовлетворенности. Санек стоит у входа в бизнес-центр, и это выглядит карикатурно, потому что на нем — застиранный спортивный костюм, с выцветшими белыми полосками; темно-синяя ткань на локтях протерта до сероватого оттенка. На голове — жесткий «ежик»: темные, почти черные волосы торчат упругими колючками длиной не больше сантиметра, но Даше Санек напоминает не типичного пацана-гопника, а беспризорного мальчишку. Даша ловит странную мысль, что ему бы пошло грызть кислую антоновку больше, чем курить сигареты. Митя в этом спектре «бесхозных детей» скорее относится к кроткому приютскому сиротке. — Че ты, страдаешь? — спрашивает Санек с улыбкой, обнажая белые, но кривые зубы. Даша фыркает и пожимает плечами. — Да нет, я исцелилась. Не юзать — просто. — А-а-а. Ну, ясно, мы тут все хуйней занимаемся. Тут ребята по, э-э-э, пять лет в завязке, и им все равно иногда жестко, а ты, видите ли, исцелилась. Тебе корона мозги отдавила, что ли? — спрашивает Санек колко, но Даша не находит это оскорбительным. Ее в принципе его слова не особо трогают, потому что она знает наверняка, что не сорвется. Даша не верит в себя, но верит в свою любовь. — Ты не исцелилась. Ты в ремиссии, еще и оч шаткой. Нельзя тебе забивать на «АН» и восстановление. А то ты расслабилась, я смотрю, и решила, что все охуенно. Так обратно на дно можно легко улететь. Выдастся возможность юзануть — подумаешь, типа, бля, да я ж исцелилась уже, поборола проблему, так что щас все под контролем будет. И обратно провалишься. Предупреждение Санька не достигает своей цели, поскольку озвучено оно человеком, который ходит ногами по земле. Саня не знает, каково это — летать, он знает только, как не упасть. А Даша не такая: она парит в небе, в невесомости. Он полагается на реабилитационный центр, она — не на центр, а на ядро, на смысловое ядро. Его жалкие «АН» против ее вечного «СП». Ведь пока Соня смотрит на нее так, словно Даша может всё — она и вправду может все, потому что в переводе с Сониного языка Дашино имя означает «победительница». — Не провалюсь. Мне есть, ради кого стараться. — Вот! Вот именно! Тебе всегда будет, ради кого стараться, — восклицает Санек, и Даша удивляется тому, что он с ней согласился. — Потому что ты, бля, всегда у себя будешь. Ради себя старайся. Конечно, он говорит ей именно это — как и весь персонал в рехабе, как и Митя, как и Соня. Но для Даши эта мысль совершенно не применима к действительности, потому что ничего не имеет значения, когда у тебя есть только ты. Человек — биосоциальное существо: в одиночестве он дичает, становится примитивным, как животное, и вся его деятельность ограничивается удовлетворением естественных потребностей. «Старайся ради себя». А что в этом отдельном «я» такого — мясо да кости — во имя чего прилагать усилия? До Сони она была Бурей, была хаосом, а хаос не осознает, чтó он такое, он не ведает о морали и том, что правильно. Соня вывела ее в точку «присутствия», где ничто и бытие встречаются, сподвигла ее на то, чтобы Даша стала человечком и начала менять свою жизнь, так что все эти призывы к самодостаточности — ложь. Голос — просто звук, если его некому слушать. — «Ты сам себе лучший друг» — утопическая психологическая херня, которая убеждает неудачников без друзей в том, что с ними все в порядке и так и должно быть. И вот они вместо того, чтобы завести себе реальных приятелей, идут к психологам и тратят деньги на то, чтобы их выслушали. Санек чешет голову. Даше кажется, что у него в сознании крутится колесико загрузки, сопровождаемое непрерывным «э-э-э». Она не считает его глупым — есть же у него своя