ее небесное тело

***

Arp 273 («Галактическая Роза») — представляет собой пару взаимодействующих галактик. Искаженная форма большей галактики свидетельствует о приливных взаимодействиях, предполагая, что меньшая галактика, возможно, даже прошла сквозь нее. Это взаимодействие привело к деформации спиральной структуры UGC 1810 и создало ее уникальный, похожий на розу, внешний вид.

***

Соня целует ее, и букет в Дашиных руках беспомощно валится на пол. Даша готова свалиться за ним следом, потому что ноги предательски подкашиваются. Ее разум, еще секунду назад лихорадочно прокручивавший сценарии оправданий и защиты, вдруг глохнет, выбеленный вспышкой чистого, животного ощущения. (Инъекция героина после ломки — исчезающий мир, волна жара в районе живота, мышечная слабость). От духов Сони — табак и ваниль, как и всегда — кружится голова, этот аромат мешается с Дашиным вишневым «Tom Ford» и сиренью. Губы Сони требовательные и почти грубые, лишенные какой-либо сдержанности, она сбрасывает с Дашиных плеч незастегнутое пальто, и оно летит вниз, к букету. В этом поцелуе — все накопившиеся в Соне тревога, страх, бессилие и, может быть, даже злость, которые она так тщательно скрывала. Соня, в которой так много Вербицкой, буквально пригвождает Дашу к стене, держит за плечи и не позволяет ей упасть, стена холодит спину через тонкую ткань платья, Даша не знает, куда деть свои руки. Это отчаянное завоевание — очередная попытка передать то, на что не способны слова, Сонин «серьезный разговор», последовавший за Дашиным крушением. Даша ожидала, что эти самые губы вынесут ей смертный приговор — сухой и не подлежащий обжалованию, но они целуют ее, целуют снова и снова, вбивают в нее: «Никакое '‘погано в голове’' ничего для меня не изменит», доказывают, что Соня, Софья Павловна, Вербицкая, воплощение порядка и дисциплины, так же неистово привязана к Дашиному хаосу, как и сама Даша. Доказывают, что и в Соне, Софье Павловне, Вербицкой этот хаос есть. Даша хватает ее за белый атлас воротника, тянет его на себя, комкает в пальцах идеально выглаженную ткань блузки. Соня — держит, Даша — удерживает. Она отвечает на поцелуй с яростным напором утопающей: желание высокоградусное, как абсент, и превосходит пределы телесного. Даша думала, что лишится Сони, и теперь, удостоверившись, что сегодня ей это не грозит, испытывает потребность в том, чтобы ощутить, что Соня принадлежит ей. Целиком и полностью. Хотя бы на некоторое время. Соня разрывает поцелуй и делает несколько шагов назад. Даша скидывает с себя туфли-лодочки, из-за чего их разница в росте становится еще более явной: Соня пытается сдержать позабавленную улыбку, но у нее не выходит. Даша закатывает глаза. — Какая ты нарядная, — говорит Соня с легкой хрипотцой. — Как будто приехала не ко мне в гости, а на «five o’clock tea» к английской королеве. — Ну, возраст у вас с ней примерно одинаковый, — в тон ей отвечает Даша, и это ощущается, как прелюдия. — Ауч, — выразительно шепчет Соня, хмурясь, и Даша улыбается позаимствованной у нее реплике. Обычно та использует слова типа «туше». — Даю тебе возможность реабилитироваться и подарить мне цветы, как полагается. — Попытайся на этот раз не выбивать их у меня из рук. — Ничего не могу обещать. Даша поднимает с пола пальто, вешает его на крючок и только потом протягивает Соне сирень в хрустящей крафтовой бумаге, стилизованной под винтажную газету. — Теперь вот даже не знаю, с какими словами вручать. — У нас снова анархичная романтика. Очень красивый букет. Спасибо, — Соня принимает цветы, и Даша смотрит на нее красноречивым взглядом «я-хочу-тебя-себе». Подводные акулы реагируют на запах крови; небесные, к которым относится Даша — на аромат табака и ванили. — Чай, может? — ну точно издевается. — Потом. Где можно помыть руки? — спрашивает, и Соня кивает в сторону ванной. — Окей… День куда-нибудь букет и проводи себя до спальни. — Надо же. Теперь она командует в моем доме… — тянет Соня притворно-задумчиво. — Что ж, ладно. Планы у вас, по всей видимости, наполеоновские. Стены в ее комнате — белые, но не больнично-стерильные, а теплые, матовые, как холст; деревянный пол — светлый массив, на котором лежит мягкий ковер глубокого серо-голубого цвета. Если бы Даша знала Соню хуже, она бы подумала, что той присущ холодный минимализм, отсортированные по оттенкам книги и отсутствие «лишних» вещей, но, оказавшись в ее спальне, Даша мысленно убедилась в том, чего даже не формулировала. Контролируемый уют, не создающий визуального шума, и тщательно дозированная индивидуальность, не переходящая в броскую нестандартность. У Сони есть коллекция старинных фарфоровых клоунов с поблекшим макияжем, не выставленных в ряд, но расставленных по разным местам — два на письменном столе, два на комоде, еще два на книжной полке. Над кроватью висит плакат из «Театра на Таганке» — «Жизнь Галилея», в строгой черной раме. Сама же кровать — из светлого дерева, с низким, обтянутым кремовым велюром изголовьем. Постельное белье — дорогой, плотный сатин цвета слоновой кости, застеленное с военной точностью, однако фактура его — мягкая, шелковистая, приглашающая прикоснуться, смять безупречность и оставить на ней след. (Даша так и поступила). Многочисленные книги действительно стоят ровно, но рассортированы они не по цвету, а по сложной системе, подчиняющейся одной лишь Соне. Например, «Исследование законов мышления» Джорджа Буля и прочие математические труды (кому это вообще интересно?) соседствуют с «Приключениями Алисы в Стране чудес» Кэрролла и сборником Даниила Хармса, стихи Мандельштама — с трактатом по акустике. Пребывай Даша в ином настроении, она бы отдельно занялась изучением библиотеки Сони, но сегодня Даша занялась изучением непосредственно ее. Нет, даже не изучением — сканированием и внедрением.

