ее небесное тело

***

Черные дыры обладают настолько мощной гравитацией, что создают эффект спагеттификации, растягивая и разрывая любое тело на атомы.

***

Дома у Левы всегда царит «творческий беспорядок»: на дорогом ламинате лежит пара гантелей и папка с нотами; стеклянный кофейный столик заставлен пустыми кружками; на самых разных поверхностях, начиная от зеркала и заканчивая дверцей холодильника, встречаются квадратики бумаги для заметок, с важными напоминаниями и полной бессмыслицей («Позвонить Сереже Д.», «ЧЕЧЕВИЦА», «18:40»). Над диваном у него висит огромный постер с Дэвидом Боуи в образе Зигги Стардаста; на подоконнике стоит одинокий кактус, который Лева клянется, что никак не называл, однако Софья уверена, что он дал ему имя. Лева хранит коллекцию журналов «Playboy» как «культурный артефакт», имеет огромное количество музыкальных CD дисков и несколько альбомов с фотографиями со студентами и театральными товарищами. Лева сентиментален, хотя тщетно пытается это скрыть: например, в его тетрадь вложены его карикатура, нарисованная кем-то из предыдущего выпуска, билет со студенческого спектакля и открытка с полуобнаженной женщиной «Дорогому преподавателю восточных танцев». В тетрадь они именно спрятаны, чтобы никто не подумал, что Лев Александрович падок на памятные мелочи. Лева смущался, как мальчишка, когда Софья случайно обнаружила свою записку, написанную еще в первый год их дружбы: «Оставила тебе протеиновый батончик на столе в преподавательской. Надеюсь, вишня — не слишком девчачий выбор для тебя. P. S. Невероятный галстук. С безграничным уважением, С. П.». Единственным видимым доказательством его сентиментальности являются Лизины рисунки в рамочках, висящие над плазменным телевизором. На них они изображены втроем — сама Лиза, Елена и Лева. Этим вечером Лева ставит виниловую пластинку «Агаты Кристи», перемещается по гостиной, скользя по полу, подпевает каждой песне и даже любовно опрыскивает кактус из пульверизатора. В машине он пообещал рассказать Софье «кое-что» по прибытии домой, заявив, что до этого момента он никакими подробностями делиться не будет и на личные вопросы он, видите ли, не отвечает. Угомонившись и прекратив совершать ряд хаотичных телодвижений, Лева падает на свой черный кожаный диван. Когда Софья снимает свитер с высоким воротом и остается в футболке, Лева щурится, а затем начинает хохотать до слез, заглушая звуки музыки. Софья, совершенно позабыв о нанесенном Дашей уроне, неловко проводит рукой по шее. — Нехило тебя Вдовина достопочтила, — срывающимся от смеха голосом говорит он, ударяя рукой по подлокотнику. — Софья Павловна, я-то думаю, чего вы весь день такая умиротворенная. Даже ни разу мои слова околесицей не назвали. Я вот грешным делом полагал, что вы устали, а вы, ха-ха, заебались. Софья не знает, что ответить, поэтому закатывает глаза. Она сама себя подставила. Отрицать что-либо — глупо и по-детски, потому что доказательства тут на лицо. Леву можно одернуть, но Софья даже не раздражается от его бестактности. — Какая ты взрослая у меня. Сигареты куришь, с девчонками целуешься, — продолжает издеваться он. — Я ж тебя вот такой помню, — Лева показывает рукой на уровне своего колена. — Хотя ладно, приврал, ты такого роста была еще у матери в утробе… — Ты всё? — У Вдовиной это своей спрашивай, — очень весело парирует он. — Эх, Соня-Соня… Ну, крутая, молодец! Героиня! Давай кулачок! — Лева, он прилетит тебе в нос, если ты не остановишься. Не испытывай мое терпение, — протестует Софья не особо оживленно, скорее ради приличия. — …Мы с Дашей теперь встречаемся, — она хочет преподнести это буднично, как сухой факт, но кончики губ приподнимаются. От этих новостей Лева улыбается — не насмешливо, а мягко и по-доброму. — Я так, так… — начинает он тепло. — …тебе соболезную. — Софья не выдерживает и посмеивается, качая головой. — А если серьезно, то я за тебя рад. «Как будто мои дети выросли и поженились друг на друге. Мечта всех родителей». — Ужас какой. — Кстати! — Лева хлопает в ладоши. — Чего Звездочка не ходит? Ноги подкашиваются? Софья никогда не обсуждала с Левой тему Дашиного не-расстройства — Дашино отрицание и сама ее «особенность» — предметы слишком личные и щепетильные для того, чтобы выносить их на чей-либо суд, даже на Левин. — У нее бывают… сложные периоды. Сейчас один из них, — настолько честно, насколько это возможно, отвечает Софья, а затем продолжает, предостерегая вероятную Левину иронию: — нет, не из серии «врезалась в столб на папиной '‘Бэхе’’» или как ты там это назвал. Лева перестает улыбаться и чешет щетину. — Вон оно что… Снова хандрит. Примерно понимаю, что это такое. Я когда во второй раз женился, на меня такой депресс напал. Долго не проходил, — Лева встает с дивана и достает из шкафа полупустую бутылку «Jack Daniel’s». — Тошно почему-то было, хотя причин никаких не было. С таким трудом по утрам вставал. Заводил будильник на час заранее, чтобы за него как-то успеть собраться