ее небесное тело

***

Согласно теории тепловой смерти, через триллионы лет Вселенная достигнет состояния абсолютного холода, пустоты и темноты. Не будет термодинамических градиентов, способных поддерживать какие-либо процессы. Останется лишь расширяющееся пространство с разреженными частицами и излучением крайне низкой температуры.

***

В начале ноября Иван Ильич Казарин решает, что пора полноценно приступать к подготовке дипломного спектакля, и основные дисциплины переходят в практическую плоскость. Софья никогда не критиковала его методы работы — в отличие от Левы, который все чаще и чаще возмущался: «Да что он всё, извиняюсь, сиськи-то мнет?». Однако когда Иван Ильич триумфально заявляет, что «Час пробил», Софья не выдерживает и, сидя с коллегами в преподавательской, выдыхает: «Наконец-то…». Такого стихийного, во всех отношениях, года у Софьи не было давно. В мастерской имени Рощина, где Софья вела сценическую речь до ситуации с увольнением Вронского и ее спонтанной заменой, было предсказуемо. Несмотря на то, что театральная сфера — переменчивая и прихотливая, с нестабильным расписанием и ненормированным графиком работы, Рощин отменно держал других в строю и так же хорошо держался сам. При всем уважении Софьи, «человек эпохи» Иван Ильич разнежился на старости лет. Его энергия, некогда направленная на взращивание талантов, теперь объективно уходит на какое-то баловство (опять же, при всем уважении): на бесконечные обеды с продюсерами, «творческие вечера» на даче и вещи, характерные для светского салона, а не театральной мастерской. (Закономерно, что Вронский преподавал сценическую речь именно на его курсе). Только у Ивана Ильича Даша могла провернуть этот финт со «временным отчислением» и таким же скорым возвращением — Рощин бы не простил. Только у Ивана Ильича Никита Степанов мог даже не то, что получить главную роль в «Грозе», а в принципе продолжать обучение в ГИТИСе с учетом его прогулов. Только у Ивана Ильича подготовка к дипломному спектаклю (основной и единственной форме итоговой аттестации у актеров!) могла начаться полноценно в ноябре. Почему Софья не осталась у Рощина? Из чувств благодарности и привязанности к Ивану Ильичу: в конце концов, он посоветовал ее Рощину и, в принципе, уступил ее только по причине того, что в его мастерской место педагога по сценической речи было уже занято. К тому же, на этом курсе Лева вел сценический танец. К тому же, Софья помнила Ивана Ильича взбалмошным и гениальным и возвращалась с надеждой, что увидит перед собой того же человека, которым он был для нее в ее студенческие годы. Поразительно, но процветающая расслабленность в мастерской Казарина будто заставила Софью полюбить свое дело еще сильнее. Кто-то должен был взять ситуацию в свои руки, и она, работая над «Грозой», получила большой опыт и профессиональное удовлетворение. На фоне общего остывания, штормовое присутствие Даши ощущалось с удвоенной силой: она была той, кем должен был заниматься Иван Ильич, она была алмазом, требующим огранки. Опять же. Опять же, при всем уважении, Иван Ильич хотел сделать из Даши очередной полированный камень, лежащий наряду со Степановым. Он, ни секунды не мешкая, собирался отдать ее Шляпникову и Веронике — попытался выгодно ее продать, хотя в такую Дашу Вдовину нужно вцепиться и взращивать. Конечно, съемки в сериале гарантировали ей качественно новый уровень, но Софья была уверена, что Даше это только повредит. Если не брать в расчет личное отношение к Веронике, Софья понимала, что на данном этапе Дашу участие в этом проекте скорее испортит — ей нужно было учиться и концентрироваться на своей работе, а не хватать с неба первые попавшиеся звезды, пусть и яркие. Даше бы точно вскружило голову. Со временем, узнав о Дашиной проблеме с наркотиками, Софья лишь убедилась в том, что отказ от съемок в сериале был правильным решением. Даша тогда только встала на путь выздоровления, а появление на экранах и внезапная слава непременно бы стали триггером. Словом, этот год — стихийный и противоречивый, но в итоге все складывается так, как нужно. Эффект Даши Вдовиной. Ноябрь проходит снежной бурей. Основные дисциплины переходят в практическую плоскость, и теперь Софья с утра до вечера сидит на репетициях вместе с Левой и другими педагогами, работая индивидуально с каждым студентом и наблюдая за картиной в целом. Иван Ильич назначает Софью своей ассистенткой: «Прелестно вы себя показали, когда мы готовились к '‘Грозе’'! Все-то у вас получается! Я вам предлагаю-с карьерный рост. Будете еще и помощницей режиссера. Вы согласны? Ну, говорите, согласны вы? К чему нам человек