***

Три верхние пуговицы блузки — первый пролет ступеней, пальцы сбегают по ним, ища свой путь вниз. Петли сопротивляются, в отличие от Сони, которая наблюдает за каждым Дашиным движением. Ее попытка контроля и запечатление момента одновременно, фиксирование конца света через линзы серых глаз, она делает это во время раздевания-разминирования, снятия одного слоя брони за другим. Прохладный атлас блузки расходится в стороны, как занавес, а под ним — бледная кожа, которой так не хватает фиолетового. Даша ловит приход и Сонин ускоренный пульс — своими губами, правая рука очерчивает ветвь ключицы, левая — замирает на ее талии. Соня запрокидывает голову, обхватывая Дашу ногами, когда Даша прикусывает чувствительную кожу на шее: так или иначе, она должна оставить на Соне отпечаток сирени и космоса, холодное пятно Эридана — это синяк, оставшийся от столкновения двух вселенных, извини, Соня, в ближайшие несколько дней тебе придется носить водолазки, Даша разукрасит полотно твоего тела поцелуями. Она наощупь натыкается на очередную ступень пуговицы: одной рукой расправляться с ними — неудобно, пальцы не слушаются. — Тебе помочь? — спрашивает Соня на выдохе. — Нет, — отвечает Даша ей в шею и целует в то место, где шея переходит в плечо. Препятствие блузки необходимо преодолеть без Сониной помощи. Соня — незыблемая крепость, но Даша разберет ее Бастилию по кирпичику, «Я все равно тебя когда-нибудь возьму — одну или вдвоем с Парижем», ей не нужны уступки, ей нужна капитуляция. Наконец, барьеры под пальцами рушатся, Даша оглаживает вздымающиеся ребра, задевая кружево лифчика (интересно, какого цвета?). Ее глаза закрыты, чтобы тактильные ощущения вышли на передний план: Даша читает Сонино тело, как шрифт Брайля, чувствует напряженные мышцы живота под своими ладонями, тепло и мягкость кожи, пока губы завоевывают каждый сантиметр открывшейся территории. Соня сжимает ее волосы — не больно, но властно — дирижирует, направляя движение Дашиной головы и задавая ритм. Поразительно, как, блять, в этом положении, в которое поставила ее Даша, Соня умудряется снова напомнить о контроле? Как же так получается, что Даша снова следует ее правилам? Возможно ли заставить Соню потерять управление? Обманный маневр, отклонение от траектории — Даша прикусывает мочку уха, отчего Соня издает короткий, обрывающийся вздох, и рука в Дашиных волосах на мгновение разжимается. Но только на мгновение. Его хватает на то, чтобы Даша подалась корпусом назад и ее ладонь ловко спустилась ниже, оказавшись между Сониных ног в черных брюках. Блять, восторг. Соня инстинктивно выгибается и закусывает нижнюю губу. — Вдовина, — произносит она нетвердо-угрожающе. — Сними свое чертово платье. Даша может стать несуществующей, может забыть себя, может без остатка сгореть в атмосфере — так, что до Земли не донесется ни единого напоминания о ней, но никогда не забудет это «Вдовина, сними свое чертово платье». Требование сравнять шансы в битве, контролируемое свободное падение. Какой бы красивый получился контраст, если бы Даша осталась в одежде, а Соня — полностью без, уязвимость и господство, Юпитер и Каллисто, идеальность инвертированной иерархии. Но Соня не принимает возможность такой композиции — конечно, все должно быть на ее условиях. Даша отстраняется, смотрит на Соню — блять, Господи, она все-таки превратила ее в хаос. Белая блузка висит на плечах, как сбитый флаг, это уже вежливая дань приличию, а не барьер, потому что атлас разъехался в стороны. Он обнажает грудь в небесно-голубом кружевном лифчике, живот, тонкую талию — у Даши от Сони эстетический оргазм, до нее она никогда не воспринимала человеческое тело как наивысшее искусство. Ожившая мраморная статуя Юноны Людовизи, с нежным румянцем на скулах и ярко-красными отпечатками от Дашиных губ, выстраивающихся причудливым узором на шее и ключице. Это созвездие имени Даши. — Никогда больше не одевайся, — говорит она вполголоса: удивительно, Даша хочет обладать, но ее тон не пылко-требовательный, а завороженный. Повелительное наклонение, лишенное императива, констатация невозможности, комплимент, просьба к Солнцу не заходить. Соня смотрит на нее не из-под ресниц — никакой барочной томности, сладости соблазна из-под полуопущенных век. Хаос? Да, хаос, но Сонины волосы все еще собраны в хвост — не туго, из него выбиваются пряди, шелковистые и светлые, как лен. Сонин взгляд — прямой, открытый и тяжелый; никакой барочной томности, импрессионизм — это объективное наблюдение за внешним миром, упор не на впечатления, а на передачу момента, вырванного из потока времени. Да, точно, фиксация конца света, документация трагедии Хиросимы, их недолгое молчание — звенящая тишина после взрыва, Вы — Поздняя Тяжелая Бомбардировка. — Платье, Даша. Голос Сони негромкий, но безапелляционный, да как такое возможно, сколько же в тебе неуемной гордости, Соня, ты уже подо мной, обращаясь к философии, я — субъект, а ты — объект, но устанавливаешь правила здесь ты, ну как это вообще. Она сказала про Дашины «наполеоновские планы»: Бонапарт вторгся в Москву, а Кутузов отступил, отдал свой город на растерзание, пожертвовал территорией, чтобы выиграть войну, блять, отлично, Соня отдастся, но не сдастся, да как такое возможно, ну как это вообще. Даша развязывает паутину шнуровки платья, снимает его через голову, скидывает на пол, где уже лежит некогда безукоризненная блузка. Сонины глаза — лучи прожектора, выхватывающие каждую деталь, полусидя, она бесстыдно разглядывает Дашу, и в этом угадывается тот же голод, с которым она смотрит на Дашу во время чтений: в ее спальне — как на зачете, сука, от такого внимания даже раскованной Даше становится немного неловко. Приезжая сюда, Даша совсем не рассчитывала на секс, однако она должна была выглядеть на бесконечность процентов — быть красивой на всех внешних уровнях, чтобы компенсировать свою внутреннюю уродливость. Черное полупрозрачное кружево, ажурные треугольники чашечек, сквозь которые видно ореолы сосков, трусы на тонких, шелковых лентах — архитектура, искусственный каркас, подчеркивающий каждую линию ее тела. — Ты такой непонятный зритель, — чуть улыбается Даша, чтобы разбавить напряжение. Ну, да, она волнуется, а как иначе? Соня смягчается. — Не переживай. Я еле сдержалась от того, чтобы не начать аплодировать. Чертово «Не переживай» — это все-таки уступка, снисхождение, не комплимент, а милость победителя. Даша злится на себя за жажду одобрения, за глубинный страх оказаться «недостаточно хорошей» — точно, блять, как на зачете. На их первом занятии в марте Даша спросила: «Вы не будете комментировать?» и сейчас произошло то же самое, но в новых декорациях, кажется, эту долбаную иерархию нельзя перевернуть, но Даша все равно попробует. Даша нападает, впиваясь в Сонины губы, убивает дистанцию, вклиниваясь между ног, с поразительной скоростью избавляет ее от лифчика. Ладони ложатся на грудь и чуть сжимают — охуеть, Даша делает это с ней — у Сони сбивается дыхание — симфония поломки, мелодия нарушения. Ее руки скользят по Дашиной обнаженной спине, водят вдоль позвоночника, ногти царапают кожу, когда Даша касается ее сосков, сначала пальцами, а затем — языком. Соня глушит стон, прикусывая губу — нет, ты будешь открытой, ты будешь нуждающейся — Даша оттягивает ее за волосы: это не Сонина попытка дирижировать, а проявление собственной вседозволенности, узурпация. Мысль: «охуеть, я делаю это с ней» сменяется на «да, я могу с тобой и так, только я могу». Софья Павловна может и дальше вести себя надменно, строить из себя живую невозмутимость, обороняться иронией, проповедовать, но сейчас Соня тащится от хватки на волосах и Дашиных губ, обхватывающих сосок, и это все, что имеет значение. Соня ловко расстегивает Дашин лифчик — как же она упорно не принимает диспаритет, ну ничего, примет — и Даша позволяет соскользнуть ему с плеч. Соня все еще в брюках: сначала это казалось мешающим фактором, но теперь Даша понимает, что так даже лучше, потому что Соня чуть не свела ее с ума своей мучительной постепенностью, и Даша сделает с ней то же самое. «Долгим взглядом твоим истомленная, и сама научилась томить». Ладонь оглаживает выпирающую тазовую кость через черную ткань, Даша надавливает коленом между ног, и Соня подается навстречу, ища трения. Даша чувствует этот едва сдерживаемый толчок бедер, Сонино тело отзывается на прикосновения, но Даша не дает ей нужного давления. Хочется заставить Соню просить, довести до пика физического отчаяния, но, наверное, Соня скорее умрет от нереализованного желания, чем озвучит его вслух. Даша вдавливает ее в матрас, подминает под себя окончательно, возвращается к шее, целует, вызывая дрожь, ее грудь соприкасается с Сониной кожей, от этого контакта без барьеров сносит крышу, Дашина ладонь продолжает плавно двигаться вниз и вверх, но не «между», Соня стонет, снова не позволяя своим губам разомкнуться, и комкает в пальцах простыни. Хорошо, ладно, Даша выпускает пуговицу на брюках из петли, расстегивает ширинку, рука ныряет под ткань и невесомо касается внутренней стороны бедра — обманчиво-осторожно, как если бы Даша опасалась безусловной близости, а не сдерживалась из последних сил, чтобы не трахнуть Софью, блять, Павловну Вербицкую, чьи ноги дрожат и раздвигаются шире. В голове возникает забавная мысль, что Соня бы на нее смертельно обиделась, если бы Даша поступила в ее стиле, прервалась бы и сказала: «Разберешься со своим состоянием самостоятельно», сбежав к себе домой. Конечно, для Сони это было бы унизительно — такой удар по самолюбию, это же она должна быть той, кто сохраняет трезвый рассудок, это ей позволительно в любой момент сказать «стоп» и уйти, оставив за собой последнее слово. Нет, Даша не станет так поступать. Не потому, что не может — еще как может, она теперь снова может всё, задалась бы она такой