философия, выстраданная горьким жизненным опытом. Но он все равно Дашу не поймет, не прочувствует. — Может, ты сама себе и не лучший друг, но и не враг точно. И хули тогда над организмом своим изгаляться? — спрашивает он, и это уже больше напоминает правду. — «Есть, ради кого стараться»… Не, ты это брось. Люди тебе не костыль. Ты сама себе костыль, понятно тебе? Ты с собой ляжешь и с собой проснешься, а насчет парня твоего или, э-э, на кого ты там намекаешь, я не уверен. Да и ему ваще каково знать, что от него твоя трезвость зависит? Санек говорит правильные вещи, однако Даша сама себе не костыль — она себе калека. Все сводится к смыслу, все всегда сводится к смыслу и его отсутствию. Как у других получается находить его извне? Легко сказать — брось наркотики, не держись за любовь, как за спасательный круг, выйди из своего инфантильного, солипсистского мирочка и наслаждайся реальностью. Фактически, они в унисон твердят Даше: «найди смысл жизни». Глобально, они в унисон твердят Даше: «стань жизнью». Даша так не умеет. Она — дохлая звезда, исчерпавшая свое ядерное топливо. Даша не может «стать жизнью» — она может ей только питаться, проглатывая то колеса, то других людей. Что она делает с Соней? Зачем, зачем, зачем она делает это с Соней? То ведь был не поцелуй — то был акт каннибализма. — Ты сказал, что встречаешься, потому что «наркомания — это болезнь», и если от нее излечиться, то все будет нормально. Что, условно, ты достоин того, чтобы тебя выбрали… — Даша не может сформулировать вопрос, поэтому формулирует утверждение. Как на него ответит Саня — неясно. Он шмыгает носом и хмурится, приваливаясь спиной к стене. — Ну, да, достоин. Пока юзал — не был достоин. Штука в том, что когда ты торчишь, ты не состоишь в отношениях с человеком. Ты состоишь в отношениях с веществами. А чел рядом — это так, мебель. Ну, которая пожрать еще приготовит или скорую вызовет. Нахера такого обмылка выбирать? — Саня замолкает. — А когда ты завязываешь, ты просыпаешься и понимаешь, что мебель-то, сука, живая. У нее свои загоны какие-то, свои косяки, свои требования. Сто проц у тебя такое было, что до ремиссии ты на всех хуй клала, а потом как-то… Ну, иначе стала к ним относиться. Даша снова думает о Мите. Она видела в нем предмет интерьера — барахлящее радио, нелепая картина, плюшевый медведь. Что она о нем знает? Все, но практически ничего. Ей были интересны его «повести метадоновых приключений», которыми он не делился с ней, но она даже не в курсе того, почему он жил с бабушкой и что случилось с его родителями. Санек продолжает: — Это норм, что тебя любовь толкнула на то, чтобы завязать. У всех бывших нариков «переломные моменты» обычно связаны с какими-то людьми. Но, э-э, другой человек не должен становиться костылем и единственной мотивацией. Любовь для нас — не костыль, а… — Саня подбирает нужное слово, несколько раз постукивая затылком по стене. — …Бля, ну хер знает, ортопедическая обувь. Которая не тащит на себе весь твой вес, а просто помогает ходить правильно и, э-э, не хромать, и чтобы спинка, бля, не болела. Так любые отношения работают, не только с бывшими нариками. И твоя любовь тоже ортопедической обувью должна быть, поняла? Даша косноязычного Саню слушает по-настоящему. Его речь — не нравоучительная, потому что он говорит о наркотиках как бывший наркоман, а в этом контексте никакой нравственности не существует. Он делится опытом, рассуждает, дает совет, и хотя в его монолог просится фраза: «мораль сей басни такова», все равно Даша не относит это к нравоучениям. — Короче, нельзя сказать: «буду висеть на костыле, и все, не