силами и суметь вытолкнуть себя из кровати, — он отпивает виски. — Я ж думал, что любовь всей своей жизни нашел, а все равно не было никакого удовлетворения. Я так на себя злился за неблагодарность. Софья подмечала Левину меланхолию, которую он все еще носил, хоть и прятал — но не в блокноте, как свою сентиментальность, а в улыбке Арлекина. Однако тоска его не поглотила — Лева сражается с ней и выигрывает. С годами Софья пришла к мысли, что тоска — это неотъемлемый атрибут каждого взрослого человека. Времени не хватает, встречи с приятелями приходится планировать сильно заранее, родители стареют, безмятежность остается позади, от работы рано или поздно появляется выгорание, а цели, которые ты ставил себе в прошлом, к этому моменту должны быть если не выполнены, то хотя бы максимально приближены к тому, чтобы осуществиться. Все дело в масштабах тоски и том, что с ней делать или не делать. Все дело в том, что есть помимо нее. — А сейчас? Есть удовлетворение? — спрашивает Софья тихо, и Лева кивает. — Есть. Сонь, я пиздец как жизнь люблю, бессмысленную и беспощадную. Даже когда все кругом — безнадега какая-то. Вот, смотри, мне сорокет скоро. Я, как честный человек, хожу на работу, зарабатываю деньги, горбачусь с этими дармоедами и возвращаюсь домой под вечер. Возникает закономерный вопрос: а нахуя? Для чего я это делаю, для кого, главное? Где мой борщ, сваренный от души, где котлеты?.. Ну, это условно говоря, так-то мне Нина Эдуардовна отличные передачки делала, — Лева улыбается. — Сейчас понятно, ради чего я стараюсь, но тогда… А что я тогда, жизнь не любил? Любил. Это же самое естественное человеческое качество. Просто оно становилось незначительным на фоне отсутствия смысла. Лева делает еще несколько глотков виски и вытирает рот тыльной стороной ладони. — И тут необходимо перевернуть картинку. Чтобы продолжать бороться, нужно, чтобы любовь возглавляла парад. Когда она возглавляет парад, проблема смысла перестает мозолить глаза. Я стремлюсь к тому, чтобы она стала у меня материнской. Когда ребенок рождается, он же совсем беспонтовый еще. Может, он Гагариным новым вырастет, а может, будет клей с пацанами за гаражами нюхать, это неясно. Ты его любишь, потому что он есть. Потому что он твой. Ты за него в ответе. Так вот, может новорожденный твой в космос полетит когда-нибудь, но на этом этапе он только орет, пачкает подгузники и тебя, красавца, не узнает даже. И ты его любишь вопреки здравому смыслу. Начхать тебе в принципе на смысл. Вот так я как-то к жизни пытаюсь. — Сам себе и сын, и отец, и мать, — Софья полуулыбается. — Вы, Лев Александрович, практически Пресвятая Троица. — А ты прям подвижница христианская. Сидишь в стигматах вся, — Лева беззаботно возвращается к высмеиванию следов на шее Софьи. Какое количество шуток он способен еще придумать? — И Вдовина замироточила… — Лева! — все-таки одергивает его Софья, слегка краснея, потому что всему есть пределы. — Да все, все, — усмехается он. — Я тебе хотел сообщить кое-что. Лева ставит «Jack Daniel's» на кофейный столик, усугубляя текущий там беспорядок из пустых кружек, роется в ящике рабочего стола и достает оттуда что-то, что быстро помещается в карман его брюк. Затем он возвращается и встает напротив Софьи. — Ты самая первая увидишь. Фух, — Лева выдыхает и выуживает из кармана маленькую коробочку из черного бархата, протягивая ее Софье. Она догадывается, что там лежат не сережки. — Если собрался делать мне предложение, встань на одно колено. Я старомодна, — иронизирует она, хотя на самом деле ей становится за Леву волнительно. Софья открывает коробочку, и видит внутри кольцо с крупным овальным сапфиром глубокого василькового оттенка, обрамленное двумя рядами мелких бриллиантов. — Очень красивое. И когда ты?.. Это, на самом деле, ломает мозг. Представление, что ловелас Лева остепенился, что он готов рискнуть и стать Елене мужем, что у него, наконец, будет семья, о которой он так давно мечтал. От осознания этого наворачиваются слезы. Софья им безмерно гордится. — Купил после второго свидания. Знаю, что тороплюсь, но мне так хотелось… — он забирает коробочку и засовывает ее обратно в карман. — Они мои. И Лиза-лисенок — моя. Нельзя так говорить, но слава богу, что ее биологический папашка безучастен и вообще сбежал, как крыса последняя… Моя она. Лизе танцевать нравится. Она, оказывается, в одну балетную школу рвалась, но эти суки сказали, мол, рост не тот, да и комплекция, — впервые за весь вечер в голосе Левы слышится неподдельное раздражение. — Я ее теперь вожу в студию к одной своей знакомой. Мог бы и туда пропихнуть, но пошли они к черту. Ебанутейший мир. До детей докапываются, когда им просто выплеснуть себя куда-то охота, порадоваться. Когда ж еще мечтать и верить в исполнение чудес, как не в детстве? — Ты потрясающий, — улыбается Софья, и Лева отмахивается. — Не скромничай. Ты потрясающий. — Да я просто нормальный… В общем, не знаю пока, когда предложение делать. Страшно