целью — оторвала бы себя от Сони, игнорируя собственные импульсы. Просто не будет, потому что это бессмысленно. Смысл — в утверждении себя в Соне, а не в своеобразной безрезультатной мести. Она целует Дашу — судорожно, нетерпеливо, Вербицкая, я вас не совсем понимаю, это просьба или приказ? Ладонь перемещается выше, на живот, от него — снова вниз, к самому краю небесно-голубого кружева, возле него останавливается, Даша ведет указательным по горизонтальной линии узора, совсем немного издевается, ну, честно, как можно не воспользоваться такой возможностью? Соня ощутимо прикусывает Дашину нижнюю губу, требовательно сминает ее грудь, блять, Вербицкая, да как ты не задолбалась давать команды, смирись уже наконец. Даша отвечает на это легким шлепком по бедру, прекрати навязывание своих правил, я больше не буду слушаться. — Сними брюки, — чеканит Соня шепотом, практически хмурясь. — Нет, — отвечает Даша твердо, выдерживая этот интенсивный взгляд. Соня вздыхает — Даше кажется, что она хочет закатить глаза. — …Пожалуйста. — Ну вот, не так уж и сложно было. Соня остается в одних лишь трусах — Дашина ладонь ложится между ее ног, и в этот момент Даша ощущает, какая Соня горячая и влажная, охуеть, твою же мать, это удивительно, как с таким ярко выраженным, пиздец каким ярко выраженным желанием, у Сони получается звучать уверенно и в принципе соображать, она же от Даши, ну, безбожно течет. — Соня, — Даша улыбается ей в шею, не гладя, но надавливая. Соня стонет, не сдерживаясь. — Жесть. Она зажмуривается, смущенная и не очень довольная тем, что Даша посмела прокомментировать ее состояние. — Я рада, что тебе весело, — произносит Соня сквозь зубы, и Дашу затапливает кошмарная, ни с чем не сравнимая нежность — вот же смешная, находит в себе сарказм. — Я люблю тебя, — неожиданно для них обеих признается Даша. Откровенность души в ответ на откровенность тела. И все-таки в Дашином мире все наизнанку, потому что она вносила в их трепетные ситуации провокации с намеком на секс, а сейчас выпаливает признание в любви, которому все это время не давала выхода. На секунду выражение лица Сони становится озадаченным, да черт, куда же Дашу постоянно заносит, не могла она, что ли, выбрать более подходящего момента, это, наверное, было ужасно несексуально. С другой стороны, в их динамике трудно представить «подходящий момент», потому что, выражаясь Сониным языком, это все неуместно. Неловкость при первом сексе — распространенная практика, но она обычно связана с какими-то физическими проявлениями типа обнажения, а если сейчас повиснет неловкость такого рода — это будет полный пиздец. Надо реабилитироваться. Она снимает с Сони белье одним резким, уверенным движением — не медля и не соблазняя — грубо прижимается губами к ее губам, настойчиво вторгается в ее рот языком, да, так лучше, так можно стереть признание, Соня впивается в Дашины плечи, никакого больше гордого самообладания. Даша входит в нее без лишних церемоний, рывком, и мир сужается до этого мгновения. Это уже даже не наркотический приход, а передоз, за которым следует кома. Соня издает протяжный стон в поцелуй, в нем — облегчение и экстаз. Соня, Соня, Соня. Дашины движения — впечатывающие, вбивающие — матерь Божья, она творит это с Соней, податливой и расплавленной. Соня совсем не выглядит как та, кому может импонировать такой нисколько не деликатный секс, — да что там, она вообще оставляет о себе асексуальное впечатление — но ей чертовски нравится хаос, нравится, что Даша с ней именно такая. Даша добавляет второй палец, и у Сони закатываются глаза, это удовольствие от заполненности, потому что Соня, оказывается, такая же ненасытная. Даша прикусывает ее за сосок, насаживает на себя, задает жесткий темп, которому Соня следует — только от одной этой мысли можно кончить. Странная ирония. Каждый толчок, каждый вздох и вызванный стон подтверждают одну очень простую истину. Даша может входить в нее так глубоко, как только может, заставлять слезы выступать, подчинять ее тело себе, но факт в том, что… …Даша имеет ее с чувством, что Соня имеет ее. В самом глобальном, беспредельном смысле, подтверждением чему является это гребаное «люблю», сказанное некстати. Даша не испытывала ничего подобного ни с кем ранее, весь ее предыдущий опыт — мимесис, имитация подлинного. Неважно, были у Даши мужчины, либо были бы женщины, Соня не поддается классификации — это Соня, с которой ничто не идет в сравнение. До нее Даша ничего не знала ни о сексе, ни о любви, ни о жизни, ни о связи между этими сферами. Ей всегда казалось, что секс — это просто секс, физическая разрядка, не несущая особого значения. Даша ошибалась, потому что то, что происходит между ней и Соней сейчас — что-то из разряда эзотерики, вроде алхимического брака или тантрической практики. Даша выходит из нее, и Соня издает почти болезненный выдох, протест против внезапной недостаточности. Она нехотя открывает