буду я даже ногу гипсом фиксировать», потому что нога срастется криво или вообще не срастется. А костыль твой однажды заебется и сломается, и ты со своей кривой ногой нахуй рухнешь. И винить потом будешь костыль, а не себя… Бляха муха, сколько ж раз я это слово сказал-то… — бормочет Саня, и Даша фыркает. — В общем, стать себе костылем — это не про то, чтобы быть самодостаточной какой-то херней в вакууме. Это про то, чтобы найти в себе силы начать лечить сломанную ногу. Только так ты потом сможешь шагать рядом с кем-то… — Саня выдыхает. — Фух, всё, я в метафорах запутался, но вроде норм сказал. Ты бы записывала за мной, что ли, я сегодня прям, ну, поэт немножко. Даша улыбается и кидает взгляд на наручные часы. — Спасибо за МХАТовский монолог. Пошли? Сейчас уже заседание начнется. Саня по-джентельменски открывает перед ней входную дверь, и Даша неожиданно говорит: — Слушай, а какая у тебя фамилия? — Епт, может тебе еще отчество мое сказать? — спрашивает он насмешливо, а Даша думает, что Соне бы эта идея понравилась. Был бы он у нее не «Санек», а какой-нибудь «Александр Алексеевич». — Саврасов у меня фамилия. Улыбка Даши не пропадает, но тускнеет, становясь более грустной: — Саврасов… Как у художника.

***

Ей выдают не значок, а круглый пластиковый жетон «5 месяцев трезвости», где на обратной стороне написано: «Боже, дай мне разум и душевный покой принять то, что я не в силах изменить, мужество изменить то, что могу, и мудрость отличить одно от другого». Даша перечитывает этот текст несколько раз: сначала с явной брезгливостью на лице, потому что ее, кажется, крупно наебали, когда сказали, что «АН» не сотрудничает с религиозными организациями. И Даша хочет его выбросить, но затем сдается и кидает его на дно сумки. Ей он не нужен совершенно, да и сектанство, замаскированное под реабилитацию, вызывает в ней отвращение, но это в ней шумят отголоски старой Даши. Все-таки она это переросла. Даже если она не верит в Бога, кому-то из бывших торчков, перешедших отметку в пять месяцев, наверняка было необходимо услышать эту простенькую протестантскую молитву. Они такие же голодные до веры в нечто «свыше», как и сама она: у них — Бог, у нее — Вселенная, суть та же. Суть та же. Она привыкла относиться к религии как к чему-то плебейскому — старый иконостас в притоне, надпись на фиолетовом жетоне, ха-ха-ха, какая пошлость — но это все форма, содержимое — надежда. Христиане молятся, атеисты думают, например: «вот бы с работой все сложилось», и хотя все говорят на разных языках, у людишек общее — вера в то, что грядущий день будет лучше, чем предыдущий. Мы загадываем желание, когда задуваем свечи на торте, мы смотрим телевизор с глухой мыслью, что мракобесие однажды закончится, мы мечтаем, грезим, верим, стараемся, любим, вступаем в отношения, и даже если у Даши нет глобального смысла, она что-то делает. Тогда, наверное, смысл в надежде. И хотя надежда зачастую бывает зыбкой иллюзией, это — единственный наркотик, который заставляет строить, а не разрушать. Даша «пришла за медалью» и ее получила, так что несмотря на то, что она не будет носить ее с гордостью, пусть жетон будет. Без него она бы сидела с пустыми руками, а так — это ее падающая звезда. Даша бросила ее на дно сумки с мыслями о Соне и бессознательно загадала желание. После собрания «АН» Даша гуляет с Саней по центру, и к ним присоединяется его парень — Костя. Он с русыми кудряшками, в очках и в коричневой клетчатой рубашке, учится в медицинском и планирует стать хирургом. Кажется, что он совсем не подходит Сане, но Саня улыбается смущенной мальчишеской улыбкой, когда