это. Священная наша держава занимает третье место в мире по числу разводов… Это мне спасибо, я свою лепту внес. По статистике, на десять браков — восемь разводов. Я оптимист, но все равно от этого не по себе. Почва у нас, что ли, здесь какая-то особенная, что любовь не приживается… Софья знает, как никто другой, каково это — мучиться сомнениями, бояться сделать ошибку и разочароваться. Статистика — это сухие данные, числа, закономерности, к которым Софья питает страсть. Кажется, что она предлагает объективный взгляд со стороны — это безжалостная точность, математическая честность, против которой нельзя пойти. Приятная статистика: пятнадцать минут объятий с близким человеком может снизить уровень кортизола на 25%; на занятиях по сценической речи стабильно высокий процент посещаемости; в России проживает от семи до пятнадцати миллионов квир-персон, а во всем мире — почти восемьсот миллионов человек, так что 10% людей со всего света являются представителями ЛГБТК+. Это значит, что как бы власти не старались вычеркнуть их из реальности, спрятать поглубже в шкаф и объявить «несуществующими», они — статистически значимая часть человечества. Неприятная статистика: до 30% всех сидящих в СИЗО России — политзаключенные; более 60% людей, восстанавливающихся после употребления психоактивных веществ, испытывают рецидив в течение одного года, а в целом, по данным NIDA, примерно от 40 до 60% людей с зависимостью сталкиваются с релапсом. И, конечно, в России на десять браков приходится восемь случаев развода. Это удручает, однако нужно стремиться к тому, чтобы стать тем, кто выбился из общей тенденции. Есть неутешительные, разоблачающие числа, однако есть и неизмеримое человеческое упрямство — тоже честное. Каждый человек — априори победитель в сумасшедшей лотерее жизни. Ему выпадает огромная удача одним только фактом появления на свет. Должно сойтись всё, преодолев тысячу и одно «против»: жизненный цикл яйцеклетки — всего 24-48 часов, 96-98% сперматозоидов до нее не добираются, а из оставшихся — лишь один совершит оплодотворение. И это даже не берутся в расчет особенности мужской и женской половых систем, гормональные циклы, иммунный ответ, тысячи дней беременности, где каждый вирус и каждый стресс — страшная угроза, сами роды. Современный человек — результат «идеального шторма», возникший из такой же нескончаемой лотереи, вышедший из беспрерывной цепи предков, каждое звено которой должно было выжить и дать потомство на протяжении миллиардов лет эволюции. Человек — это огромно. Лева это, разумеется, знает. — В почве мама хорошо разбирается, ты это у нее спроси, — отвечает Софья мягко. — Мне твои опасения очень знакомы. Где-то я услышала одну фразу, которая полностью перевернула мои представления о любви и ее прочности. Помню ее наизусть, потому что в свое время она внушила мне непоколебимую веру. Далее цитирую дословно… — Софья выдерживает паузу. — «Вон Галкин с Пугачевой сколько лет душа в душу живут, и ничего». Так что какие, Лева, разводы? Он смеется и лезет обниматься, заключая в кольцо из громоздких рук плечи Софьи. — Я люблю тебя, — говорит он весело и ласково, хотя у них такие прямые словесные подтверждения никогда не были приняты. Софья даже немного теряется. — Это очень взаимно, — отвечает она, бережно проводя по его спине рукой. — Лев Александрович, у вас коробка с помолвочным кольцом в кармане или вы просто рады меня видеть? Лева размыкает объятия и снова хохочет. — И то, и другое… Вот же ж черт, тебя Вдовина покусала, ха-ха. Что это за шутки, Софья Павловна? Софья безмятежно пожимает плечами. — Я взрослая и крутая.

***

Если у Даши спросят, какой из проведенных Хэллоуинов был для нее наиболее запоминающимся, она без сомнения назовет этот. Даша любила Хэллоуин с самого детства, несмотря на то, что в России он не отмечается. Ей всегда нравилась атмосфера праздника из американских фильмов и сериалов — костюмы, грим, тематические украшения, конфеты и прочие буржуазные приколы, которые у нас не прижились. Ради нее Мария Андреевна устраивала детские праздники каждый год: украшала квартиру декоративной паутиной, вырезала с Дашей тыквы, смотрела с ней «Кошмар перед Рождеством», покупала мармелад в виде глаз и просила повара приготовить необычные блюда. Даша хорошо помнит, что на свой первый Хэллоуин нарядилась ведьмой, много танцевала с хорошенькими детишками богатых родителей и не отходила от аниматоров в костюмах вампира и зомби. В подростковые годы Даша праздновала уже не дома, а со своими «друзьями». Когда ей исполнилось шестнадцать, хэллоуинские тусовки стали фантасмагорически яркими: ЛСД, откровенные наряды, мрачные лофты, музыка-музыка-музыка, чудаковатый Митя Шишкин в образе оборванца — погодите-ка, он всегда так выглядит, ха-ха, Митя, что за косплей бездомного? «Нет, не наш он, этот рыжий Иуда из Кариота». Мить, выпей пунша хотя бы, чего ты такой никакой? Но все-таки если у Даши спросят, какой из проведенных Хэллоуинов