свои туманно-серые — не по-лондонски, но по-петербургски — затуманенные глаза, грудь тяжело вздымается, на щеках — дорожки от слез. — Почему ты… остановилась? — пытаясь совладать со сбившимся дыханием, спрашивает Соня. Теперь в ее голосе отсутствует всякая резкость и намек на повелительный тон. — Сейчас, — отвечает ей Даша, и ее пальцы находят клитор. Соня вздрагивает всем телом, ее брови на секунду сходятся у переносицы, с губ срывается несдержанное: «Черт!» — ну просто фантастически серьезная брань, Сонечка — а Даша смотрит в ее лицо — напряженное, пылающее и совершенное. Человек и Космос, розовые скулы Сони и «Галактическая Роза», Arp 273 — это дуэт взаимодействующих галактик, где меньшая галактика прошла сквозь UGC 1810, придав ей тот вид, который она имеет. — Видела бы ты себя со стороны, — шепчет Даша мягко, что так сильно контрастирует с нарастающим темпом, — Ты охуеть какая красивая. Соня кладет ей свою руку на затылок, втягивая в поцелуй: Даша уверена, что тем самым она не только отвечает на Дашины слова, но и пытается заткнуть себе рот, чтобы не выкрикнуть лишнего, приближаясь к оргазму. Даша не отнимет у нее это право, пускай Соня сохранит этот последний бастион гордости. Милость победителя в обмен на милость другого победителя. Утешение проигравшему в обмен на утешение другого проигравшего. По всем театральным законам, наступает кульминация, Соня становится натянутой струной, Даша ощущает вибрацию и пульсацию под своими пальцами, а затем Соню накрывает сокрушительный катарсис. Ее ладонь на Дашином затылке устало падает на кровать. Даша ложится рядом, глядя в небо потолка, усыпанного алмазами без всяких наркотиков. У нее, если честно, затекла шея и рука, а у Сони после такой схватки должно болеть всё — Даша не оставила на ней живого места, она теперь вся искусанная, зацелованная, с отпечатками сиреневого космоса на шее. — Ты меня убила, — говорит Соня хрипло, протягивая руку к стакану с водой на прикроватной тумбочке. Она с трудом принимает сидячее положение и делает несколько больших глотков. — В какой-то момент мне показалось, что я потеряю сознание. Даша издает тихий смешок. — Сочту за комплимент. — Это он и есть, — Соня отставляет стакан с водой и достает из пачки две сигареты, протягивая одну Даше. Пепельница с ее тумбочки перемещается прямо на простыню. Соня глубоко затягивается, глядя на все еще голую Дашу, а Даша вылезает из постели, чтобы открыть окно и впустить в спальню свежий воздух. — Накинула бы на себя хотя бы одеяло, а то дворник удостаивается слишком большой чести. — Да я вообще к нему изначально приехала, к тебе чисто по дороге зашла, — шутит Даша и возвращается обратно, только теперь разрешая себе покурить. Соня к этому времени успевает надеть белье, но верх на ней все еще отсутствует. — Вообще… — Соня выдерживает паузу, осторожно стряхивая пепел в пепельницу. Выбившиеся пряди светлых волос прилипают к вискам и ко лбу. — Вообще, ты снова вращаешь барабан и стреляешь. По моим подсчетам, ты выстрелила в меня трижды за один сеанс. — Сеанс! — смеется Даша, передразнивая. — …Первый — когда ты решила поиграть со мной в томительность, — продолжает Соня. — Второй — когда ты призналась. Третий — когда сразу же после этого начала какое-то… надругательство. Соня упоминает Дашино нелепое признание в любви, и от этого немного неловко, но все-таки характеризация их секса как «какое-то надругательство» заставляет Дашу снова прыснуть. — Я не планировала ничего из того, что ты перечислила… Я даже на секс нисколько не надеялась, — честно говорит Даша, и Соня подозрительно щурится. — Я правильно понимаю, что ты нисколько не надеялась на секс, приехав сюда в таком платье и таком белье? — спрашивает она иронично. Даша не хочет вдаваться в подробности своей сумасшедшей логики и признаваться в том, с какой паникой она садилась в такси. Она затягивается и отводит взгляд. — Да, правильно. Я думала, что… — Даша не заканчивает предложение, но по тому, как она поджимает губы, Соня догадывается о том, что весь этот показ мод носит какую-то депрессивную подоплеку. Она издает тихое «хм». — Честно говоря, я тоже ничего не планировала. Я знала, что ты в своем «паршивом эпизоде» и что ты чувствуешь себя пассивной, поэтому мне хотелось показать тебе, что ты меня устраиваешь и такой, — спокойно говорит Соня, и Даша улыбается кончиками губ. Теперь ей понятна мотивация «коридорной настойчивости». — Но ты очень быстро перехватила инициативу. — Я всегда представляла себя сверху, — Даша пожимает плечами, и Соня выразительно вскидывает брови. — У меня касательно нашего первого раза была прямо идея фикс. — Я как-то даже немного оскорблена… — Соня медленно тушит сигарету. — Это был первый акт. Докуривайте, Даша, сейчас будет второй. Педагоги по сценической речи очень хороши в оральном сексе, — Соня выдерживает паузу, очаровательно-надменно вскидывая подбородок. — По крайней мере, я.

