ее небесное тело

***

Неправда, что акулы существуют только в воде: в 900 световых годах от Земли космическая «Акула» LDN 1235 разинула свою пасть, готовясь поглотить звёзды. Эта тёмная туманность, состоящая из газа и пыли, простирается на 15 световых лет, заслоняя свет и создавая жуткий силуэт небесного хищника.

***

Сначала студенты выстраиваются полукругом, практикуя упражнение на «правильное дыхание». Соня медленно двигается от человека к человеку, лавирует, обходит каждого с разных сторон, делает замечания: «Вы дышите ключицами, а не диафрагмой», «Расслабьте грудь, она слишком напряжена», «У вас рано заканчивается воздух». У Даши с этим заданием проблем не возникает: Соня замирает возле нее и долго слушает, и Даше от этого становится уморительно-смешно. — Хорошо, — обращается к ней Соня бесстрастно. — А теперь попробуйте вдох носом на четыре счета, далее задержка, а затем плавный выдох на «с» или «ш», — когда Даша выполняет поставленную задачу, Соня чуть прищуривается: — можно и равномернее. И подключите текст: «На дворе трава, на траве дрова…». Речь на выдохе. Воздух тратим экономно. Приступайте. Даша принимает все придирки и усложнения, не отводя взгляда от такой строгой и требовательной Софьи Павловны. Вероятно, Даша встречается с еще большими запросами, потому что в голове от взыскательной Сони, с ее тщательно собранными волосами и идеальной осанкой, беснуется мысль: «А я тебя целовала», и бесстыдно отражается в глазах. Даше чертовски забавно существовать в этой реальности, где есть Соня, которая не может разобраться с ее чайником, и есть Софья Павловна, которая с каким-то высокомерием говорит Даше: «Фраза длиннее, чем вы произнесли. Вы не дали ей дожить до конца». Однако взгляд «А-я-тебя-целовала» все равно побеждает эту напускную оборонительную заносчивость. Студенты читают по одному стихотворению — Соня привычно вооружается своими загадочным блокнотом и ручкой. Даша знает, что от нее ожидается Маяковский, потому что Соне интересно, как она справится с его специфическим ритмом: его тексты либо звучат, как громкий, четкий вызов, либо скатываются в шумную, нелепую пародию. Но свою фантазию о прочтении Маяковского Соня высказала дома, а не в университете, поэтому домашнее задание не имеет официальной силы. Даша могла бы исполнить именно его, потакая Сониному желанию, но вместо этого она совершает обратное: читает плавную, мелодичную Ахматову, причем самое известное ее произведение, еще и короткое — «Сжала руки под темной вуалью…». Даша захватывает власть на территории Сони. На территории Софьи Павловны. Соня на этот сценический протест никак не реагирует — не комментирует совсем, выслушивает Дашу и бросает: «Принято. Кто следующий?». И вот тогда Даша ощущает, что это достойный удар — ей, с ее жаждой Сониного внимания, даже понравилось бы, если бы та заставила ее читать один и тот же текст несколько раз. Но Соня не заставляет, и Даше хочется сказать болезненно-разочарованное: «Ауч». Даша не задерживается после пары, чтобы не выглядеть слишком подозрительно: она, конечно, не видит в этом ничего зазорного, но Соню слишком частое взаимодействие может встревожить — мало ли, что подумают. В перерыве, пока Даша курит на улице, к ней подходит Степанов — одно лишь его присутствие ощущается плотски-грязно и наркотически-мерзко. Митя, несмотря на то, что служил напоминанием прежней жизни, таким не казался. Митя был Митей, а Степанов — некто вроде мужской версии Даши, застрявший в собственном эго и паразитизме. — Все заметили, как Вербицкая до тебя докапывалась. Тебе нормально с этим? — спрашивает он, еще и начиная разговор с самой уязвимой для Даши темы. Она пожимает плечами. — Ну да, нормально. Такое случается, когда в тебе видят потенциал, котик, — отвечает, кое-как исторгнув из себя приторно-насмешливое обращение. Степанов хмыкает и поджигает сигарету. — Понял тебя, не вмешиваюсь в ваши ролевые игры, — его слова могли бы запросто вызвать гневную гримасу, но Даша выдавливает резкую, неестественную улыбку. — Чего на тусовки не ходишь? Она не собирается вдаваться в подробности. Если Даша признается ему, что завязала, едва ли она встретит одобрение — чего только стоит его прошлое: «Продолжай торчать, Дашуль — без допинга стервой становишься». Так что делиться с ним, как минимум, бессмысленно, а как максимум — так он получит лишнюю информацию и доступ к болевой — нет, уже переболевшей — точке. Степанов настолько пустой, что это не умещается в голове. Раньше Даша полагала, что серьезные разговоры «утяжеляют в глазах собеседника», но Никита, блять, просто пенопластовый — ему бы поднабрать хотя бы одну гирьку-извилину. Удивительно, насколько трезвая оптика сделала его невыносимым для Даши. Страшно, что она могла бы остаться такой же, как он. Может быть, планы по становлению человекобогом и эфемерны, зато Степанов — реальный, как зеркало, и у Даши есть яркая, физическая причина в его лице не возвращаться к той себе. Наверное, именно сейчас она отчетливо понимает, что делает успехи в трансформации своего восприятия в плане наркотиков. Даша смотрит на Степанова — смазливого, выряженного в «Balenciaga», поверхностного — вспоминает, как он нюхал с ней кокаин на вечеринках, и не испытывает желания