со стороны, когда вы и так в курсе всех дел!». От участия в новогоднем театральном фестивале приходится отказаться. Несмотря на то, что к преподаванию Софья тяготела больше, чем к режиссуре (ей хотелось раскрывать голоса, а не управлять ими), совмещение этих обязанностей было приятным и увлекательным, хоть и изнурительным. Первая масштабная задача — добиться не только идеального звучания каждого отдельного актера, но и создать из разрозненных тембров красивую полифонию, свести их голоса в единую мощную симфонию. Вторая масштабная задача — придать форму размытым озарениям Ивана Ильича. Он восклицает: «Пусть речи Моцарта золотятся! Они у вас желтые, как цыпленок, а мне нужна золотистость!». Софья переводит с казаринского языка: «Уберите нарочитую улыбку в голосе и добавьте больше головного резонанса. Связывайте слова между собой плавно, без резких атак. Используйте больше легато, говорите на опоре, но с минимальным напряжением в горле. Давайте еще раз, на легком выдохе, как будто слова не произносятся, а рождаются из музыки, которая звучит у вас внутри. Вы Моцарт». Третья масштабная задача — организация процесса, превращающая неразбериху в адекватный рабочий механизм. Ожидаемо, что расписание становится полем битвы, где сталкиваются интересы студентов и педагогов. Иван Ильич вообще наивно полагает, что на сценический танец можно отвести три дня в неделю по полтора часа в день, однако Софья выкраивает для Левы восемь репетиционных часов в неделю, за что он называет ее «великим комбинатором». Четвертая масштабная задача — заставить Дашу, которой «погано в голове», вовлечься в творческий процесс: в «Маленьких трагедиях» она играет Лауру, и это объяснимо («Милый демон»). Даша нормально справляется, учитывая ее состояние, однако Софья знает, что она способна на гораздо большее. Даша выкладывается ровно настолько, чтобы Иван Ильич остался в восторге: Софья оценивает ее работу на «четыре», иногда на «четыре с минусом», но Даша может выступить и на «пять с плюсом». Лаура — практически Дашино «альтер-эго», и Даша бесподобно отыгрывает ее внешнюю оболочку молодой испанской дивы, сверкая и жеманничая, однако не наполняет свою героиню каким-либо содержанием. В начале декабря между ними происходит конфликт. В зале находятся Софья, Аглая Тимофеевна — педагог по вокалу, Марат, преподающий актерское мастерство, и еще несколько студентов, принимающих участие в «Каменном госте». Лева, под наблюдением Ивана Ильича, репетирует танцевальный номер этажом ниже. Слышится игра на рояле, повторение одних и тех же реплик, комментарии коллег («Нет-нет, дорогой, здесь не ля-минор, а си-бемоль»). Работа кипит. Софья, отозвав Дашу в дальний угол зала, ставит два стула у высокой арочной ниши, чтобы поработать с ней наедине, подальше от общего гула. Сегодня Софья оценивает Дашины сценические успехи на «тройку с плюсом». — Нет, — качает головой она, глядя на недовольную Дашу. — Нет. За ее весельем должно что-то стоять. Она у вас пустая, как новогодний шар. Я не вижу в ней никакой трагедии. — В ней есть трагедия. Она поет грустный романс, — возражает Даша. Это неубедительная отговорка, сказанная лишь с той целью, чтобы Софья от нее отстала. Она понимает, что Даша вымоталась, а еще ей лениво заниматься одним и тем же, но на театральном поле они договорились быть профессионалами. — Он не звучит пронзительно. Вы не задумываетесь, о чем поете, — отвечает Софья, и Даша цокает языком. — Это тайный гимн ее одиночеству. Исполняя его для гостей, Лаура обращается к себе. Улыбайтесь, будьте легкой, не показывайте слез, но я должна чувствовать, что там есть боль. Веселье — это маска, а не лицо, и на маске Лауры должны быть трещины. Их нет, потому что вы совсем не задумываетесь над словами. — Софья Павловна, это ваше субъективное мнение. Казарину всего хватает, — говорит Даша спокойно, сводя замечание Софьи к разряду споров о вкусах. На деле же Даша банально умывает руки, и Софью выводит это из себя. — Мое субъективное мнение? Оно вас не слишком интересует, Даша? — спрашивает она прохладно, но не холодно, и Даша отводит взгляд. — Интересует. — Романс был подобран специально под вас. Вы можете исполнить его так, чтобы я заплакала. Да что там заплакала, вы можете исполнить его так, чтобы я зарыдала… А мне скучно. Я слушаю ваш красивый голос, и мне скучно. Вы кокетничаете на сцене, и мне утомительно. — Я не могу, — говорит Даша тихо. — Не могу, не хочу думать, не могу. Если я начну задумываться, то рыдать буду я, а не вы. Я не буду погружаться в ее психологию. Это какое-то издевательство надо мной. «Гори, гори, моя звезда»? Серьезно?