***

Софья просыпается с чувством, что впервые за долгое время по-настоящему выспалась. Это приятно: обычно она крайне напряжена и взвинчена с утра, находясь в состоянии боеготовности, едва разомкнув веки. Тело ощущается ватным и расслабленным, несмотря на призрачную ломоту в мышцах бедер и живота. В голове ясно и тихо, и у Софьи хорошее настроение, хотя за окном пасмурно. Она поворачивается на бок и натыкается взглядом на спящую Дашу — и снова она совсем домашняя, без макияжа, в футболке Софьи оттенка шампанского и без пижамных штанов (она объяснила, что это лишнее). Даша безмятежная и теплая, настоящая — такая же настоящая, как и бушующая, в черном платье и с длинными стрелками. Просыпаться с ней в своей кровати — странно, но комфортно. Софья привыкла ни с кем не делить постель — вернее, она отвыкла делить ее с кем-либо — и поэтому чувство кажется знакомым, но принципиально новым. И все-таки, все нормально. Софья не испытывает тревожности: Даша сохраняет трезвость и отлично держится, несмотря на «паршивый эпизод». Они занялись сексом, как нормальные люди, потом крайне кратко и продуктивно обсудили правила их взаимоотношений, как нормальные люди («Не пропадай без предупреждения». «Не буду»), потом, перед сном, посмотрели «Reels» с Дашиного телефона — тоже, как нормальные люди. То, что прежде казалось Софье хрупким и ненадежным, выходит довольно прочным. Ей хватает «обычности», Даше — «необычности», а то есть, все может быть хорошо. Как непередаваемо легко живется без тревожности. С Дашей Софья впала в паранойю, но теперь все вернулось на свои места и, более того, ей спокойно видеть Дашу рядом с собой. Она призналась ей в любви, не выбирая удачного момента — как и всегда, Даша захотела что-то сделать и сделала. Поступок, лишенный всякой тактики и расчета, никакого сценария и прописанных реплик, а потому — наиболее искренний. Неважно, правдивы ли Дашины слова (она ведь может перепутать влюбленность и любовь), главное здесь — не истина, а суть. С ума сойти. И этой Даше Вдовиной Софья несколько раз вынесла вердикт «Отсутствие любви» в блокноте. И эта Даша Вдовина сонно морщит нос и отворачивается, высовывая одну ногу из-под одеяла. Без пижамных штанов. Лежа в этих откровенных, даже вызывающих трусах. Софья отводит взгляд — почему-то ей все еще неловко, хотя ночью она изучила анатомию Даши в полной мере. Вообще, Софья подтвердила несколько своих гипотез: было ожидаемо, что Даша будет громкой во время секса, было ожидаемо, что она будет материться, чуть менее ожидаемо — ей, с ее диктаторскими замашками и желанием самоутвердиться, не стыдно прибегнуть к восклицаниям вроде: «Да, пожалуйста!». Совсем неожиданно было впоследствии услышать ее признание в том, что она никогда не испытывала оргазм во время секса, будучи трезвой, да и под веществами это тоже было редкостью («Ну, просто цели такой не было»). Даша преподнесла это очень просто («Кстати, забавный факт обо мне…), но Софье стало за нее обидно. Она понимала, что та часть жизни Даши — поврежденная и неправильная, но не знала подробностей. Теперь Софья догадывается, что, вероятно, Дашина сексуальная сфера сформирована искажением, где ее тело было чем-то вроде инструмента для саморазрушения, способом заполнить пустоту — чем угодно, но не продолжением самой себя, словно тело ей не принадлежит и существует в отрыве от разума. И Дашина бравада — флирт, агрессивная сексуальность, эпатаж, заигрывание с теми, кто ей неприятен — отчасти попытка доказать себе, что она все еще может что-то контролировать в хаосе, который она сама же и создала. Разумеется, Софья не сводит всю ее личность к какой-то травме, но ее тень все равно вырисовывается. Даша правда не верит, что ее можно любить? Господи, и она призналась Софье в любви во время секса. И Софья ей ничего на это не ответила — ни в моменте (тут еще могут быть какие-то оправдания), ни после. Потому что для нее это не просто слова, а обетование, это же так страшно — поклясться и не выполнить. Признание в любви требует проверки на прочность — даже не Дашиных чувств, а своих собственных, потому что влюбленность — это приготовление, а любовь — готовность. Софья не уверена, что может пообещать Даше такое на данном этапе, но нельзя же было молчать! Софья возвращается взглядом ко спящей Даше. Чтобы безрезультатно не терзаться размышлениями о собственных промахах, Софья решает, что попробует исправить положение прямо сейчас, и это тянет на выходку в Дашином стиле. Признание в любви — это громко и безоговорочно, и Софья пока на это не способна. Однако она может предложить Даше статус, формальность и четко очерченные границы, в которых ее ответственность будет иметь пределы. Дать Даше некую определенность в ситуации, когда определенность в чувствах недоступна. В конце концов, это нужно сделать. Они давно перешагнули черту, за которой заканчивается «дружба» и, уж тем более, «профессиональные отношения». Они уже связаны романтически, и Софья лишь назовет вещи своими именами, тем самым легализуя существующую между ними реальность. Это должна сделать именно она. Софья не хочет, чтобы их связь ощущалась «игрой в одни ворота», как будто интерес Даши — невзаимный, и все, что она может, это «стоически принимать отказы до тех пор, пока Софья не решит спонтанно дать зеленый свет». В этом заключается одна из главных проблем в отношениях между педагогом и студенткой — изначальный дисбаланс власти слишком глубоко вшит в динамику их общения. Даша никогда не касалась темы легализации их