вновь оказаться в той среде. Допустим, Даша уже не скучает по атмосфере, но скучает ли она по чувству опьянения? Да. Тоска по синтетике все еще в ней сидит. Один бездумный щелчок выключателя, гасящий всё — и ей запредельно хорошо. Под действием ЛСД границы Дашиного тела стирались, и кожа становилась не барьером, а пористой мембраной, через которую просачивалась не одна Вселенная, а каждая из существующих. Стены комнаты дышали, обои текли жидкими узорами, и потолок превращался в небо, усыпанное алмазами. Вечное сияние чистого разума. Даша прикасалась к тайне мироздания и принимала ее облик. Такие ночи служили ответом на вопрос, кто она: никто. Всё. Кокаин выстраивал ее заново. Дашу пронзал стремительный, холодный ток уверенности, пульсируя в каждой клетке. Кто она? Неуязвимый, бессмертный Бог. Даша взлетала над жалким человечеством с его комплексами и условностями. Она могла покорить кого угодно и чувствовала себя всемогущей, становясь той Дашей, которой мечтала быть — идеальной, ослепительной, непревзойденной, той, что всегда на высоте. Но за чудеса приходится платить. В реальности — только так. ЛСД оставлял после себя пустоту размером с мультивселенную и щемящую тоску по единству с космосом. После кокаина искусственный собор ее эго рушился, и Даша чувствовала себя раздробленной, расчлененной и погребенной. — Слушай, мне двадцать один год, а у меня от этих тусовок ощущение, будто нам по шестнадцать, мы пьем «Essa» и слушаем «Пошлую Молли». Какая-то убогонькая подростковщина. Формат, что ли, поменяйте как-нибудь. Степанов присвистывает. — Ну нихуя ж себе, Дашуль. У тебя компания теперь новая? Даша идет на обманный маневр, потому что тупой Степанов обязательно на него поведется. Она склоняет голову вбок, затягивается своей сигаретой и, улыбаясь, спрашивает: — Ревнуешь? Он ожидаемо загорается, а у Даши возникает желание помыть себе язык с мылом, потому что ей противно быть с ним такой. Ей хочется флиртовать только с Соней, а до заигрываний со Степановым Даше приходится опускаться. Но на него это действует, и все дальнейшие вопросы отпадают. — Было бы к кому, — отвечает он с театрально-уверенной насмешкой. Даша знает, что его все-таки оскорбила вероятность того, что она нашла себе общество покруче. — Зайчик, то, что твои родители называют тебя самым лучшим, не делает тебя таковым. Но вообще, в чем-то ты прав. Таких, как ты, нет, — она улыбается. — Не было и не надо.

***

Первый день нового учебного года не заканчивается катастрофой, поэтому Софья, наконец, выдыхает, когда в конце рабочего дня садится в Левину машину. Она начинает всерьез размышлять о том, чтобы зачеркивать в календаре проведенные в ГИТИСе дни ровно до тех пор, пока Даша официально не выпустится. Тогда она выдохнет с облегчением окончательно. Лишь бы только воздух не выбило из груди насильственно и преждевременно. По части субординации к Даше не возникает никаких претензий — разве что ее лукавый взгляд, кричащий об их общей тайне, но в данном аспекте высказать нечто вразумительное не получится. На правах педагога по сценической речи Софья может позволить себе: «Вы не так дышите», но «вы не так смотрите», к сожалению, остается вне ее полномочий. День не заканчивается катастрофой, но все занятие с Дашей Софья пребывает в страшном напряжении. Во-первых, ее одолевает паранойя, что другие студенты обо всем догадываются и наблюдают за ними с особым вниманием, однако рационально Софья понимает, что «нечестивый бежит, когда никто не гонится за ним». Во-вторых, Даша кошмарно наглая — в своем беспрекословном выполнении заданий, в том, что она нарочно выбрала Ахматову, а не Маяковского (это уже не манипуляция, а эскапада), в том, что она, кажется, ощутила власть над ней. Нет, даже не так: Даша почувствовала, что может обладать над ней властью. Разумеется, это впечатление стоит уничтожить (потому что оно правдиво). — Я Звездочку сегодня чуть на небеса не отправил. Она после сцентанца еле до двери доползла, — довольно сообщает Лева, выезжая с парковки, но Софья слишком погружена в свои мысли для того, чтобы вслушиваться. — Я ей сказал: «Выносливость тренируй, Вдовина. Пригодится». Но я так ее загонял, что она даже остроумия моего не оценила. Балда… Что ж вы неспортивные такие? Нет бы утро с пробежки начать, а вы только легкие засоряете. Софья, наконец, приходит в себя: — Прошу прощения, что ты ей сказал? — возмущается она, и Лева хохочет. — Лева! Какая выносливость! — Я тебе, конечно, соболезную в этой ситуации, но ты же не думала, что я не буду издеваться по этому поводу? По части субординации к Даше не возникает никаких претензий, но зато к Леве — определенно. Сентябрь пролетает незаметно: с Дашей они видятся только в ГИТИСе, так что их интимным максимумом становится совместное потакание никотиновой и кофеиновой зависимостям в перерывах. Их заговор прячется в нерегулярных перекурах и маленьких жестах: Софья чиркает по колесику зажигалки и держит огонь, от которого прикуривает Даша; быстрым, практически будничным движением стряхивает с ее пальто случайно приземлившийся пепел; показывает, как делать красивые колечки из дыма: «Не смейтесь, это задание по сценической речи. Размер и долговременность колец зависит от силы выдоха и