был для нее наиболее запоминающимся, она без сомнения назовет этот. В этом году Даша никак его не отмечает — ни маскарада, ни диких вечеринок, ни макияжа. Она проводит первую часть дня, отсыпаясь, а во второй половине дня выбирается из дома и едет на встречу анонимных торчков. Очередное собрание проходит на территории церкви. В самый разгар Хэллоуина. Что может быть неправильнее со всех сторон? Бывшие наркозависимые, ныне латентные протестанты, сидят в классе православной воскресной школы — под низкими сводчатыми потолками с осыпающейся побелкой, в окружении детских рисунков и пыльных икон. Парт нет: вместо них — длинный стол, похожий на трапезный. Он стоит в центре помещения, а вокруг него тесным кругом расставлены стулья — все разные, будто собранные из разных углов прихода: одинаковые детские стульчики не выдержат задниц взрослых торчков. Ну, да, Дашина жизнь превратилась вот в это. — Привет, меня зовут Даша, и я сохраняю трезвость уже семь месяцев. Моя жизнь кардинально изменилась после того, как я бросила наркотики. Теперь вступление дается ей намного проще, чем в первый раз. Даша представляется так, словно без выражения читает прозаический отрывок. Соня назвала бы это «пситтацизмом», прости Господи. Санек наблюдает за Дашей, фривольно откинувшись на стуле, чьи передние ножки небезопасно отрываются от пола. Он громко жует жвачку, чтобы перебить запах ментоловых сигарет, и, в отличие от остальной группы, не аплодирует Даше — ограничивается двумя быстрыми, резкими хлопками, больше похожими на пистолетные выстрелы. Допустим, Даша не вкладывает души в то, о чем говорит. У нее все еще «паршивый эпизод», хоть и в облегченной форме, и вечер она проводит не в красивом костюме, а среди измятых торчков, и вид из окна открывается не на огромный бассейн, а на двор не до конца отреставрированной церкви. У Даши нет никакой охоты брызгаться энтузиазмом и кричать о невероятной проделанной работе. Она собой нисколько не гордится. — До ремиссии я жила во лжи — к себе и своим близким. Я перестала понимать, где проходит грань между иллюзиями и реальностью, а затем реальность и вовсе стерлась. Действительность перестала ощущаться действительностью. Под тусклым светом люминесцентных ламп Санины темные, коротко подстриженные волосы блестят от дождевой влаги, как трава от ночной росы. Он напоминает ей волчонка — смотрит так, словно еще чуть-чуть — и цапнет, хотя на деле — очень даже ручной. Все бы ничего, но он достал эту долбаную жвачку на моменте, когда подошла очередь Даши толкать речь. — Я себя не узнаю. Из-за того, что я начала употреблять еще в подростковом возрасте, как таковая «я» еще не сформировалась, — говорит она монотонно, пытаясь не фокусироваться на Санином чавканьи. — Моя личность еще не созрела, когда я начала ее разрушать. Бросив, я встретилась с незнакомым человеком. Но я не собираюсь останавливаться и… Саня, кажется, сейчас сотрет себе зубы в порошок. Даша все-таки отвлекается на этот звук и забывает подготовленные слова. — Не собираюсь останавливаться… — повторяет она под его нахальным мальчишеским взглядом. Он продолжает варварски терзать пластинку «Orbit». — Я не… — она хмурится, понимая, что зашла в тупик. Даша вздыхает. — Ладно… Саня проглатывает жвачку и улыбается, обнажая кривые и белые зубы. — Моя жизнь кардинально изменилась, потому что стала настоящей. Вот он, — Даша показывает пальцем на довольного Санька. — Настоящий. Он чавкает, и звук не дробится, а весьма реально бесит. Мой друг Митя, который встретит меня после собрания — настоящий. Он всегда таким был, но я это поняла только после того, как прекратила юзать. Я сказала, что лгала своим близким, но правда в том, что у меня не было близких. Для наркомана люди, как отметил Саня, это мебель. А сейчас у меня есть друзья, а не химеры… — Даша неожиданно улыбается. — И я научилась любить. Не хочу хвастаться, но у меня появилась девушка. Шутка. Хочу похвастаться. Здесь о таком говорить можно. Не им, бывшим наркоманам, ныне латентным протестантам, Дашу осуждать, а ей все-таки необходимо поделиться своим новообретенным счастьем. Она внимательно смотрит на реакцию присутствующих — кто-то не выражает никаких эмоций, кто-то слабо улыбается, и все же один мужчина неодобрительно хмурится и прокашливается. — Борис, я же не кривилась, когда вы на прошлой встрече рассказывали о своей жене, — говорит Даша серьезно. — А у меня тоже личная жизнь есть, и это мое хорошее «после», которое должно мотивировать. Значит, когда я про зависимость распинаюсь, вам норм, а как про взаимность речь зашла, вы недовольны. Уберите это с лица, — повелевает она, махая рукой в его сторону. Саня не выдерживает и смеется — хрипло и по-вороньи — чуть не падает с раскачивающегося стула, а затем начинает аплодировать. К нему присоединяются все остальные, включая Бориса, который хлопает как-то растерянно, нерешительно и вяло. И все равно он хлопает, пристыженный. Даша-Вдовина-Выбивательница-Аплодисментов.