Звезда надежды благодатная, Звезда любви волшебных дней, Ты будешь вечно незакатная В душе тоскующей моей. Твоих лучей небесной силою Вся жизнь моя озарена. Умру ли я  —  ты над могилою Гори, гори, моя звезда.

У Софьи сжимается сердце, потому что, выполняя свои прямые обязанности, она совершает насилие над Дашей. Над Дашей, для которой «отношения: официально» становятся «официальными отношениями». Субботы забирает институт, они обращаются друг к другу на «вы» намного, намного чаще, чем на «ты», а когда они проводят время вместе, Софья постоянно отвлекается на то, чтобы ответить на очередное сообщение от светооператора, коллеги или Ивана Ильича. Проблема в том, что она любит свою неблагодарную профессию, как одержимая. — Не погружаться в ее психологию не выйдет. И все-таки… Расскажите мне про работу с технической копией по Станиславскому. — …Актер работает не с самими эмоциями, а с их внешними знаками. Найденная форма должна быть надежной и воспроизводимой от спектакля к спектаклю, независимо от настроения актера, — выдавливает из себя Даша, и Софья кивает. — Это один из вариантов, который я могу вам предложить. Вы не будете фокусироваться на негативных мыслях и сосредоточитесь на конкретных физических шагах — обойти стул, сделать вдох и прочее. Это безопасно и продуктивно… А теперь расскажите мне про ваш любимый метод Ли Страсберга. Даша стискивает зубы. — Актер должен переживать эмоции на сцене каждый раз заново. Он вызывает в себе нужные чувства, обращаясь к собственному прошлому опыту. — Да, точно. Вы можете прикоснуться к тому, что вас гложет, но не окунаться в это целиком. Берете ровно одну каплю боли и превращаете ее в реплику. Вы не остаетесь с ней наедине, а передаете ее Лауре. Вы получите власть над тем, что сейчас имеет власть над вами. Это тоже продуктивно, хоть и более болезненно, чем первый вариант, — произносит Софья с научной убежденностью. — Ваши чувства могут стать топливом для гениального исполнения. И по Станиславскому вы тоже можете сыграть гениально. — В вас есть что-то садистское, — Даша резко встает со стула, и кончики ее губ дрожат в улыбке на грани плача. — Я чувствую себя отвратительно, а вы меня истязаете во имя искусства или чего-то там, когда остальные всем довольны, — продолжает она вполголоса: — приносите меня в жертву театру, пытаетесь придать форму моей боли. Вам скучно и утомительно наблюдать за тем максимумом, который я могу себе позволить в этом состоянии. Вы хотите заплакать от катарсиса, а я — от настоящей, очень неэстетичной истерики. Софья медленно поднимается со своего места. Воздух в зале становится густым и тяжелым, словно перед грозой. — Во мне нет ничего садистского. Я не ломаю вас для того, чтобы сломать, и даже теоретически не могу «придать форму вашей боли», потому что вы не даете ей выхода. Вы закупорили ее в себе, и она вас отравляет. Но когда вы выразите свою боль, Даша, я буду плакать вместе с вами, — отвечает Софья приглушенно, но твердо. — Соня, а что я, по-твоему, сейчас делаю? — Даша издает нечто среднее между всхлипом и смешком. — Или мне только на сцене можно ее выражать? Эти слова, резкие и обнажающие, в совокупности с запретным в стенах университета обращением, повисают в атмосфере, вползают в театральный шум и звуковую дисгармонию — на заднем фоне все еще играет рояль, и до них доносится фальшивое пение. Софья очень хочет обнять Дашу, поцеловать ее в дрожащие губы, ощутить под пальцами знакомую линию плеча, но она не двигается с места, чувствуя на себе сотни невидимых глаз. — Нет, не только на сцене… Но только так я могу помочь вам здесь. — Мне не нужна помощь. Просто, пожалуйста, не добивайте меня. И все. Это маленькая человеческая мольба — «Не добивайте». Не пытайтесь вытащить, не направляйте, не требуйте — просто дайте отдышаться. Просто позвольте быть. «Софья Павловна, вы не подойдете?» — кричит Марат из другого конца зала, и Софья бросает растерянное: «Да, сейчас», а затем снова поворачивается к Даше, обнимающей себя за плечи. Ее пальцы впиваются в собственное тело до побелевших костяшек. — Можете быть свободны до конца сегодняшнего дня, если хотите. Можете остаться здесь, и я не буду цепляться, — говорит Софья мягче, чем до этого, и Даша издает еще один полувсхлип-полусмешок. — Если я останусь, вы будете смотреть на меня, как на незавершенную работу, — в ее тоне нет упрека — лишь ужасная кислая горечь. — Я буду произносить свои реплики, и вы будете молчать, но я буду знать, что вы в этот момент мысленно поправляете мое дыхание и выверяете паузы, — Софья даже не может возразить. — Я правда сейчас на пределе своих возможностей. Я трачу много сил лишь на то, чтобы сходить на кухню за водой, а тут я… Не знаю. Вылезаю вон из кожи, и этого все равно недостаточно. Вечный черновик. Вечный набросок. — Я… — начинает Софья, но ее прерывает крик Марата. — Софья Павловна, тут срочно! — Тут срочнее, Марат Сергеевич! — отвечает она громко, после чего возвращается к Даше и говорит совсем тихо и торопливо, краснея с каждой новой отстроенной фразой: — извини. Извини, мне нет никаких оправданий. Я хроническая перфекционистка. Но вы, Даша, не черновик, а оригинал в единственном экземпляре. И не вечный набросок, а картина, которую можно писать годами… Даже не годами, а всю жизнь. Просто потому что хочется возвращаться к ней снова и снова, добавлять краски, корректировать, чтобы диалог между художником и холстом никогда не заканчивался. Извините, что я дотошная, нетерпеливая и не даю краске высохнуть. Дело не в том, что вы — всегда неудачная. Наоборот, вы самая лучшая, и я люблю с вами работать. Сначала Дашино лицо приобретает изумленное выражение: ее губы приоткрываются, и взгляд становится открытым, будто ее сознание потянулось к словам Софьи. Но затем оно застывает воском, и в ее глазах появляется пугающая опустошенность, какое-то траурное понимание. — Я все-таки человек, — говорит Даша так тихо, что шепот тонет в общем гвалте, и Софья скорее читает это по губам, чем слышит напрямую. Следующие предложения Даша произносит громче. — Холсты не умеют чувствовать и не должны этого делать. А там, где есть диалог между картиной и художником, нет места для общения между двумя людьми. До встречи, Софья Павловна, — прощается Даша и уходит.

***

Даша сидит на ступенях при входе в ГИТИС. Дневное декабрьское небо — такое безоблачное и прозрачное, что кажется беспощадным в своей чистоте. Пушистые хлопья снега падают на Дашину белую шубу, и целый мир, включая Дашу, ощущается белым. Его стерильность режет глаза. Белый — это не отсутствие цвета, а сумма всех цветов спектра, их предельная сингулярность, где оттенки сливаются в ослепительную пустоту. Даша не плачет. Это не покой, а та же белая эмоциональная сингулярность. Даша замерзла — внутри все такое же снежное и ледяное. Теория тепловой смерти предсказывала, что через триллионы лет Вселенная станет холодной и пустой, и звезды погаснут, и черные дыры испарятся. Триллионы лет пронеслись за несколько месяцев, и Вселенная вымерла в декабре. В далеком августе Даша сказала Соне: «…если я вернусь, я не рассчитываю на поблажки. Можете жестить со мной, как никогда прежде». Она не знала, каково это на самом деле: когда ее стараниями недовольна не недосягаемая Софья Павловна Вербицкая, а Соня, которая еще недавно подарила ей огромный, космический букет из синих орхидей, которая беззащитно таяла в ее руках и которая была с ней самой нежной и заботливой на свете. Соня видела, как полубезумная Даша очнулась посреди ночи от кровавого кошмара, как долго не могла прийти в себя, как так и не смогла заснуть после этого, и поэтому Соня не спала вместе с ней. И эта же самая Соня говорит ей: «мне скучно» и «мне утомительно», глядя на то, как Даша ломает себя на сцене. Но дело не только в этом. Даша бы ничего не сказала, если бы Сони в ее жизни было больше, чем Софьи Павловны, но пропорции нарушились.