тот, не спрашивая, оплачивает ему кофе. А Костя смеется над абсолютно глупой шуткой Сани, словно не слышал ничего забавнее в жизни. Саня сидел в кромешной темноте, был темнотой сам, но сейчас он источает свет, даже если не перманентно — так горит лампочка, с которой иногда случаются перебои. Смысл в надежде. Софья Вербицкая: Поздравляю с преодолением очередного рубежа. Как своей фаворитке, сообщаю вам самой первой: Иван Ильич выбрал «Маленькие трагедии» в качестве дипломного спектакля. Инсценировка будет неклассическая, но на этот раз над текстом не придется издеваться даша вдовина: фаворитка? неклассическая инсценировка? да вы меня клеите, Софья Павловна даша вдовина: я все-таки повешу ваш портрет над кроватью, как мы и договаривались Софья Вербицкая: Сверху гирлянда «это моя вечеринка», а ниже — мой портрет. Концептуально, хоть и самонадеянно Софья Вербицкая: По крайней мере, блеснете хорошим вкусом в развлечениях

***

Первого сентября, за полчаса до начала пары, Софья сидит с Левой во внутреннем дворе ГИТИСа, на самой дальней скамейке. Она пьет латте с корицей, он — свой кошмарный американо, не нарушая традицию. Внешне ничего не меняется: очередная осень и новый учебный год, и они — не слишком разговорчивые, словно смакующие тишину до наплыва суетливых студентов. Воздух — хрустальный, пропитанный утренней прохладой, и корица в кофе пахнет особенно ярко, пытаясь перебить влажно-земляной запах наступившего сентября. Солнце пробивается сквозь тяжелые серые облака, разливаясь холодным, разбавленным светом по стенам института. Ветер таскает по двору желтые листья, и от очередного порыва Софья запахивает плотнее белый удлиненный кардиган, а Лева, напротив, вешает свою черную кожаную куртку на спинку скамейки. — Почему я всегда нервничаю первого сентября? Каждый раз такое ощущение, будто я собираюсь в первый класс, — признается Софья вполголоса. Начало учебного года неизменно вызывает в ней внутренний трепет, но в этом году ее беспокойство возрастает, потому что сегодня ее ожидает первая встреча с Дашей после всего того, что произошло между ними в «перерыве». Фокусироваться на работе должно быть крайне сложно, потому что, глядя на Дашу-студентку, Софья непременно будет вспоминать о том, как целовала Дашу-не-студентку. — Сонь, а когда ты не нервничаешь? — спрашивает Лева, делая глоток американо. — Хочешь, в пинг-понг сыграем, отвлечешься? Не просто ж так тут столик стоит. — По-моему, я буду выглядеть комично. Мало того, что мне не подходит под образ, так я еще и играть совершенно не умею. — Ну, ладно, не расстраивайся. Зато на оргáне бренчишь отлично, — усмехается Лева, и Софья вздыхает. — Мне сегодня у Лолитки твоей вести, ты в курсе? Конечно, она в курсе. Софья обреченно кладет голову на плечо Левы. От него дымно-древесно пахнет «Amouage Interlude Man», который она же ему и подарила в начале декабря, на прошлый день рождения. — Я в ужасе. Я в таком, таком неописуемом ужасе… — говорит Софья, больше не пытаясь быть с Левой железной. — Самое страшное, что я ей верю. Она говорит, что не скомпрометирует меня, и я ей верю. Не безосновательно, но все равно… Это же Вдовина. — Как говорится, любовь — хреновина, полюбишь и Вдовину… А вообще, Сонь, все не так уж и погано. Даже хорошо в какой-то степени. Она парадоксально искренняя. Я вот тоже верю, что она тебя не скомпрометирует. Вдовина на тебя так смотрит… честно, что ли. Она мне вот заявила, что тебя уважает, и я пытался хоть какой-то намек на ложь уловить, но его не было, — говорит Лева, и уголки губ Софьи непроизвольно тянутся вверх. — И когда она всю группу