***

По окончании собрания она выходит на улицу с Саньком и ищет взглядом Митю. Как только Даша увидела в расписании место встречи «АН», она сразу же подумала о том, что Мите можно предложить немного погулять. Сначала он отпирался: да как это так, он, наркодилер, встретит Дашу после «АН», это даже не ирония, а издевательство. И все-таки он сдался: не от Дашиных манипуляций и убедительной аргументации, а от ее простого «Пожалуйста». Если Саня — волчонок, то Митя — лис, пробравшийся в курятник. Отступник на территории церкви. Наркодилер в компании тех, кто пытается завязать. Митя стоит под раскидистым голым кленом, у чугунной ограды. На Саню с Дашей он не обращает внимания, увлеченный чем-то, что находится в его руках. Когда Даша подходит ближе, то замечает, что Митя прижимает к груди маленького трехцветного котенка, которому на вид — не больше трех месяцев. — Кица! — восклицает Саня оживленно, и Митя поднимает голову. — Я тоже потискать хочу. — Она, наверное, лишайная какая-нибудь, — высказывает свой скепсис Даша, несмотря на то, что котенок очень хорошенький. Просто Мария Андреевна воспитывала ее так, что гладить дворовых животных — дело неблагодарное. — Сама ты, бля, лишайная, — беззлобно отвечает Саня и в секунду оказывается возле Мити. Даша смотрит на них двоих: один — длинный, застывший, в бежевой куртке, накинутой поверх шерстяного свитера. Другой — невысокий, вертлявый, в черной ветровке от «Adidas». Митя не передает котенка Сане, поэтому тот его гладит по разноцветной головке прямо из колыбели Митиных рук. — Прикольная такая, мурлыкает. Кисонька, мордаха у тебя — тупая-тупая. Ты ниче не понимаешь, да? Да-а, ваще не врубаешься. У тебя клубочек ниток в башке, а не мозги, — любовно бормочет Саня. — У нее мама с другими котятами возле сторожки, — говорит Митя тихо. — А эта — своенравная. — А-а, ты на жопу приключений ищешь… Мамку, бля, не слушаешься. Запомни, кица, мама — это святое, — продолжает свое ласковое щебетание Саня, проводя указательным пальцем между ушками котенка. — У нас с бабушкой в детстве кошка жила. Мушка. Эта похожа на нее. Господи, мальчишки. Даша достает из кармана телефон и делает несколько фотографий — незаметно, чтобы Саня с Митей не начали возмущаться. — Забери ее себе, — предлагает она Мите. Ему это может пойти на пользу: ночи перестанут быть такими одинокими, котенок будет спать у него в ногах, свернувшись калачиком, и Мите будет, о ком заботиться. Заботиться незамысловато — не жертвовать душой ради бабушкиного благополучия, не возиться с объебанной Дашей, а просто кормить свою питомицу, играть с ней, менять наполнитель в лотке, ну, что там еще? — Не уверен, что могу, — отвечает Митя со вздохом, не вдаваясь в дальнейшие подробности — то ли из-за того, что по природе своей неразговорчивый, то ли из-за присутствия Санька. — Ты нравишься Мушке, — говорит Даша, вставая напротив Мити и заставляя Саню отойти в сторону. Вот это, если честно, была манипуляция — наверное, во спасение. Даша использует его прошлое, как отмычку, выстраивает мост между утерянным «тогда» и опустевшим «сейчас». Даже если реинкарнации не существует, Даша ее изобретает. Митя смотрит на нее своими голубыми глазами — у котенка такие же, только совсем не мученические — и ему, кажется, становится немного больно. Мушка — худая-худая, с сильно выпирающим позвоночником. Щуплая, мокрая, с большими остроконечными ушами, как у эльфа — не дрожит, а вибрирует в Митиных руках. Шерстка у нее грязно-белая, с рыжими и черными пятнами, словно кому-то вздумалось окунуть ее в разные краски, но дело до конца не довели. — Нехорошо ее от семьи отлучать, — слабо сопротивляется Митя. — Да ты ей, э-э, билет в лучшую жизнь щас оформишь. У тебя дома тепло, сухо, закормишь ее вкусным. А тут у нее круглый год Великий пост будет. Митя хмурится. — А как же другие котята и мама-кошка? Несправедливо будет, если я только Мушку возьму. Даша закатывает глаза. — Не спасать никого, потому что не можешь спасти всех — несправедливо. Тогда, получается, и ребенка из детского дома брать нельзя, потому что остальным обидно будет… Слушай, я курить хочу. Надо решать. Остальные не пропадут, они либо так и будут на церковном содержании, либо их какие-нибудь добрые души подберут. Держи свою Мушку, она не случайно ото всех отбилась. Это судьба. Митя предупреждает охранника на посту, что забирает котенка — даже спрашивает: «Можно?», на что толстый пожилой мужчина недоуменно бросает: «Да бери, мне-то что?». Затем они вчетвером отправляются в зоомагазин: Даша отвечает за выбор красивых мисок и аксессуаров (и отпускает шутку, что Мушка будет сидеть на кошачьей мяте), Саня пищит игрушками для собак, а посветлевший Митя, с котенком за пазухой, неуверенно улыбается. Ночь Хэллоуина — одна из самых прибыльных в году, и ему сулил хороший заработок. Сулил, и все-таки Митя находится в такой же нелепой компании, как и сама Даша. Она чувствует, что на этот Хэллоуин Митя на какое-то время ощущает себя нормальным. (Она