Погасите окно, алых штор дешевизну,

из двух разных светил выбирайте одно.

Чтоб в саду рассвели гефсиманские дикие вишни,

погасите окно.

Мы окно погасили, дали Цезарю цезарево.

Но сквозь тысячи лет — это было давно! —

пробивается свет, что с тобой мы зарезали.

Погасите звезду — мне не видно окно.

Даша искренне порадовалась за Соню, узнав, что Казарин сделал ее помощницей режиссера. Нагромождение обязанностей заставило ее не погаснуть, а, наоборот, засветиться. Соня была неподражаема: то, что она знала заскоки и особенности студентов как педагог, позволило ей качественно повысить процесс подготовки к спектаклю (Степанов репетировал днем, потому что по утрам он был сонный и вялый, а к вечеру его внимание окончательно рассеивалось; во время многочасовых блоков подготовки Соня выделила ровно пять минут на перекур, чтобы актеры не были раздраженными и с ними было проще работать). Дашу будоражил деловой вид Софьи Павловны, которая разговаривала по телефону с художником по свету, отрывалась от звонка, чтобы дать команды ассистенту по реквизиту, а затем продолжала диалог, не теряя нити. Но Сони катастрофически не хватало. Даша не предъявляла ей претензий, что их проведенное время вместе не вписывается в несуществующий регламент официальных отношений, и смирялась с тем, что Соня принадлежит ГИТИСу. Но затем в голове появилась жалящая мысль: а почему Соня согласилась взять на себя еще больше нагрузки? Подготовка к дипломному спектаклю — и так большая нагрузка для педагога по сценической речи, но Соня, помимо этого, стала правой рукой Казарина. Она стала правой рукой Казарина при том, что у нее появилась Даша. Соня сделала свой выбор, и выбор был явно не в пользу их отношений. И теперь Соня пытается подчинить Дашу этой профессиональной системе. Софья Павловна говорит: «Наоборот, вы самая лучшая, и я люблю с вами работать», хотя было бы в разы приятнее услышать от Сонечки: «Ты самая лучшая, и я тебя люблю». Соня, вероятно, даже не видит между ними разницы. Для нее «я люблю с вами работать» — это, наверное, высшая форма признания, поскольку именно работа всегда являлась для нее самой истинной и верной любовью. «Вы — картина, которую можно писать всю жизнь» вместо «я хочу с тобой состариться». Даша сидит на ступенях при входе в ГИТИС, и все внутри белое-белое-белое, как холст. Она еще немного здесь побудет и вернется обратно — туда, где есть Софья Павловна, но нет Сонечки. Сейчас, еще минуту, и Даша снова начнет движение, вытащит из себя боль по Ли Страсбергу, заведется механической игрушкой по Станиславскому, и Софья Павловна будет дирижировать ее болью и ее действиями. Даша отходчивая, чего ей на Соню обижаться? Актриса — не человек, а инструмент, да и работа — надежнее, чем бывшая наркозависимая с «личностными особенностями», которые психиатры окрестили «биполярным расстройством». Даша слышит, как за спиной открывается дверь и стучат каблуки. — Не сиди на холодном, пожалуйста, — просит Соня, стаскивая с себя красивое серое пальто, и кладет его на ступени, оставаясь в белой (как много белого, как много белого) рубашке. Даша шмыгает носом, слушается и пересаживается — Соня приземляется рядом с ней, и они соприкасаются плечами. Вот же чокнутая, наверняка заболеет, а без нее в ГИТИСе не справятся. Значит, Даша позволит себе побыть на улице еще одну минуту, чтобы Соня успела что-то сказать, а потом они вернутся в институт вдвоем. — Я иногда настолько умственно неполноценная, что фонвизинский Митрофанушка по сравнению со мной — отец мысли, — говорит Соня совершенно серьезно, скрещивая руки на груди от холода. — Мне даже страшно от себя становится. — Это неправда, — улыбается Даша. — Это правда. Я просто идиотка. Меня временами заносит, и я хочу, чтобы в такие моменты ты отчитывала меня, — у Сони такой виноватый тон, что Даша прощает ей не только уже совершенные ошибки, но и каждую будущую. — Конечно, ты человек. Более того, ты замечательный человек. Мне нравится с тобой работать, потому что ты блестящая актриса, а гении — это большая редкость. И все-таки они есть. А другой такой Даши не существует… Разве что в других вселенных, но я в это не верю. Соня смотрит перед собой, на заснеженный двор. На ее щеках — румянец от мороза, она дрожит от холода, и на ее светлые, собранные в хвост волосы падают снежинки. Почему-то сейчас она кажется Даше младше своих лет — если честно, Соня выглядит, как девочка-подросток, провалившая важный экзамен. Уверенная Софья Павловна, раздающая поручения, превращается в Сонечку, которая избегает зрительного контакта и говорит, что ее нужно иногда отчитывать. А еще она называет Дашу «замечательным человеком», чего до нее не делал никто. Больно. — Тебе бы понравилось, если бы я сказала, что я без ума от тебя в каждой из возможных реальностей, — продолжает Сонечка, все так же не поворачиваясь к Даше лицом. — …но я без ума от каждой возможной версии тебя в этой единственной реальности. Даша чувствует, как от этих слов лед внутри трескается, и сердце трескается вместе с ним, и белый заливается красным. Красный — это цвет Сониных скул, Дашиного замерзшего носа, венозной крови, хлынувшей из груди, и любви, которая долготерпит и милосердствует, все покрывает, всему верит, всего надеется и все переносит. Даша не знает, эта влага на ее щеках — растаявшие снежинки или слезы? — …Скажи что-нибудь, а то я в шаге от того, чтобы сбежать в монастырь и принять пожизненный обет молчания, — говорит Сонечка неловко. — Не понимаю, как тебе так легко даются откровенности. — Я такие вещи с тобой делала, что тебя уже не пустят в монастырь, — отвечает Даша сипло, скрывая за шуткой застрявший в горле плач. Соня смеется, закрывая глаза ладонью. — Давай возвращаться, а то ты сляжешь от простуды. — Поехали домой. Посмотрим твою чудовищную «Битву экстрасенсов», если хочешь. Мне не дает покоя, за кого ты можешь там болеть, — неожиданно предлагает Соня, вставая со своего места. — А работа? — удивленно спрашивает Даша, тоже поднимаясь. Она подбирает Сонино пальто и отряхивает его, передавая. — Я предупредила Ивана Ильича, что беру отгул до конца сегодняшнего дня по неотложным личным обстоятельствам. — Без уточнений? — улыбается Даша. — С уточнением. Надо было удовлетворить его любопытство и привести какой-то веский аргумент, — отвечает Соня безмятежно, надевая пальто. Даша недоверчиво щурится. — Да? И что ты ему сказала? Соня, которая все еще выглядит, как подросток, пожимает плечами. — Я сказала, что сегодня трагически скончался мой верный пес Шарик. Иван Ильич поверил. Дашин живой смех разносится по мертвому декабрьскому двору.