формы, которую вы придаете губам… И вовсе я не странная, просто курить тоже можно профессионально!». Занятия с Дашей ощущаются полем боя — поначалу Софья чувствует себя скованной, но со временем расслабляется. Даша не опаздывает, не прибегает к дешевым манипуляциям ради того, что чтобы привлечь ее внимание, потому что тоже расслабляется и понимает — оно уже приковано. Слушая рассказы Софьи, Лева иронично называет их взаимодействия «интеллектуальной прелюдией». В начале октября Даша задерживается после пары, сжимает руки в кулаки и спрашивает: «В какой руке?». Софья выбирает правую, — секундное касание к тыльной стороне ладони вместо слов — и Даша показывает жетон из «АН» с шестью месяцами трезвости. Софья за нее искренне радуется, а затем замечает очередной парадокс в их динамике. «Ненормальность» Даши — неэтичная влюбленность и аддикция — стали их общей «нормой». «Ненормальность» Софьи (по ошибочному мнению Даши) — ригоризм — также перестала ощущаться «инородно», вписавшись в обыденность. Софья не одергивает Дашу, когда та флиртует с ней в перерывах. Даша не жалуется на то, что пока что они видятся только в ГИТИСе. Они сделались союзниками, сообщниками и, одновременно с этим, ренегатами. В личных переписках они чередуют «вы» и «ты», обсуждают учебный спектакль к новогоднему театральному фестивалю, Даша скидывает Софье мемы, а Софья присылает ей неоднозначные цитаты из книг, спрашивая ее мнения. Все нормально, но ничего не нормально. Во избежание комеража, они скрываются за дымовой завесой из слухов, и это еще один парадокс. Софья перестает тревожиться, что их в чем-то заподозрят, потому что Даша общается с одногруппниками с прежней игривостью, словно она все еще наслаждается мужским вниманием (к вынужденному актерству ревновать невозможно). Сама Софья не усугубляет легенды о себе — Лева «прикрывает ей спину» по собственной инициативе, не делая никаких заявлений, но намекая на связь между ними: упоминает ее имя чаще, чем требуется, и пару раз проводит сценическое движение в чудовищной футболке «Семейное Положение: Софья Павловна». Степанов однажды говорит: «Не думал, что вы из тех, кто заводит себе любимчиков», и это приятно-неприятный пик того, как окружающие воспринимают их отношения с Дашей. Лучше пусть говорят, что Софья практикует фаворитизм, чем то, что она находится в непонятных сношениях со студенткой. Все нормально, но ничего не нормально. Они пришли к своеобразной стабильности, первичная скованность ушла, Софья привыкает к тому, что теперь все так, и ей даже комфортно. Но то, что все идет гладко, пугает. Они построили хрупкий мост над пропастью, договорились не смотреть вниз и идти вперед, делая вид, что под ногами — твердая земля. Однако сближаясь с наркозависимым в ремиссии, ты должен осознавать возможность срыва. Их стабильность — та же ремиссия: у Даши все еще «не-биполярное-не-расстройство», которое можно назвать, как угодно, но это не меняет сути дела. Даша может провалиться в «не-депрессивный» эпизод, и тогда… Что угодно. Господи, что угодно. Даша сказала ей: «Надейся на лучшее, готовься к худшему». Софья в нее верует, ибо абсурдно. Ее вера — не слепая и не наивная. Это сознательный, почти бунтарский выбор: Софья смотрит на хрупкий мост и, держа в уме законы физики и предел прочности материалов, все-таки делает шаг. И еще один. И еще. Даша не понимает в полной мере, на что именно Софья подписывается. Она подбадривает Дашу: «Ваше имя означает ‘’победительница’’», но знает, что поражения терпят и самые сильные олимпийские чемпионы. И даже олимпийские боги. Даше нельзя показывать своих сомнений и, уж тем более, принятия риска катастрофы, потому что это может породить чувство позволения ошибки. Софья не просто скрывает страх: она поддерживает границы, которые для Даши, с ее аддиктивным мышлением, размыты по определению. Если Софья продемонстрирует, что внутренне готова к ее срыву, для Даши это может превратиться в разрешение: «Она знает, что я могу сорваться, но все равно остается, соответственно, последствия будут терпимы. Соответственно, один маленький промах ничего не разрушит». Поэтому Софья должна излучать не готовность подбирать осколки, а непоколебимую уверенность в том, что их не будет. Ее вера — не пассивная надежда, а активная установка, создающая, формирующая реальность, в которой срыв — это не «простительная оплошность», а немыслимый, не вписывающийся в их общую картину мира поступок. Влюбленность — спонтанная и зыбкая, головокружительная, не зависящая от человека: сердцу не прикажешь. Любовь в ее полноте, с принятием несовершенств, необходимо в себе воспитывать, и Софья готовится к тому, чтобы любить. Она берет время, хотя тоже хочет кинуться в омут с головой, и наблюдает за Дашей — постепенность, постепенность, постепенность — чтобы взвесить, насколько той действительно это нужно. Насколько это нужно именно Даше — не ее влюбленности, не ее аддиктивной потребности в спасении, а ей самой — новой, взрослеющей и выздоравливающей. Софья готовится к тому, чтобы любить — так готовятся к долгому путешествию, изучая карту и проверяя снаряжение. Зная о возможных бурях. Софья надеется на то, что выстоит, но предвещает, что Даша ее убьет. Все нормально, но ничего не нормально.