надеется на это, по крайней мере). Почему он сейчас не торгует наркотиками где-нибудь на вечеринке? Разве это не входит в его рабочие обязанности? Эта сфера жизни Мити остается для Даши сплошной загадкой: насколько сильно он вляпался, в каких масштабах? Это чисто бизнес «для своих», ограничивающийся тусовками, либо нечто большее? Какой у него график работы? Можно ли «взять выходной»? Даша не знает о том, что Митя после Дашиного «пожалуйста» отправил в зашифрованный чат единственное сухое сообщение: «Сегодня не смогу», и отключил свой «рабочий» телефон, сунув его в щель между холодильником и кухонным шкафом. Конечно, за это придется расплачиваться — наркобизнес не терпит самоволок. Даша не подозревает, что его «карьерный рост» от закладчика до распределителя обернулся долгом в тридцать тысяч долларов — сумма, которую ему выдали под обязательство работать до полного погашения. Даша не подозревает, что незадолго до их прощания в августе, в подсобке автомойки на окраине, ему безразличным тоном напомнили условия: еженедельный процент, просрочка платежа — штраф, равный его месячному заработку. Попробует соскочить — найдут, разобьют коленные чашечки, проведут «воспитательную беседу» о том, почему кидать напарников — затея неудачная. Вечеринки, на которых Митя появлялся с Дашей, были чем-то вроде фриланса. Рядом с ней он был дилером для богемной молодежи, хотя к тому моменту он уже был частью системы, пусть и на другом уровне. После Дашиного звонка в Петербурге, Митя прекратил всякие сношения со Степановым и ему подобными, потому что отпала необходимость сопровождать Дашу на тусовках. То был побочный заработок. Сейчас Митя окунулся в самую глубь системы. Она ошибалась на его счет. Оправдывала, потому что не знала всей картины. Извини меня, извини меня, извини меня. Извини меня, не прощай меня. Дашино «пожалуйста» против угроз в подсобке автомойки. Ничего, он отработает свой промах вдвойне — его заставят, у него нет выхода. Ради Даши можно позволить себе эту выходку, а синяки заживут, и деньги заработаются. Хэллоуин всегда принадлежал им двоим — Митя помнит каждый ее костюм: шестнадцатилетняя Лидия Дитц, семнадцатилетняя Лилу из «Пятого элемента», восемнадцатилетняя Лара Крофт, девятнадцатилетняя Меган Фокс из «Тела Дженнифер», двадцатилетняя Клементина из «Вечного сияния чистого разума». Митя надеется, что Вербицкая будет праздновать с Дашей Хэллоуин, если вдруг что-то произойдет или они снова прекратят общение. На скамейке возле Митиного подъезда сидят двое: один — в кожанке, другой — в спортивном костюме. Лица у них совсем не запоминающиеся — не злые и не криминальные, но Даше от них становится не по себе. Плохое предчувствие. Даша не знает, как это работает, но иногда человек безошибочно угадывает неприятности: то, что учительница по математике спросит сейчас именно тебя; то, что проходящий по улице мужчина непременно остановится напротив и скажет что-нибудь похабное; то, что двое незнакомцев у подъезда не проигнорируют их странную компанию. — Мить, поговорить надо, — говорит один из них, и Митя послушно ставит переноску с Мушкой на асфальт. Санек напрягается, делает шаг вперед, чтобы быть на одном уровне с Митей и, в случае чего, ввязаться в драку. Но тот поворачивается к нему и спокойно произносит: — Все нормально. Его «все нормально» означает «не вмешивайтесь», и Даше от этого становится страшно. Она ощущает собственное бессилие, и хуже этого нет ничего. Митя просит ее стать статистом в сцене, где главный герой в одиночку принимает свою участь. Он хочет от нее этого сейчас — она требовала его быть свидетелем своего падения постоянно. Оказывается, быть статистом в чужой трагедии в миллион раз больнее, чем главной героиней — в своей. «Начиная дружбу с типом, который крутится в нарко-бизнесе, так или иначе ожидаешь невероятных историй про разборки, перестрелки и убийства». Ебучая дура. Ебучая дура, ебучая дура. — Всего на минуту. Деловые вопросы, — вежливо добавляет второй мужчина, практически извиняющимся тоном. Даша могла бы что-то сказать и как-то вмешаться — хоть как-нибудь, она же гений импровизации — потянуть время, притвориться истеричной идиоткой, закричать, что сейчас вызовет полицию, но трезвый рассудок подсказывает ей послушаться Митю и принять чужие правила игры. По возможности надо притвориться, что Даша поверила этим мужчинам, что она не напугана, и что за Митю она совсем не переживает. Нельзя обозначать свою значимость в его жизни, иначе у этих людей появятся рычаги давления. Ты, блять, актриса, Вдовина, или кто? Ее лицо принимает скучающее выражение. — Да без проблем, — Дашин голос звучит отстраненно и немного раздраженно. — Только побыстрее, а то я замерзну. Никита, почему твоя девушка умирает от холода, а ты стоишь в куртке? — обращается она к Сане, который смотрит на нее, как на сумасшедшую. И все-таки он тоже втягивается в спектакль — бормочет: «Щас, извини» и накидывает на ее плечи свою ветровку. Митя прекращает для них