***

Один из многочисленных плюсов Сони — это то, что она умеет признавать свои упущения и проводит работу над ошибками. Она продолжает быть для Даши преимущественно «Софьей Павловной», но, по крайней мере, в расписании появляется больше Сони. Так, она выдвигает для окружающих больше правил и систематизирует процесс еще сильнее: например, после восьми вечера связаться с ней можно исключительно через почту, в крайнем случае — через сообщения (никаких звонков); помечает стикерами дела в блокноте (задачи от Казарина — красные, с ними разбираться в первую очередь; вопросы по текущим сценам — желтые; перспективные идеи и просьбы «на подумать» — зеленые, они ждут своего специально отведенного времени в пятницу). Марат Сергеевич полностью отвечает за все внутренние конфликты между студентами, Лев Александрович — частично за все, что связано со внешними подрядчиками: Соня признается, что порой его «брутальная прямота» срабатывает эффективнее, чем ее дипломатичные попытки договориться, поэтому она ставит Льва Александровича в копию во всех подобных письмах. Соня, на самом деле, проводит целую операцию по декомпрессии своего графика, и Даша не знает всех подробностей, но видит результат. А еще, когда они смотрят «Ганнибала» на Сонином «Макбуке», Соня на минуту отвлекается для того, чтобы проверить календарь, и на глаза Даше попадаются загадочные события «Д.», разбросанные в разных местах: «Д. 15 мин.», «Д. (кофе)», «Д. (вечер)», и каждое полное воскресенье, выделенное под «Д.». Даша, разумеется, не оставляет это без внимания: «'‘Д.’' — это время для депрессии?». Соня невозмутимо отвечает: «Нет. Это для доминирования». Грандиозных разногласий между ними больше не возникало: иногда Даша действовала за гранью своих театральных возможностей, и Соня комментировала: «Хорошо… Можно еще попробовать… (далее шла мягкая придирка)». Когда Даша читала «посредственно» (по субъективному мнению Сони), а Даша была готова сдохнуть от переутомления и, честно, выжимала из себя все, Соня предлагала: «Исполните так плохо, как только вы можете. Провалитесь с треском». Даша «проваливалась», и ей это нравилось: она коверкала слова, нарочно «глотала окончания» и переигрывала, позволяя себе быть худшей на свете актрисой под внимательным взглядом Сони. Затем Соня просила прочитать Дашу так, как было до этого, и выносила с полуулыбкой: «Ну, на контрасте звучит действительно гениально. Отстаю от вас, Даша». В общем, грандиозных разногласий между ними больше не возникало — только мелкие споры. У Даши даже появился самый любимый из них: как-то она сказала Соне, что у нее ну очень надменное лицо («Как у кошки, которую подзываешь, потому что хочешь накормить, а она на тебя смотрит, как на кретина, и не двигается с места»). Соня оскорбилась: Даша уже успела выяснить, что ее чрезвычайно возмущает, когда кто-то (Даша) намекает на ее высокомерие. «Оно просто спокойное. Или мне нужно ходить с перманентной улыбкой до ушей, чтобы у тебя не складывалось такое впечатление?». Даша провела крохотный эксперимент: сфотографировала Соню исподтишка на одной из репетиций, подошла к ней и Льву Александровичу и спросила у него «в рамках социального опроса», как можно охарактеризовать Сонино выражение лица — как «надменное» или как «спокойное». Лев Александрович бегло посмотрел на фотографию, затем перевел взгляд на настоящую Соню: «Вдовина, ты могла не документировать. У меня этот портрет в чертоги разума вшит. Я бы этот прелестный вид охарактеризовал как '‘Андерсен, не говори вслух, ты понижаешь IQ всей улицы’'». Спор был выигран. В середине декабря случается нечто, о чем Даша не рассказывает Соне, чтобы не расстраивать и не тревожить ее лишний раз. Это никакая не катастрофа — лишь еще одно доказательство того, что ни черта этот мир не прекрасен. Даша молча давится произошедшим, потому что оно вписывается в ту реальность, которой она принадлежала, но марать им Соню — последнее, что она могла бы сделать. В коротком перерыве между репетициями Даша, пристроившись на подоконнике в коридоре третьего этажа, сидит в компании нескольких одногруппников. Она совершенно не следит за тем, что они обсуждают — наверняка какие-то сущие мелочи типа Невероятных Приключений Степанова, слухи про то, кто с кем встречается, или банально жалуются на усталость. Гораздо сильнее Дашу интересует текущая переписка с Соней (Нина Эдуардовна просила спросить у Даши, как она относится к вязаным шарфам). — Ты с Вербицкой, что ли, переписываешься? — спрашивает Никита удивленно, невежливо заглядывая в телефон Даши, и она мгновенно гасит экран. Вряд ли он успел прочитать сообщения — скорее всего, обратил внимание на аватарку и имя контакта. Хорошо, что Даша никак не переименовала Соню (как раз на случай, если какой-нибудь урод случайно поймает их на переписке). — В реальной жизни не хватает с ней взаимодействий? — Вы общаетесь? — подключается Леша, и Даша закусывает нижнюю губу, чтобы не взорваться. Если она начнет слишком активно защищаться, это будет выглядеть подозрительно. Старая Даша гордилась бы тем, что переписывается с педагогами. — Немного, — расплывчато отвечает