***

Софья Вербицкая: Добрый вечер. Органный концерт в музее Пушкина в эту субботу. Семь вечера. Я и Лев Александрович. Да/нет? Даша получает это смешное сообщение от Сони в конце вторника. Приглашение комично-сухое и как будто лишенное формальной вежливости: вместо «не хочешь пойти?» лаконичное «да/нет». Вопрос, в принципе, лишний: ради такой долгожданной встречи с Соней вне стен университета Даша перенесла бы собственные похороны, воскресла бы и выбрала бы другой день для смерти. даша вдовина: Лев Александрович уже пошутил про бренчание? Софья Вербицкая: Разумеется даша вдовина: тогда скажу, что твоя идея звучит органично Весь сентябрь Даша стоически ждет, когда Соня сделает первый шаг. Она не давит и не напрашивается, выделяя Соне столько пространства, сколько той необходимо. Даша заполняет свой собственный эфир учебой, прогулками с Саньком и Костей, шоппингом с мамой и квартирниками с одногруппниками, на которых они пьют сидр, играют в «Alias» и танцуют, вспоминая старые номера, поставленные со Львом Александровичем. Даша и раньше появлялась на этих не приправленных наркотиками студенческих посиделках, однако делала это с чувством снисходительного одолжения: она сияла, ловила на себе взгляды и уходила первой, оставляя за собой шлейф из легенд и сплетен. Эта осень — другая, потому что последняя в ГИТИСе. Эта осень — другая, потому что Даша изменилась. В попытке «убить время» она нечаянно осознает, что оно действительно исчерпаемо. И пускай Даша не питает особой любви к одногруппникам, ей становится грустно — всего на несколько минут — из-за того, что вскоре очередная глава окажется безвозвратно закрытой. Даша ориентировалась на прекрасное «там», жила будущим, где выпускной остался позади и их с Соней больше не ограничивают условности, но, на самом деле, «здесь» тоже неплохо. Они — молодые, верящие в себя и свои возможности, несуразные (кто еще будет заниматься сценическим боем для личного развлечения?), и это их «сейчас», которое впоследствии превратится в смутное воспоминание. Изначально эти посиделки были для нее мучительным «заполнение промежутка», но Даша втянулась и вроде как начала наслаждаться происходящим, с перерывами на заведомую тоску по настоящему и невесть откуда взявшейся ностальгией. Даша и помыслить не могла о том, что однажды будет скучать по их заурядным дням с Митей. Впервые оказавшись у Вербицких, Даша сравнила их домашнюю атмосферу с его склепом-квартирой, но, в принципе, с ним было неплохо. Да, убого, да, душно, но еще комфортно и тихо. Ей бы, наверное, хотелось побывать у него в гостях снова, съесть ватрушку, где теста больше, чем творога, и посмотреть глупое телешоу. Это родная ущербность. Господи, Даша реально по нему скучает. Соня стоит перед картиной «Юпитер и Каллисто» Буше — легкий наклон головы, сосредоточенность во взгляде, сложенные у подола пальто руки — и несколько минут Даша молча наблюдает за ней издалека, не приближаясь. Более гармоничного диссонанса сложно себе представить: строгая Софья Павловна на фоне сладострастной фантазии. Соня заинтересованно смотрит на обнаженную, соблазненную Каллисто — о чем она думает, застыв рядом с экспозицией? Отмечает технику автора? — «Каллисто в неглиже», — говорит Даша с улыбкой, оказываясь слева от Сони. — Ты бы так это назвала. Соня не поворачивается к Даше, но уголок ее рта чуть приподнимается. — Нет. Я бы назвала это «Театр как форма ухаживания», — отвечает она с иронией. — А если серьезно, то эта картина вселяет в меня ужас. — Я даже не сомневалась, Софья Павловна. Удивлена, что вы еще не заплакали от вида женской груди. Соня пропускает колкость мимо ушей, медленно качая головой и не отрывая взгляда от полотна. — Юпитер является Каллисто в образе Дианы, ее богини и покровительницы. Гомоэротизм здесь инструментален. Ласка, которую Каллисто принимает от «подруги», на самом деле исходит от того, кто жаждет ею завладеть. Ее расслабленность и томность — результат чудовищного розыгрыша, — Соня наконец поворачивает голову. — Буше изображает не любовь, а абсолютную власть, которая может принять любое обличье, чтобы добиться желаемого. Он делает это настолько красиво, что мы забываем о сути, глядя на форму. А суть такова, что это — насилие и кощунство. В этом ужас и мифа, и картины. Ожидаемо, что Соня пустилась в объяснения, однако ее ответ вызывает в Даше еще больше вопросов: она неспроста сказала про «театр как форму ухаживания». Значит ли это, что Соня видит в их отношениях «насилие и кощунство»? Нет, вряд ли. Она же знает, что Даша себя переросла. — Круто, — говорит Даша, и Соня полуулыбается. — Лев Александрович опаздывает? — Нет, он куда-то исчез. Ушел ответить на звонок и не вернулся… У тебя новое кольцо? — спрашивает она, и Даша кивает. Удивительно, насколько Соня внимательна к деталям. Она берет Дашу за запястье — Даша готова взорваться от одного лишь этого жеста — и ведет большим пальцем вверх и по прямой, останавливаясь возле костяшки и поглаживая ее. Даша занималась сексом с разными людьми, но весь этот опыт меркнет по сравнению с незамысловатыми касаниями Сони. — Красивое, — резюмирует