подбила на «сцену после титров» после показа «Грозы». Она ко мне подошла, прямо неожиданно серьезная, и сказала: «Давайте мы для Софьи Павловны что-нибудь хорошее и запоминающееся сделаем. У меня есть идея для танцевального номера». Я ее с этой стороны ни разу за три года не видел. А ты вот красиво вошла в ее грешную жизнь, и вон она какая. «Она парадоксально искренняя». Дашина искренность — оружие, очередное ее оружие. Софью бы не пробили насквозь ни лицемерие, ни расчет. А эта обжигающая, неудержимая, сиреневая прямота — сразила; против нее все аргументы разума из раза в раз оказываются бессильны. Слова Левы вызывают в Софье смесь из вины и нежности: вины за то, что она к Даше несправедлива, поскольку та буквально вылезает из кожи вон ради того, чтобы доказать ей свою надежность. А Софье все равно страшно. Софья все равно говорит: «Это же Вдовина», как если бы это был диагноз. Дашу терзало ощущение «кослипинга» и «кобрекфаста», и хотя они заранее условились, что холод и дистанция вернутся после их «перерыва», это жестоко. Впрочем, Софья так не сможет. Даша уже в ней осталась. Дороги назад уже нет, да и, по правде сказать, возвращаться в сугубо профессиональное Софья не хочет. Они целовали друг друга с виной в сердце и вином на губах, цеплялись друг за друга, находили опору, и в моменте все перестало существовать — и разница в статусе, и разница в возрасте, и опасения. С Дашей комфортно отдыхать и приятно работать. — Вспомнишь солнце — вот и лучик, — говорит Лева, и Софья слышит ее смех — легкий и звонкий — и убирает голову с его плеча, направляя взгляд в ту же сторону, что и он. — Спокойствие, Софья Павловна, — мурлычет Лева. Даша стоит чуть в стороне, в компании пары одногруппников — Барашковой и Каменского, которого Даша на первом занятии по сценической речи снисходительно назвала «Лешик». Она оживленно им что-то рассказывает, жестикулирует широко и раскованно, словно рисует в воздухе линии разговора. Привлекает к себе внимание без лишних усилий — рядом с ней такая концентрированная энергетика, что на этот смех невозможно не обернуться. В Дашином образе есть нечто небрежное и в то же время подчеркнуто дорогое: узкие черные брюки, белые кроссовки на высокой платформе и светло-серый свитер «Comme des Garçons Shirt x Supreme», с грубой фактурой вязки и четкой надписью на груди, свободный, но не мешковатый. Его рукава немного закатаны, обнажая запястья и черные смарт-часы — разумеется, «Apple Watch». За ее руками, словно не подвластными их владелице, хочется следить. Даша их замечает, переставая обращать внимание на Каменского и Барашкову, и бросает им что-то, даже не поворачиваясь к ним лицом. А затем начинает идти по направлению к скамейке. — Спокойствие, Софья Павловна, — повторяет Лева, и Софья молча глотает латте. Память совершенно некстати подбрасывает эпизоды из их предсонного времяпрепровождения. Софья думает о том, что от Даши ей напрочь сносит голову. И что если бы после: «Не выдумывай» Софьи, вызванного посягательством на халат, Даша продолжила бы ее целовать, Софья бы в конечном счете наплевала на любые приличия. Она с трудом смиряется с тем, что теряет контроль над разумом, но терять контроль над телом — это уже слишком. — Лев Александрович, — очень серьезно здоровается Даша, пожимая руку Леве, чего никогда раньше не случалось. Конечно, Даша шутит. — Софья Павловна, — здесь она ограничивается кивком. Издевается над субординацией. — Юродивая… — протяжно вздыхает Лева, словно делится горькими размышлениями с Софьей, и Даша улыбается. — Ты что тут забыла, божевольная? И так бы через пару часиков