Даша, и это похоже на легкое кокетство. Она делает паузу, будто обдумывая, стоит ли делиться, и добавляет с нарочитой небрежностью: — так, болтаем на тему казаринских шизо-инсайтов… Дорогие друзья, кстати, почему вас ебет, с кем я общаюсь? Можно без сталкерства? — Дашуль, это тебе со сталкерством пора завязывать. Я помню твою идею с выступлением для Вербицкой и футболками, — Никита заговорщически улыбается, словно он понимает хоть что-то. — Переспать с ней хочешь? Экспериментов не хватает? Внутри Даши поднимается не злость, а физическая тошнота из-за того, что ебучий Степанов превращает нечто настолько хрупкое, светлое и важное для нее в какой-то сгусток грязи. Даша чувствует, что предает Соню-Сонечку-Софью Павловну уже тем, что вынуждена слушать это. Если бы Даша могла, она бы не то, что вызвала Степанова на дуэль в лучших традициях XIX века — она бы выстрелила в него со спины. Не из трусости, а из эстетического отвращения, лишь бы только не видеть его смазливой кокаиновой физиономии. Чтобы он упал, не успев обернуться. Чтобы пустота его ничтожной жизни сменилась пустотой жалкой смерти. — Меня как-то больше привлекают те, кто похож на тебя, — парирует Даша легко, и Никита расцветает. — Мама твоя, например. Хотя жаль, что она не воспитала тебя достаточно хорошо для того, чтобы ты не совал свой нос в мои переписки, — она говорит это с выражением сладкой ядовитости, которое в совершенстве отточила за все эти годы. Соня бы от этого тарантиновского диалога словила инфаркт. Степанов закатывает глаза, не принимая оскорбление близко к сердцу, потому что вместо сердца у него — ебучий пакет с анашой. — Ничего тебе не светит. Вербицкая с Бородинским трахается, — продолжает Степанов. — Ну, ты ее подружка, должна знать. Ее буквально парализует от сумасшедшей, наглой уверенности Степанова, с которой он выдает свои скабрезные фантазии за непреложную истину. Вселенная, пошли Даше терпения, пожалуйста, пошли Даше терпения, чтобы она не впечатала его кучерявую голову в стену. Самое гадкое — то, что Даша думала точно так же, как и он. — По-моему, он бабник. Мне кажется, у них открытые отношения. Ну, либо он ей изменяет, — подает голос Леша. Сука, как же они все ее достали. За Льва Александровича, на самом деле, тоже обидно, но все-таки это не воспринимается так оскорбительно, как в случае с Соней. Лев Александрович хотя бы нарочно создает себе образ ловеласа — манерой общения, привычкой держаться с женщинами, в целом, тем, как он выглядит. Соня же максимально не приветствовала всякое вторжение в частную жизнь, и у нее было ее право на приватность. Соня — интровертка, оберегающая свое личное пространство, а эти сукины дети ломятся к ней в спальню и топчутся грязными ботинками в коридоре ее квартиры. — Ваша одержимость чужими постелями демонстрирует абсолютную пустоту в вашей. Ребята, честное слово, сделайте хотя бы вид, что вы кому-то интересны. Детский, блять, сад. Телефон в кармане Даши вибрирует от нового входящего сообщения, и Никита мерзенько улыбается, зная, от кого оно. — Проверь, Дашуль, вдруг интимка. Как же ей противно, как же ей, блять, невыносимо противно. Сколько можно сводить все к сексу, в какой же ублюдской реальности существует Степанов, почему он вообще делит одну Вселенную с Сонечкой? Да не может же такого быть, не могут они находиться в одной плоскости, это какая-то фундаментальная ошибка мироздания. И ведь даже никак не выразишь свой праведный гнев, потому что поганая старая Даша была бы польщена такими догадками о своей личной жизни. Она бы этот миф радостно подпитывала, танцевала бы в лучах гнусной славы. Даша оказалась в клетке, которую построила своими же руками. Это она вылепила из себя ходячий повод для обсуждения, достояние общественности, а теперь ей, видите ли, неприятно. И куда подевалась эта жажда быть замеченной любой ценой? Нет, про себя такое еще можно послушать — может быть, в «хорошем эпизоде» Даша бы насладилась слухами о себе, но про Соню — нельзя, нельзя, нельзя. Сука, я вам запрещаю, соблюдайте дистанцию, куда вы к ней своими замызганными лапищами? Да как Степанов смеет богохульствовать? Да что же это за реальность такая? Да какая же из Даши любящая девушка, если она не может защитить Соню? — Желаю выбраться из пубертата, — Даша соскакивает с подоконника. — Границы понимать надо, котик, а то я могу счесть это за харассмент. Даша больше не может вымучивать из себя ту, прежнюю Бурю — ей нужно экономить силы для того, чтобы быть Бурей на сцене, в лице Лауры. Даша уходит, а потому не видит, как Степанов запускает ладонь в свои кудрявые волосы и, с трудом скрывая ревность, произносит: — Вообще, зная Дашу, я бы не удивился, если бы она Вербицкую в конце концов трахнула. Она какая-то странная в последнее время, вы не заметили? Леша пожимает плечами: — Даша всегда странная, в этом, типа, ее фишка. — Да подождите, что за глупости, мы об одной и той же Софье Павловне говорим?.. Она точно встречается со Львом Александровичем, — возражает Барашкова, и Степанов вздыхает. — Я хер знает, что эта Вербицкая из себя представляет, но я знаю Дашу. Что-то тут не сходится.