существовать. Даша поднимает с асфальта переноску и капризно жалуется на все подряд, пока мужчины провожают его за угол подъезда. Как только те скрываются за поворотом, с губ Даши срывается судорожный выдох. Саня не задает вопросов — он стоит, сжав кулаки, и вслушивается в тишину вместе с Дашей. До них доносится неразборчивая речь — ни криков, ни ругани, как будто незнакомцы действительно обсуждают с Митей деловые вопросы. Затем появляются глухие звуки ударов — Дашины ногти впиваются в пластик переноски, и она зажмуривается. Она слышит, как Саня дергается, и сквозь стиснутые зубы цедит: «Стой». Дашу переполняют стыд за беспомощность, страх за Митю и ярость на весь мир — на себя в особенности. Да почему все так, да почему все, блять, так? От резкого и короткого хруста она распахивает глаза — звук похож на треск сырой ветки или карандаша. Затем весь шум смолкает, и Дашу, по ощущениям, пронзает с головы до ног, как если бы ледяная спица прошла сквозь ее темя, горло и грудь и впечаталась в землю, пригвождая. Рука не справляется с тяжестью переноски, и Саня вовремя ее забирает. Его действия молниеносны: он открывает дверцу и прижимает недоумевающую Мушку к груди. Даша перестает дышать. А затем в наступившей тишине появляется новый звук — смех. Смех, от которого в легкие поступает новая порция кислорода. Даша, не соображая, бежит к Мите. Санек, как по команде, срывается вместе с ней. Митя навзничь лежит на асфальте, в луже, раскинув руки в стороны, как распятый. Его длинные рыжие пряди волос расползаются по воде темными, тяжелыми щупальцами. В мутном отражении колеблется ореол уличного фонаря — этот желтый и размытый свет кажется Даше нимбом. Грудь Мити ходит ходуном, выталкивая наружу смех — булькающий и прерывистый, сотканный из хрипов и клокотания крови. Алая струйка из разбитого носа заливает ему половину лица, заполняет ноздри и смешивается со слюной на губах. Митя смотрит на небо, где вместо Солнца — фонарь. — Ебаный ты нахуй, — произносит Санек с чувством. Даша садится на колени рядом с Митей, пачкая джинсы от «Marc Jacobs», снимает с себя черный шелковый шарф от «Saint Laurent» и дрожащей рукой пытается прицелиться к его лицу так, чтобы не причинить боль, не задеть нос и хоть как-то стереть кровь. Продолжающий смеяться Митя нисколько не помогает. — Дайте мне Мушку, — просит он надломленным голосом. — Замолчи. Замолчи, не двигайся, — шепчет Даша, только размазывая шарфом кровь — настоящую, а не праздничную, бутафорскую — по его подбородку. — Да блять. Нежный шелк «Saint Laurent» скользит по мокрой коже, оставляя на ней нелепые розовые разводы. Хочется плакать. — Дайте мне Мушку. Пожалуйста. — …Какой-то вы хуйней занимаетесь, ребята, — говорит Саня, опуская котенка на землю. Та подходит к Мите и трется головой о его штаны. — У меня парень — врач, мне знания половым путем передались. Ты, бля, Джокер, сядь, а то щас кровью захлебнешься. И ртом дыши. Митя усилием воли приподнимается на локтях, и Саня, подхватив его под мышки, осторожно усаживает его спиной к стене подъезда, стараясь не задеть ребра. Даша продолжает сидеть на том же месте. — Бошку вперед наклони, — продолжает командовать Санек, и Митя слушается, шумно втягивая ртом воздух. Теперь капли его крови падают на штаны. — И клюв свой зажми, крылья носа. И не смей отпускать, епт, минут десять так надо… А ты че расселась, Харли Квинн, кто Чертаново-сити спасать будет? — Саня поворачивается к остолбеневшей Даше. — Из сумки достань газировку, оберни в платок и аккуратно приложи банку к переносице… В скорую мы не звоним, я, э-э, правильно понимаю? — Нет, — отвечает Митя, и его голос звучит по-подземному глухо, будто из затопленного тоннеля. Мушка запрыгивает к нему на колени. Даша возится с сумочкой. Санек вздыхает. — Ломали тебе уже нос? — Да. — Без смещения? — Без, — Митя закрывает глаза, когда Даша пристраивает жестяную холодную банку «Колы» без сахара к его переносице. — Щас я докторенка своего наберу, чтобы подъехал. Но если логически подумать, они бы тебе травмы, которые бы требовали особого хирургического вмешательства, не нанесли бы. Чтоб ты сам мог справиться как-то… Нос сломанный несложно вылечить, сам заживет при правильном уходе… Ты торчал, что ли, и денег им задолжал? Митя ничего не отвечает, сильнее зажмуриваясь. Лис, пробравшийся в курятник. — Понятно, короче. Сидите тут. Как десять минут пройдет — в квартиру поднимемся, нечего жопу морозить, — говорит Саня и отходит в сторону, чтобы позвонить. — Зря вы. Я бы справился, — обращается Митя к Даше. — Пусть отменит… Даша знает, что он смог бы разобраться с последствиями, особенно, если такое происходит не в первый раз: отсмеялся бы, встал, дохромал до седьмого этажа, приложил бы лед. Но как, по его мнению, они бы его здесь бросили? Его ритуал переживания боли уже нарушен — Митя не один, и Саня, и Даша, и Мушка — соучастники этого вечера. «Пусть отменит…» От Даши Митя бы принял помощь, если бы она не впала в состояние около-шока и пустоты. Она не