она, отпуская Дашину руку. И снова в серых глазах — не смеющиеся черти, а танцующие нимфы. — Спасибо. Хотя придется его снять, если мы уедем отсюда вместе, — тихо отвечает Даша, и Сонечка нервно заправляет несуществующую выбившуюся из хвоста прядь. — Я имею в виду, что нельзя спать с кольцами. Нарушает кровообращение, — совсем беззаботно добавляет Даша, на что Сонечка поджимает губы. — Я так и подумала. Можно было и не уточнять. Когда Лев Александрович появляется в зале, Соня и Даша удивленно переглядываются. Даша никогда не видела его паникующим: хмурым — да, сумрачным — тоже, но столь откровенно растерянным — ни разу. Он идет механически, как заведенная игрушка, и его обычно легкая поступь кажется тяжелой и пригвожденной к полу. Лев Александрович не замечает картин на стенах, и хотя он смотрит прямо, создается ощущение, что его взгляд устремлен куда-то внутрь себя, на свои личные руины. Рядом с ним, пытаясь не отставать, шагает маленькая рыжая девочка в круглых очках. Она держит его за указательный палец — совсем по-детски — и этот контраст между его огромной, плечистой фигурой и хрупкостью девочки мог бы показаться милым и забавным, если бы не выражение лиц обоих. Им страшно. Почему? С ребенком, допустим, все понятно — наверняка потерялась, но разве львы умеют бояться? — Где-то маму посеяла, — сообщает Лев Александрович вполголоса, останавливаясь перед Соней с Дашей. Девочка всхлипывает и кивает. Очки делают ее большие темно-карие глаза совсем огромными. Соня садится на корточки перед ребенком, спокойная и неожиданно мягкая, чтобы оказаться с ней на одном уровне и создать доверительный зрительный контакт. — Здравствуйте, — говорит она, и Даша улыбается этому обращению на «вы». — Как вас зовут? — Лиза, — тоненько отвечает девочка, сжимая палец Льва Александровича сильнее. — Очень приятно, Лиза. Я Соня, а это Даша, — представляется она, и Даша машет рукой. — Не переживайте, мы найдем вашу маму. Как ее зовут? — Лена. Она в радужной куртке. — Сто процентов отыщем, — заверяет Даша. — Твои слезы — это дождь. А знаешь, что бывает после дождя? — Радуга, — отвечает Лиза, шмыгая носом. — Вот именно! Софья выпрямляется в полный рост и отзывает Леву в сторону «на минуту». Лиза нехотя выпускает его палец из своей хватки и Даша тут же подает ей свою руку. — Я кретин, — признается он устало. — Растерялся и зачем-то отвел ее сюда. Я просто… — он вздыхает. — Она меня схватила, а я… Почувствовал в полной мере, чего лишен. А потом я подумал, что… Вот мне судьба дала шанс показать себя ответственным взрослым. Разобраться со всем этим самостоятельно, как полагается зрелому, блять, мужику. А я кретин. Привел ее к тебе. Какой из меня отец? В его приглушенных словах слышится глубокая, давно зарубцевавшаяся, но сейчас внезапно разболевшаяся рана. Лева стоит, ссутулившись: его широкие плечи опущены под невидимым грузом. Он не смотрит на Софью, его взгляд рассеянно блуждает по узору паркета. Его руки, сильные и уверенные, беспомощно висят вдоль тела. Пальцы Левы слегка подрагивают. Софья достает из шоппера бутылку с водой и передает ее Леве. Она знает, что его нельзя жалеть — жалость его уничтожит, а он хочет быть героем. Ее жест лишен всякой суеты и торопливой ласки, в духе «бедный, попей водички». Лишь практичная забота товарища по оружию, передающего флягу в перерыве между боями. Лева осушает половину бутылки за несколько секунд. — Лев Александрович, — произносит Софья твердо. — Вы взяли на себя ответственность и не прошли мимо. Эта девочка в вас вцепилась, потому что почувствовала в вас опору. Вы привели ее в безопасное место, к людям, которые могут ей помочь, спасли от паники и одиночества в толпе. Доведите дело до конца. Не утешение — команда «вольно!». Софья дает себе ту же самую команду — не расслабляться, не тонуть в сострадательной боли за Леву, неожиданно получившего миг обманчивого отцовства, как ножевое в подворотне. Лева медленно выпрямляется, отдает Софье бутылку, сжимает и разжимает руки в кулаках, чтобы справиться с дрожью и, наконец, вскидывает подбородок с педантичной бородкой. — «Пусть мама услышит, пусть мама придет, пусть мама меня непременно найдет». Надо вернуть мамонтенка, — усмехается он, и Софья полуулыбается. Тем временем Даша играет с Лизой в игру «сколько синих предметов находится в зале». Лева сажает Лизу к себе на плечи — у Софьи от этого зрелища в уголках глаз собираются слезы — и бросает: «Дальше мы сами». Через пять минут на телефон Софьи приходит уведомление. Лев Бородинский: Нашлись. Скоро буду Лев Бородинский: Елена, как у твоих любимых древних греков, реально Прекрасная. Еще и одиночка. Но на концерт, к несчастью, не остается Софья Вербицкая: Лева, не будь идиотом. Ты тоже не остаешься. У тебя машина, отвези их обратно Софья Вербицкая: И ни слова про Бутусова