***

После Дашиного пребывания в рехабе семейные ужины становятся еще более стерильными. Белый — это не отсутствие цвета, а сумма всех цветов спектра, их предельная сингулярность, где оттенки сливаются в ослепительную пустоту. Теперь дома у родителей Даша не различает ничего, кроме белого: картинно-карантинная улыбка Марии Андреевны, тарелки из тончайшего костяного фарфора с платиновой каймой, шелковая скатерть, стены, даже еда (здоровое питание? скорее, лечебный стол номер 12) — безвкусная паровая дорадо с прозрачными ломтиками лимона, цветная (какого черта она цветная?) капуста с соусом бе-шамель, куриное суфле, картофельное пюре. Даша бы не удивилась, если бы за ужином родители пили не чай и кофе, а обезжиренное молоко. Сергей Владимирович задает свое коронное: «Как дела в институте?», Даша отвечает своим коронным: «Нормально», и на этом по сценарию их диалог подходит к концу. Фраза «Как дела в институте?» не подразумевает интереса к Казарину, «Маленьким трагедиям», Дашиным одногруппникам и педагогам. Это было закодированное послание: «Я выполняю свой отцовский долг, прием. Подтверди, что сообщение было принято». Даша подтверждает — ее часть сделки была соблюдена. Отец кивает и принимается нарезать рыбу. Мария Андреевна задает свое коронное: «Как поживает Митя?». Ей, в отличие от Сергея Владимировича, действительно не все равно на то, что с ним происходит, но Дашина часть сделки все еще заключается в том, чтобы подтвердить, что все нормально, даже если это не так. «У него все неплохо. Он подобрал с улицы кошку», — делится Даша самой адекватной частью его истории. Мария Андреевна подхватывает эту тему и начинает сыпать вопросами: «Как здорово! Как назвал? Сколько ей лет? У него уже был опыт содержания питомцев?». Затем пускается в описание позитивного влияния животных на ментальное здоровье (Мария Андреевна — аллергик, и у Даши в детстве не было даже хомяка, только дорогие интерактивные игрушки) и горячо хвалит развивающееся в России волонтерство (Мария Андреевна брезгует прикасаться к бездомным животным). Даша изредка поддакивает и вставляет односложные комментарии, чтобы создать белый шум. Когда Мария Андреевна исчерпывает свой запас отведенных реплик, хотя они еще даже не приступили к десерту (ха-ха, белый бенто-торт), Даша решает взять ситуацию в свои руки. — Мы с Соней пойдем на выставку фотографий от Музея МХАТ в пятницу. Она посвящена биографии вещей Станиславского и Немировича-Данченко. В сентябре Даша рассказала родителям о том, что дружит с Софьей Павловной: отец их отношения прохладно одобрил (хорошая, приличная связь, не угрожающая репутации их семьи), мама — засветилась от радости, потому что, во-первых, поддерживать тесные контакты с педагогами — это круто, а во-вторых, это идеально вписывалось в ее счастливую картинку мира, где Даша окружает себя стабильными, зрелыми и умными людьми, которые приведут ее к исцелению и саморазвитию. — Это замечательно, солнышко! Очень необычно. Ты не хочешь позвать ее к нам в гости? Я бы с удовольствием познакомилась с ней поближе, а то ты постоянно ее упоминаешь, и мне интересно. Господи, нет, нет, нет, эти вселенные ни в коем случае не должны пересекаться. Это будет глупо, неловко, неправильно — никакого знакомства с родителями, особенно под соусом «это моя подруга Соня». Даша не знает, как Соня пережила тот вечер с Ниной Эдуардовной и Павлом Аркадьевичем, но Даша ни за что не подвергнет себя этой пытке. Она не сомневается в том, что Соня произвела бы на родителей отличное впечатление, а мама бы в нее вообще платонически влюбилась, но нет, Даша на это не пойдет. Сергей Владимирович будет мысленно составлять на Соню досье — она будет делать то же самое, оставляя невидимые пометки в воображаемом блокноте. Мария Андреевна будет задавать миллион вопросов, и Соня даст ей миллион ответов. Они будут обсуждать правильную версию Даши, нося в голове тот факт, что Даша — чертова аномалия, и все будет фальшиво и идеально, потому что здесь не получится иначе. Какая тошнотворная концентрация белого, складывающаяся из неозвученного, но существующего. У Даши вытекут глаза. Но самое пугающее — Соня узнает, чью фамилию носит Даша, увидит, кто такие Вдовины, как они живут, что они едят, как они общаются. Тогда Даше придется подготовиться и заранее предупредить родителей, чтобы они убрали со стола это смехотворное количество столовых приборов, не переусердствовали с количеством блюд на столе, спрятали подальше хрустальные конфетницы, начищенные до неестественного блеска, и заменили их вазой с яблоками, с простыми зелеными яблоками. Нет, так не пойдет, надо будет вынести из этой квартиры всё — чего только стоят эти тупые фотографии, сделанные