связи — «запаслась терпением» — из-за того, что Софья могла бы окрестить это «сиюминутной блажью», как это было на этапе, когда Даша ее добивалась. Этот шаг должен заявить о том, что их связь — не уступка с ее стороны, а взаимный выбор. Признав ее, Софья не просто узаконит «нечто», а отдаст Даше часть своей власти, делая их обеих уязвимыми и, следовательно, по-настоящему равными. Софья легко дотрагивается до Дашиного плеча. — Я не пойду на твои пары, — бормочет та, натягивая одеяло до подбородка. — Назначь отработку. — Тебе все равно придется вскоре встать, потому что мне надо на работу. И вообще, Даша, мы так не договаривались. Мой предмет у тебя основной, — Софья собиралась сказать совсем не это, но возмущение Дашиным пренебрежением к сценической речи вырывается помимо воли. — …Я бы хотела обозначить то, что происходит между нами. Все-таки некая формальность необходима. Даша резко поворачивается. — Отношения? Официально? — Ну, да, — соглашается Софья, чувствуя себя неловко. Через секунду ей становится еще более неудобно, потому что она осознает, что это даже не звучало, как предложение с ее стороны. Вот же нелепость, она просто поставила Дашу перед фактом, еще и сделала это как-то криво. — Ты же этого хочешь? — теперь это запоздалый вопрос. Надо было задать его изначально, а не под конец, спохватившись. Кажется, выходки в Дашином стиле лучше оставить Даше. Та приподнимается на локте, и темные растрепанные волосы падают ей на лицо. Она улыбается — не ослепительно-ярко, но мягко. — Хочу… Вдруг тебе вздумается шляться, а у меня даже не будет никаких прав, чтобы высказать возражения, — шутит она, и Софья вскидывает брови. — «Шляться»? — Гулять, если тебе так больше нравится, — отвечает Даша и потягивается. — Который час? Софья берет в руки телефон — экран блокировки показывает «8:29» — и вскакивает с кровати. — Этого не может быть. Занятие через час. Я не услышала будильник, — сокрушается она. — Мало того, я его еще и выключила, по всей видимости. — Ой… — по тому, как Даша это произносит, складывается ощущение, что в этом происшествии она занимает не последнюю роль. — Ну, выключила его я… Ты не проснулась, а меня бесила вибрация. Извини, — она виновато поджимает губы. — Командная работа, — вздыхает Софья. Последнее, что она может сейчас сделать — это разозлиться, несмотря на то, что обстоятельства к этому располагают. Даша, конечно, могла бы ее разбудить, раз она проснулась, или, как минимум, не выключать будильник, но это была ответственность Софьи — проснуться вовремя. И все-таки, у Софьи хорошее настроение и ей все еще спокойно. Что ж, допустим, их официальные отношения начинаются с того, что профессиональная жизнь Софьи попадает под удар (довольно закономерно). В любом случае, ничего непоправимого, Софья может успеть собраться в кратчайшее время и, если такси не застрянет в утренней пробке, добраться до ГИТИСа ровно к началу занятия. Нет, на метро будет быстрее. И все-таки Вселенная, в которую Софья не верит, оказывается на ее стороне — в этом есть положительное влияние Даши. Та в сговоре с хаосом, и потому он благоволит им обеим. Софья быстро приводит себя в порядок: бесчисленные синяки на шее она даже не пытается замазать, настолько это бессмысленно, и надевает свитер с длинным воротом. Софья ничего не говорит на этот счет — оно того стоило — к тому же, Даша обещает, что в следующий раз будет сдержаннее (следующий раз! они теперь официально вместе). Даша заблаговременно вызывает такси, и Софья не знает, что это за чудо, но они доезжают до ГИТИСа без пробок. На прощание Даша бегло целует ее в щеку (к этому невозможно привыкнуть. придется, потому что они теперь официально вместе!) и отправляется домой. Поразительно, но Софья оказывается в аудитории на три минуты раньше начала. Эффект Даши Вдовиной — все идет не по плану, но каким-то образом срабатывает.

***

Тоска проходит, уступая место чему-то необъяснимому. Даше радостно, и волнительно, и страшно, и самокопательно, и просто странно. Ощущение того, что все стало слишком реальным, вызывает ощущение нереальности. Во-первых, секс. После опыта с другими людьми Даша чувствовала себя иначе каждый раз, как бы сильно она ни пыталась убеждать себя в том, что она оставалась ровно той, кем была. Двадцать первый век, сексуальная свобода женщин: они вольны спать, с кем хотят, целомудрие — пережиток прошлого и отпечаток патриархата, где ценность женщины определяется ее количеством половых партнеров. На внешнем уровне Даше нравилось нести в себе какое-то подобие общественного бунта, «деконструировать устаревшие нормы». Секс ничего не решал — не должен был решать — и Даша действительно оставалась той, кем была. И все-таки она чувствовала себя иначе. Наутро после своего бунта на нее накатывала экзистенциальная тошнота, усугубляемая отходняками, и Даша никогда в этом не признавалась кому-либо, но ей было пиздец как от себя гадко. Кокаин, например, повышает уровень дофамина в мозгу, что способствует повышению либидо и уверенности в себе. В моменте ей было эйфорично-классно, но это проходило, и тогда появлялось осознание, что эта развалина — это ее тело, ее собственное тело, которое стало еще более чужим, чем было день назад. Это двадцать первый век, чтоб его, ценность женщины не определяется количеством половых партнеров — правда. Даша не видела никакой ценности в себе изначально — правда. Может ли обесцениться то, что не имеет цены — сомнительно. Что Даша делала? Искала ценность снаружи? В чужом восхищении, в