***

Сонечка плачет от Шопена. Она не стирает влагу с лица и не меняет «светской» позы: безупречная осанка и сложенные на коленях руки, неподвижное лицо, слезы, не искажающие черт. Это Сонечке досталось от Вербицкой. Хотя, тот факт, что Даша становится свидетельницей катарсиса, свидетельницей ее хрупкости, говорит о том, что это все-таки Вербицкой досталось от Сонечки. Даша любуется ей, и ничего не может с собой поделать. После концерта они едут к Даше: Соня не остается с ночевкой, но соглашается провести пару часов в полнейшем отрешении от окружающего мира. Даша не предпринимает ничего, что бы выходило за рамки «дружеского общения» — не потому, что не хочет (она, вообще-то, жаждет!), а потому что решает дождаться инициативы от Сони. Атмосфера в квартире густая, как мед. Соня сидит на диване, развернувшись боком к Даше и поджав под себя одну ногу — вторая остается на полу, сохраняя легкий контакт с реальностью. — Какое у тебя любимое воспоминание из детства? — спрашивает Соня, грея пальцы о кружку с жасминовым чаем. Они общаются на разные темы, делятся маленькими фактами о себе («расскажи, почему ты человек»), однако не затрагивают детство. Дома у Вербицких Даша видела старые фотоснимки маленькой Сони с двумя хвостиками, так разительно отличающейся от Софьи Павловны, но Дашино не-темное прошлое оставалось нетронутым. «Какое у тебя любимое воспоминание из детства» подразумевает этап до наркотиков, поцелуев с незнакомцами, пошлого цинизма и всей той грязи, которая налипла на Дашу. Мама смотрела на нее без обеспокоенности и не тревожилась из-за очередного депрессивного, блять, эпизода. В том мире не существовало Натальи Степановны с ее выхоленной психологией. В том мире не было неблагополучного Мити, потому что неблагополучности не существовало. Даша ходила в детский сад, где мальчики и девочки были ухоженные, будто сошедшие с винтажных европейских открыток, и выступала на утренниках, и ела на завтрак кашу без комочков, и была счастлива. Она была счастлива. Дашу, вероятно, сложно представить ребенком. — Однажды по телевизору показывали какую-то передачу о космосе. После нее я буквально сошла с ума и поймала дичайшую гиперфиксацию. Меня так поразил тот факт, что некоторые звезды, которые мы видим сейчас, могут уже не существовать. Свет от далеких галактик может путешествовать миллиарды! Миллиарды лет, чтобы достигнуть Земли. То есть, мы видим призраков. Смотрим в прошлое и думаем, что это настоящее, — Даша делает глоток чая, а Соня почему-то улыбается. — Я проныла родителям все уши про то, что хочу посмотреть на звезды. В Москве их не видно из-за светового загрязнения, а мне после своего открытия было необходимо взглянуть на них с новой перспективы. Так вот, папа пообещал найти для меня время и отвести в планетарий. Она резко замолкает. — Что такое? — спрашивает Соня, и Даша издает тихий смешок, качая головой. — Ну и бред. Я сейчас поняла, что… Ну и бред, — ее голос звучит ошарашено-приподнято. Зародившаяся в голове мысль переворачивает Дашино любимое детское воспоминание. — Знаешь, я собиралась рассказать тебе о том, как мне понравилось в планетарии. Там было ярко и красиво. Я загадала желание, когда началось шоу со звездопадом. Но… — Даша смеется, маниакально поблескивая глазами. — Это же все было понарошку. Я хотела увидеть долбаные звезды под долбаным открытым небом, а папа отвез меня в планетарий. Он отвез меня в планетарий. Проблемы белых богатых людей. В ее голосе — горькая ирония, смешанная с внезапным озарением. Улыбка — острая и почти торжествующая. — Я сидела под куполом и смотрела на проекцию. И загадывала желание на ненастоящие падающие звезды. Это было гораздо красивее, чем реальное небо. Я была в полном восторге, — снова смеется Даша. — Ты, наверное, думала, что я расскажу про какой-нибудь значимый подарок на День рождения, либо внезапно окажусь приземленной и человечной и признаюсь, что мое любимое воспоминание — это то, в котором я пекла печенье с мамой. А мое любимое воспоминание — это симуляция реальности. Логика ее слов — идеально-порочная. Дашина ностальгия — очередная фальшивка, потому что Даша — это всегда Даша, она была такой до наркотиков. Некоторые люди рождаются проебанными, исковерканными и неправильными, и ее детское восхищение искусственным небом — лишь ранний симптом. Нет, не наркотики сделали ее такой: они лишь стали логичным продолжением планетарного фарса. Даша испытывает восторг от собственной испорченности. Осознание приносит мазохистское интеллектуальное наслаждение — все сходится, все, блять, сходится! Это чистейший катарсис саморазоблачения. Соня, ничего не говоря, отставляет кружку с чаем — как обычно, не совершая резких движений. Она приближается, ее рука ложится на Дашину скулу — несколько секунд Соня смотрит на ее губы, о чем-то думая — а затем целует. Это не стремительный порыв и не робкое прикосновение — скорее, осознанное погружение. В поцелуе нет жадности, но есть бездонная, усталая нежность. Невербальное утверждение на монолог Даши — какое, она не знает, но это констатация. Их первый поцелуй, срежиссированный Дашей, был плотоядным. Даша — темная туманность, небесная акула, которая только и умеет, что поглощать. Соня осознанно погружается — не под воду, а в космос, прямиком в пасть к хищнику из ядовитой пыли и холодного газа. Она пьет горечь Дашиных фальшивых звезд. Когда Соня отстраняется, ее серые глаза