профессиональным фотографом, как будто, блять, Вдовины рекламируют ебучее «Чудо». Но ведь если Даша предпримет попытку сделать их «нормальную семью» чуть более «нормальной», это будет притворство в притворстве. Что это? Двойной блеф? Тройной блеф? Да нет, это же что получается, у Сони в голове сложатся какие-то пазлы, она сделает выводы, что-то поймет — неважно, что именно, но ведь что-то же она поймет. Если Соне понравятся Дашины родители, Даше станет неприятно (нет, вы не подумайте, мама у нее отличная, но их жизнь — это плохой театр. Соня слишком умная для того, чтобы на него покупаться). Если Соня после встречи со Вдовиными испытает к Даше жалость (а с какой это стати, у нее же эталонная семья), Даша сойдет с ума. С какой стороны ни взгляни, все какая-то лажа. А если Соня решит, что Дашу недолюбили? А если Соня решит, что Дашу перелюбили? Тут же любой вердикт, который она вынесет, будет не тем, и любая разгадка окажется не той, потому что правды нет. — Она очень занятой человек, мам, — отвечает Даша, а затем не удерживается от колкости: — гиперответственный эпилептоид с проблесками обсессивно-компульсивного расстройства. Ей бы сначала побыть в потоке и синхронизироваться с луной. Ну, сама понимаешь, как оно бывает. Мария Андреевна вздыхает и переводит тему, начиная обсуждение недавно просмотренного сериала. Это так по-подростковому — бунтовать против «выхоленности». Не хватает только закинуть ноги на стол. Маме можно было бы и подыграть, но Даша так устала от этого. Сергей Владимирович в любом случае будет Дашей недоволен. Он, конечно, никогда не высказывал своего разочарования вслух — молча отстранился — но Даша знает, что с его точки зрения она проебалась по всем фронтам. Он не питал особой нежности к детям, но, будь у него выбор, он бы хотел, чтобы у него был сын, а не дочь. Не из сентиментальных соображений, а из прагматичных — с сыном можно было бы построить охуительную династию! Ладно, не срослось, но дочь могла бы пойти по его стопам и стать управляющим партнером в его инвестиционном фонде, или, на худой конец, юристом, чтобы отжимать активы у конкурентов, но вместо этого Даша выбрала путь творческий. До ее поступления в театральный Сергей Владимирович пытался внушить Даше интерес к корпоративным финансам (звучит пиздец как занимательно, она еле сдержалась), водя ее с собой на закрытые встречи, где пахло дорогим парфюмом и страхом, и пытался объяснить ей красоту многоуровневой схемы вывода активов. Сука, и тут не подфартило: Даша — избалованная, капризная девчонка, поэтому пошла в театральный. Нет, не сдаемся, не все потеряно! Его дочь — вроде как ничего, перспективная актриса, дай Бог, станет известной и ему не придется до конца жизни компенсировать ее жалкие гонорары. В случае чего, Сергей Владимирович воспользуется своими связями и пропихнет Дашу в свет, если та перестанет кочевряжиться и строить из себя сильную и независимую (даже смешно, она ни дня своей жизни не работала). Да бля-я-ять, какое биполярное расстройство? Ну, вообще, делает смысл, так сказать, по Даше видно, что она с ебанцой — то кричит и бьется в истерике, то сутками лежит, уставившись в потолок. Как с такой вообще хоть какие-то дела вести? Хорошо, пусть таблеточки попьет, на терапию сходит, «и тебя вылечат», как говорилось в одном советском фильме. Да бля-я-ять, еще и наркоманка. Все, приплыли, вот это — реально позор. Заберите все мои деньги, запихните ее в самой крутой частный рехаб, лишь бы подальше от Москвы и побольше конфиденциальности. Даша без всякого аппетита ест кусок своего белого бенто-торта, размышляя о том, когда у родителей закончится терпение. Зачем ей это надо — она не знает. Отец от нее устал с момента ее рождения; мама с Дашей смиряется, потому что любит, хотя, справедливости ради, Даша очень долгое время была для нее глобально идеальной (девочка с обложки, ни дать ни взять). Интересно, Сергей Владимирович отречется от нее, если она вот прямо сейчас сделает объявление и признается, что состоит в отношениях с женщиной? Нет, не отречется — он не из тех, кто устраивает сцены. Он лишь окончательно перестанет ее видеть, и в его внутренней бухгалтерии Даша перейдет в графу «безнадежных активов». Он не лишит Дашу денег, но мысленно лишит себя дочери. И пусть. И пусть! Да к черту этот белый! Тошнит, блять, тошнит от всего! Даша перебивает Марию Андреевну. — Ой, подожди, чуть не забыла, — говорит она так, словно только что вспомнила важный пустяк. — Этот Новый год я буду встречать не с вами, а со своей, ну, не побоюсь этого слова, любовью! Отец застывает с десертной вилкой в руке, а на красивом мамином лице появляется доброе, детское удивление. Сейчас будет весело.