чувстве, что она физически желанна? Охуительный вышел бунт против «устаревших патриархальных норм», практически, сука, суфражистский. Очень по-феминистки с ее стороны — искать подтверждение собственной значимости через близость с мужчинами. Так вот, во-первых, секс. После Сони Даша тоже чувствует себя иначе, но по-другому. Это был катарсис. Разрушение старой, уродливой версии себя, и обретение какой-то целостности, что ли. Как будто стена между сознанием и телом рухнула, и Даша ощутила, что это и вправду ее тело. Тело Даши Вдовиной — той самой Даши Вдовиной, у которой «космологические познания хранятся в голове рядом с лучшими брендами туши», и оно живое. Ощущение того, что все стало слишком реальным, вызывает ощущение нереальности. Второй акт, оральный секс. Это такая дикость — видеть, как Соня, идеальная Соня, которая на десять тысяч голов выше Даши (ха-ха, во всех смыслах), в нее вовлечена (Даша финишировала дважды). После случившегося Соня поцеловала ее в лоб, накрыла одеялом и устроилась на ее плече. — Безупречное звукоизвлечение. Твой голос уходит в грудной резонатор. Никаких зажимов, полная свобода в нижнем регистре, — от этого заявления Даша засмеялась. — Знала, что тебе понравится. А во время кульминации ты сбрасываешь октаву, ровно на малую септиму. Красиво. — Вы сумасшедшая, Софья Павловна. — А вы, Даша, замечательная… — тихо отозвалась Соня. — Я собираюсь в душ, а потом мы наконец-то попьем чай. Ты, наверное, очень голодная после такой интенсивной физической активности. Я купила твои любимые малиновые тарталетки. — Это кстати. Я умираю с голоду. Ты нет? — Немного, — Соня ласково заправила Даше прядь за ухо. — Какой у меня сегодня счастливый день. Десерт за десертом. — Пошлячка. Так вот, во-вторых, отношения. Даша, конечно же, очень рада тому, что теперь у них с Соней все серьезно. Для Даши и до этого все было серьезно, но сейчас их связь уже точно нельзя назвать «романом» или «интрижкой». Теоретически, Даше не придется мучиться вопросом: «а не дохуя ли я себе позволяю?» в тактильном и экспрессивном планах. Однако ощущение «хождения по тонкому льду» никуда не девается — оно меняет свою форму. Раньше Даша напрягалась из-за того, что она, со своими провокациями в духе «А когда я вас '’Соней'’ называю, тоже органично получается?», может перейти невидимую черту, и тогда Соня закроется. Теперь, когда «можно все», оказывается, что самое сложное — это не злоупотребить этой свободой, не измотать Соню своими эмоциональными качелями. Они вместе, и поэтому каждый Дашин стихийный проблеск, либо каждое дистанцирование от мира будет влиять на качество их отношений. Соня в отношениях многое понимает; Даша не знает ничего. Разве что какие-то прописные истины, типа, не изменяй, не оскорбляй, не убий, не укради, не произноси имени Господа Бога всуе, или как-то так. Сколько, например, по регламенту официальных отношений они должны проводить времени вместе? Имеет ли Даша право настаивать на встрече, если Соня вдруг погрязнет в работе? Или это уже будет посягательство на личное пространство? Да это же пиздец, если Даша ей заявит: «Ты не уделяешь мне должного внимания». В смысле, это Соня, но это еще и Софья Павловна, а Софье Павловне предъявлять претензии в этом духе — нонсенс. Даша зачем-то сидит и представляет, как она это произносит. «Ты не уделяешь мне должного внимания». И видит перед собой уставшую Софью Павловну в брючном костюме, с невозмутимым выражением лица и многозначительно вскинутыми от Дашиной претензии бровями. Да это же бред, блять, как Даша может сказать это ей?

«Как много правил, иногда я и сам путаю, что правило, а что нет, и делаем ли мы хоть что-нибудь просто так…»

Самое страшное — это не оправдать Сониных ожиданий. Она дала Даше шанс — нет, вы, наверное, не понимаете — Она дала даше шанс. Да Даша вскроется, если однажды Соня посмотрит на нее разочарованным «Я-так-и-думала» взглядом. Это если думать о плохом. А если о хорошем, то на предложения познакомиться Даша будет гордо говорить: «Я в отношениях». И Соню она будет представлять как «Моя девушка Соня». Кому представлять, это не так уж и важно — главное, как это звучит. Вы послушайте! Моя девушка Соня. «Чем вчера занималась?» — «Я со своей девушкой ходила на выставку русского импрессионизма». Со своей! Блин, Соня теперь ее! Даша смакует с каким-то особенным удовольствием: «Моя девушка Соня разбирает мои стоны на музыкальные интервалы, слушает классику и Монеточку, цитирует наизусть '’Реквием’' Ахматовой и не имеет представления о том, кто такой Кирилл Бледный, умеет играть на рояле, но не умеет играть в шутеры, практически не пьет, но иногда может позволить себе шампанское или вино, но даже круче — она может пить коньяк из одной фляжки со Львом Александровичем. Моя девушка Соня не в курсе, сколько человек в семействе Кардашьян (ее предположение — трое), не носит красное и была уверена, что Женщина-кошка относится к '’Marvel’' ('’Разве она не в компании с Черной вдовой?’'). Моя девушка Соня, вообще-то, самая лучшая». Софья Вербицкая: К следующему занятию приготовь диалог. Соответственно, повествование нужно будет вести от двух лиц. Пьесы не берем даша вдовина: принято <3 Софья Вербицкая: Только попробуй не явиться Софья Вербицкая: А еще, я могу тебя забронировать на выходные? даша вдовина: хоть на всю жизнь, дорогая Софья Павловна Ну и ничего, что страшно. Ну и ничего, что думается о плохом. Прорвемся. А когда не прорывались? Оглянитесь, сирень отцвела; галактическая роза — бессмертна.