спокойны, а дыхание — ровное. Дашин восторг собственной испорченностью пропадает. После своей исповеди она ожидала отпора, попытки переубедить, философствований, может, настороженности, но Соня ее поцеловала, и поцелуй не стал Дашиной добычей и не растворился в черной дыре. Он остался целым, безоценочным и ясным. — Если бы я предложила тебе сходить в планетарий или поехать за город, что бы ты выбрала? — спрашивает Соня, вызывая внутри Даши гребаный сдвиг тектонических плит. — За город. Я бы поехала за город. — Так я и думала, — отвечает она, полуулыбаясь. — Хотя ваш миф о себе получился очень поэтичным. «Всех героинь шекспировских трагедий я вижу в вас». Чего-то такого я и ожидала, честно говоря. Вы бы не снизошли до историй про новогодние подарки и печенье. Слишком бы было клишированно, — от теплой иронии Сони Даша практически краснеет. — Вы бы сочли это банальным и недостойным сложной конструкции, которую возвели вокруг себя. Все еще считаете, что быть «демоном крутолобым» круче, чем человеком? — улыбка Сони становится увереннее и лукавее. Господи, блять, Соня. Провокатор. — Наверняка вы от меня спрятали свое любимое детское воспоминание, как поехали куда-нибудь с родителями в Швейцарию или получили десять коробок с куклами «Bratz», — продолжает она, и Даша смеется — хрипловато и почти облегченно. Соня, как всегда, попадает в самую суть, играя на ее же поле. Она не отрицает Дашино прошлое с деньгами и привилегиями: вместо этого она непринужденно вплетает его в их игру. — Стесняетесь передо мной своей человеческой избалованности? — Да блин, — раздосадовано вздыхает Даша. — Хорошо, ладно. Мне было десять, начались летние каникулы, и я заставила водителя три часа катать меня по центру. Я слушала Майли Сайрус и представляла себя героиней клипа. Соня выглядит позабавленной и довольной. — М-м, да, вот оно. Даша Вдовина во плоти. Верю, — тянет она и отпивает чай. — Тебе придется подождать, пока я устроюсь на вторую работу, а то пригород — не твой уровень. Небо Калифорнии в Национальном парке Джошуа-Три — другое дело. Соня словно бросила Даше перчатку. Если она продолжит в том же духе, дискуссию придется продолжить уже в постели. — Что ты, я всегда мечтала провести ночь в палатке под Серпуховом, — театрально-клятвенно заверяет ее Даша. — А вообще, это нечестно, что одна я поделилась детскими воспоминаниями. Дай угадаю твое… — Даша выравнивает спину, изящно берет свою кружку, отставив мизинец, и ее лицо приобретает утрированно-сосредоточенное выражение Сони. — Это воспоминание настолько смутное, что относится к реминисценции… Не смейтесь, Даша, да, я сказала слово «реминисценция», — строго добавляет она. — Это было летом, на нашей даче под Звенигородом. Мама заставляла переписывать меня стихи Ахматовой в тетрадь в линейку, чтобы исправить почерк. За каждую страницу без помарок мама разрешала мне посадить цветок на клумбе, — голос Даши становится мягче, как если бы эти воспоминания действительно существовали и имели для нее ценность. — К концу лета у нас выросла «клумба Ахматовой» с пионами, фиалками и георгинами. Я читала стихи цветам… «Знаю: гадая, и мне обрывать нежный цветок маргаритку». Соня хочет засмеяться, но вместо этого закатывает глаза. — Вы дилетантка в ботанике. Пионы цветут в конце весны и начале лета.

***

Когда октябрь приближается к концу, одним из пасмурных утр Даша просыпается с тяжестью в груди и голове. Она пытается смыть это ощущение душем, перебить «Сникерсом» на завтрак, заглушить музыкой, однако оно остается, и Даша понимает, что ее все-таки захватил «паршивый эпизод». Она верила в то, что никогда больше не погрузится в это состояние, потому что сейчас все иначе — у нее есть Соня! — но оно всё равно явилось к ней, вопреки здравому смыслу. К тому моменту они стали видеться с Соней вне стен университета чаще. Иногда они ужинали вместе в кафе, иногда Соня приезжала к ней домой на несколько часов, за время которых они обязательно целовались, всегда в разном настроении — нежно, страстно, долго, быстро и невесомо. Когда это происходило в тот же день, что и занятия, Даша ловила некую дереализацию от того, что Софья Павловна, которая еще утром казалась такой далекой и недоступной, под вечер лежала с ней на одной кровати и, болтая о вечном, задумчиво чертила фигуры указательным пальцем на ее теле. Невидимые чернила были перманентными и проникали под кожу через ткань одежды. Соня ее изучала, вписывая себя в Дашину телесную память. Она не была властной, но физический контакт с ней ощущался как процесс освоения и присвоения. Даша — нетерпеливая, ей близка тактика «пришел, увидел, победил». Ей хочется покорять с первого взгляда, первого вздоха и первого прикосновения. Соня же покоряла ее снова и снова, она — стихотворение, которое ты повторяешь, пока оно не поселится в сознании намертво, так основательно, что ты будешь помнить его спустя долгие десятилетия. Именно это и сводило Дашу с ума — эта методичная, почти ученая неспешность: ее пальцы запоминали изгибы Дашиных ключиц, а губы безошибочно находили на шее то самое место под челюстью, где пульс становился диким