испугалась вида крови — она испугалась вида его души, вывернутой наизнанку. Митя смеялся, распятый, и она понимала — теперь она понимала — почему он смеется. «Никакого развития, — говорил он ей, — я просто лежу». Митя ведь не сопротивлялся, не попытался дать сдачи, не убежал — безропотно принял. И, распластавшись в луже, он наверняка подумал про буквальный смысл своей анти-теологии. «И все-таки я живой». Он смеялся, распятый, и Даша осознала, что он все ближе и ближе подбирается к какой-то безвозвратной черте, за которой только небытие. Не смерть — окончательное исчезновение того, кто мог бы умереть. Он безумен, безумен, безумен. Даша не верит в психологов и психиатров, но лучше бы она отвела Митю к специалисту после смерти бабушки, а не выебала в наркотическом угаре, впоследствии повторив это снова и снова и снова. Да какой там сломанный нос — Митя весь сломанный. Раньше он рисовал. Даша не уверена, что Митя продолжает этим заниматься, но в подростковые годы ему это нравилось — на его письменном столе лежали безупречно заточенные карандаши разной твердости, канцелярский нож и клячка. На кухне висела его картина в раме — Митя написал ее специально для бабушки под Новый год (это был милый пейзаж с заснеженным домиком в лесу), и Людмила Васильевна разместила ее на видном месте (он снял изображение вскоре после ее смерти). Кроме этого пейзажа Даша не видела его рисунков — Митя ничего ей не показывал, стесняясь. Но в семнадцать лет она наткнулась на его альбом, выглядывающий из расстегнутого рюкзака. Любопытство, разумеется, взяло верх. Пока Митя был в ванной, Даша торопливо пробежалась по страницам. Он хорошо рисовал — особенно его увлекали бытовые натюрморты, кошки и изображение рук (пальцы, сжимающие сигарету; занесенный кулак; отставленный в сторону мизинец во время чаепития). Даше показалось это немного скучным, но затем она добралась до последней страницы и увидела свой карандашный портрет. На нем она улыбалась — не насмешливо и не вызывающе, а как-то очень легко и дружелюбно, смотря куда-то в сторону. В груди екнуло что-то теплое и колющее одновременно. К тому моменту они уже спали вместе, он был подавлен и, в общем-то, Даша откинула мысли о том, что Митя все еще может быть в нее влюблен. Он рисует то, что ему знакомо, и ничего странного в том, что Митя изобразил Дашу, нет. Ей было приятно и она была польщена. Всё. Митя застал ее за вторжением в его личное, покраснел до кончиков ушей, молча забрал альбом и сунул его обратно в рюкзак. Даша могла бы сделать комплимент его способностям или извиниться, но вместо этого она сказала с легкой игривостью: «Джек, я хочу, чтобы ты нарисовал меня, как одну из своих француженок», а затем добавила, склоняя голову вбок: «Могу стать для тебя натурщицей и позировать голой, а то ты кроме рук как будто ничего в жизни не видел». Когда Даша пришла к нему в гости в следующий раз, клячка, карандаши и канцелярский нож пропали с письменного стола раз и навсегда. Не муза, а творческий кризис. Не смысл, а кризис экзистенциальный. Она была для Мити черной дырой — утянула его за собой, засосала в себя, в свою темноту, вытянула его в струну, разорвала на атомы и превратила в квантовую пыль. И чего сейчас крутить пальцем у виска, мол, да он же ёбнутый. Господи, ну, да, ёбнутый, а как иначе? Митя же таким нежным был, таким чутким, и каждый новый день его кромсало на куски, и он тихо сходил с ума — тихо, потому что привык справляться с собой в одиночку. Даше не было до него дела, она только играла. Закономерно, что струна лопнула, и он засмеялся неисправным инструментом. Митя больше не выдерживает. Вернее, физически-то он, может быть, бессмертный — «тараканья жизнь», он сказал, а тараканы — твари живучие. Но рассудок — рассудок болен. Это рак не мозга, но сознания, с метастазами в виде его анти-теологии. «Пусть отменит…» От Даши Митя бы принял помощь, от Сани — нет. Стыд за то, что он — лис, пробравшийся в курятник, облачается в гордое: «Зря вы. Я бы справился». — Сань, не дергай Костю, — просит Даша, и Санек, бросив что-то в трубку, убирает телефон в карман. Митя одними губами произносит неслышное: «Спасибо», и Даша пожимает плечами, мол, без проблем. — Бля, достали вы меня, — жалуется Саня. — Все равно к врачу частному сходи на всякий случай. А так, э-э, компрессы холодные поделай и обезбол попей… — он достает ментоловую сигарету и затягивается. — Че мне, домой ехать? — Можешь в гости зайти, — отвечает Митя, гладя второй рукой Мушку. — Я суп сделал. Рассольник. — Не, ну на рассольник грех не остаться… Надо Мушку еще помыть. И в ветеринарку с ней сгоняй. — Знаю. Спасибо, — говорит он, а затем обращается к Даше, продолжающей держать холодную банку возле его переносицы: — останешься с ночевкой? В Митином взгляде нет надежды, просьбы и, уж тем более, мольбы — просто вопрос. Даша едва заметно качает головой — у нее уже есть планы на завтра, ее «забронировали». — У меня Соня, — отвечает она. — У тебя Соня, — повторяет за ней Митя.