встретились, потерпеть не могла, что ли? Дай нам с Софьей Павловной наедине побыть, не порть романтику. Софья молчит, потому что ничего больше не остается. Лева ведет себя ровно так же, как и до произошедшего — говорит с Дашей в той же грубоватой манере, однако это все театр в театре. Как же так вышло, что свое имя кажется чужим, причем любая его форма: ну какая она теперь «Софья Павловна» для Даши? Ну какая она «Соня»? Даша умеет жить несколькими жизнями: ее параллельные вселенные разрозненны, но переплетаются между собой. Ей каким-то неведомым образом удавалось совмещать наркотическое забытье и профессионализм на сцене, и у нее органично получится быть для Софьи студенткой в институте и… (любовницей? нет, Нехорошо) близким человеком вне стен. Софье же от этого деления — четко установленного ей же! — не по себе. Она педагог по сценический речи, а не актриса. — Классные у вас ботинки, — игнорирует Даша выпад Левы, смещая фокус внимания. Он польщен, что Даша оценила его новую покупку, хотя вида не подает. Он писал Софье на днях, как с трудом заказал обувь из Италии, — из мягкой темно-бордовой кожи, почти винного оттенка, с «благородным блеском», как он выразился — потратив на нее недопустимую сумму денег. Пока они сидели во внутреннем дворике, Лева вертел ногой в разные стороны, демонстрируя, как кожа играет на свету, становясь при повороте стопы то насыщенно-вишневой, то практически черной. — Нашелся тут тоже Александр Васильев, — недовольно парирует он, но Софья ощущает спрятанные за внешним слоем негодования нотки удовольствия. Даша знает, что педантичный Лева тает от комплиментов. — Да я серьезно. Отменные башмаки. Софья против воли издает тихий смешок — теперь в Леве поднимется настоящее возмущение. На самом деле, «отменные башмаки» — это его кара свыше за «бренчание на органе». По всей видимости, Даша говорит это осознанно, потому что она смотрит на Софью так, будто еще немного — и заговорщически подмигнет. Лева хмурится, и Софья мягко его подбадривает: «Правда превосходные». Он раздражается еще сильнее, потому что это выглядит так, будто Софья успокаивает чрезмерно обидчивого ребенка. — Пойду их выгуляю где-нибудь подальше от вас, — говорит он и встает со скамейки, небрежно накидывая куртку на плечо, как какое-то банное полотенце. Напоследок Лева колко предупреждает: «Постарайтесь без фокусов, Софья Павловна», из вредности адресуя предостережение не стихийной Даше, а ей. Ей! Даша продолжает стоять на том же месте, глядя на Софью сверху-вниз. Со стороны Левы было достаточно подло оставлять Софью один на один с причиной своих переживаний. Причина же переживаний просто в восторге. — Кстати, про фокусы, — начинает Даша, запуская руку в сумку. Софья бы не удивилась, если бы та вытащила оттуда револьвер. — Орел или решка? Софья делает глоток кофе, не имея ни малейшего представления о том, что задумала Даша. — Не знаю… Орел? Даша подбрасывает в воздух что-то фиолетовое и круглое, а затем прижимает это нечто к тыльной стороне ладони. — Нет, не угадали. Молитва. Даша передает ей какой-то жетон, где надпись гласит: «Боже, дай мне разум и душевный покой принять то, что я не в силах изменить, мужество изменить то, что могу, и мудрость отличить одно от другого». Повернув его обратной стороной, Софья видит, что это жетон из «АН». Орел или решка? От абсурдности Дашиной выходки Софья улыбается, кидая импровизированную монетку обратно. — Вы чокнутая, — говорит она тепло. — Красиво щегольнули. Внешне ничего не меняется: очередная осень и новый учебный год, но внутренне — все иначе. Как прежде уже не будет ни для кого из них.