и беззащитным. Отчасти это было пыткой, потому что Даша после сессий с поцелуями чувствовала себя полубезумной от возбуждения. Она могла забраться под чужую водолазку и гладить Соню по выступающим ступенькам ребер, но не могла подняться выше, потому что Соня останавливала ее руку. Она могла позволить Даше расстегнуть свою блузку, но не снять ее. Она могла скользить по Дашиным бедрам в джинсах, но не приближалась к ширинке. Соня расставляла интуитивные границы, создавая свои правила, которым Даша, задыхаясь от желания, была вынуждена подчиняться. У нее была власть, и у Даши тоже, и никто из них не мог наверняка сказать, кто — ведущий, а кто — ведомый. Соня даже не дразнила ее — разве что немного («Ну у тебя и взгляд. Сплошное зрительное домогательство»), просто учила терпению и осознанию ценности каждой стадии сближения. Даша лежала на кровати, с зацелованными губами и сбившимся дыханием, и сокрушенно жаловалась: «Как ты можешь меня оставить в таком состоянии? Куда ты опаздываешь? На курсы целибата?». Соня, накидывая на плечо сумку, парировала: «Разберешься со своим состоянием самостоятельно… И не забудьте про завтрашний монолог». После таких вечеров Даша оставалась одна в своей квартире, с телом, звонким от неудовлетворенности, и с головой, полной Сони-Сонечки-Софьи Павловны, чье «нет» было не наказанием, а обещанием. От этого желание становилось только острее, а зависимость — глубже. Итак, они состояли в отношениях. Негласных, неоформленных и неозвученных, но вполне себе реальных. Все было хорошо. Даша не знает, какого дьявола ее настигает эта серая, пыльная тоска. Ее не ломает от внутренней боли, но окружающая действительность кажется мутной, безнадежной и бесперспективной, словно за грязной витриной магазина. даша вдовина: привет, я пропущу завтра пары. как-то мне погано в голове Софья Вербицкая: Принято. Отдыхай Ощущение иссохнувших эмоций раздражает. Плакать не получается, впрочем, на слезы нет объективных причин. Никакого трагизма, ничего, что бы рвало душу на клочки — тупая, серая, будничная пустота. Даша может привлекать в своем дешевом трагизме, потому что это киношно — этакая героиня с размазанной тушью, грозящаяся, что вскроет себе вены осколками винной бутылки. Даша умеет страдать киношно, и в этом тоже нет ничего приятного — это больно, однако боль — показатель того, что ты живой. Первую половину дня Даша проводит в попытке уснуть, потому что любая другая активность кажется неинтересной и утомительной: чтение, просмотр сериалов, скроллинг ленты — лишний информационный мусор. Но спать, как и плакать, не получается, и Даша думает о том, как ей себя встряхнуть, как заставить себя почувствовать если не интенсивно-хорошо, то хотя бы интенсивно-отчаянно. Сегодня Соня у родителей, однако даже если бы у той выдался свободный день, Даша не была бы готова к встрече, потому что тогда бы Соня увидела, что Даша — никто. Пустое место. Ни язвительных комментариев, ни харизмы, ни азарта, ни-че-го, никто и ничего. Даша полагала, что самое страшное — это то, что она «инъекция героина, 0,1 миллилитра чистого концентрата, без примесей», но нет. Самое страшное — оказаться пресной и безвкусной, как ебучая больничная овсянка, которая не лезет в глотку. «Без маски я хаос», — говорила Даша, наивно веря в то, что это так. Однако хаос — это энергия, переизбыток связей и смыслов, движение частиц. Она бывает и такая, но что, если настоящая Даша именно сейчас? Без. Маски. Я. Вакуум. Не свет и не тьма, не бог и не «демон крутолобый». Человечек — заурядный, непримечательный, несуществующий. Никакая Даша не героиня шекспировских трагедий, максимум — персонаж очерка из третьестепенного журнала. Такую ее Соня бы не изучала — таких нечего изучать, можно лишь пробежаться по страницам взглядом, торопливо перелистнуть и навсегда забыть. С такими нельзя целоваться, нельзя разговаривать, нельзя уютно молчать. Пару дней еще можно потерпеть чужое присутствие, но запихивать в себя больничную овсянку продолжительный срок — невозможно. Как же Даша не хочет, чтобы Соня ее терпела. Соню нельзя не любить, а Дашу можно лишь выносить (в любом ее проявлении), и это так, блять, убого и так, блять, бесперспективно. Наркотики бы сделали из Даши хоть кого-то, придали бы ей форму, пусть и уродливую. Они бы наполнили ее — болью, экстазом, паранойей, чем угодно, но, главное, избавили бы от этого невыносимого вакуума, которым она является. Софья Вербицкая: Отдыхай, но не засиживайся дома. В хандре легко увязнуть. Прогуляйся по парку, покорми дворовых кошек, погладь соседских собак даша вдовина: окей Любовь к Соне не спасает, поскольку Соня — живое напоминание о том, кем Даша должна быть, чтобы заслуживать право быть рядом. Необходимо не только притворяться существующей («Без. Маски. Я. Вакуум»), но и притворяться достойной. Даше нужны яркие эмоции, хотя бы отчаяние. И даже если она не добьется ожидаемого эффекта, по крайней мере, на этом свете есть один человек, такой же мертвый и обезличенный, как и она сама. С ним можно не карнавальничать. Ближе к вечеру Даша срывается с места и без предупреждения едет к Мите.