ее небесное тело

***

Затменная переменная звезда Алголь также носит название «Звезда Дьявола». Она получила свое название из-за своего загадочного и периодического изменения яркости, которое в древности было необъяснимым и часто ассоциировалось с демоническими силами.

***

Это не каминг-аут: Дашин флаг — не радужный, а пиратский. Ей не нужны родительское принятие и одобрение, потому что проект «Даша Вдовина» уже забракован и списан в утиль. Пускай отец лишь подтвердит этот вердикт, пускай бедная богатая мама попытается превозмочь и это, восстанавливая разрушенные декорации. А если Мария Андреевна не сможет, то, может быть, наконец выдохнет: есть что-то, что никогда не получится исправить — например, Дашина диверсионная сущность. Сергей Владимирович, со своими несбыточными мечтами о династии, жаждал монархии, и Даша преподнесет ему чистейшую анархию с элементами романтики. Поднимая тему нежелательных для родителей отношений, Даша испытывает то же самое злостно клокочущее веселье, как когда она срывала для Сони сирень на детской площадке.

Пусть Хаос хохочет и пляшет во мне, Тот хохот пророчит звезду в вышине. Кто любит стремительность пенной волны, Тот может увидеть жемчужные сны.

Кто в сердце лелеет восторг и беду, Тот новую выбросит Миру звезду. Кто любит разорванность пляшущих вод, Тот знает, как Хаос красиво поет.

— Я так за тебя рада, милая! — восклицает мама. Отец молча отправляет кусок своего торта в рот, ожидая продолжения. — Как его зовут? Сколько ему лет? Это забавно. Мария Андреевна задает практически те же самые вопросы, которые ранее относились к появлению кошки у Мити. — М-м, этот человек старше меня. У нас девятилетняя разница в возрасте. Даша не окатит их «шокирующей новостью» сразу же. Она будет подбрасывать детали и наблюдать за тем, как медленно растворяется ее образ в глазах отца, как Дашино существование стирается из его сознания, как Даша, прежде носившая в его разуме негативное значение, превращается в ноль — это не «повышение», а финальное обесценивание. Не «плохо» и уж тем более не «хорошо» — просто «ничто». Даша будет наблюдать за тем, как подбор «правильных» слов будет даваться маме все тяжелее и тяжелее до тех пор, пока ее запас «подбадривающих фраз» не иссякнет и она не замолчит. — Девять лет? — переспрашивает Мария Андреевна неуверенно. — У нас с папой тоже есть разница в возрасте, правда немного поменьше, — мама даже не понимает, что успокаивает сейчас себя, а не Дашу. Она даже не понимает, что Даша вообще не нуждается в успокоении, — Мальчики поздно взрослеют, так что твои ровесники могут быть инфантильными. Здорово, что рядом с тобой кто-то… психологически зрелый. Отличная попытка, мам. Даша нападает, атакует пиратской абордажной саблей, и Мария Андреевна отбивается, отражая удар своей изящной рапирой. Даша улыбается — эту женщину не так уж и просто победить. Отец никак не реагирует. Наверное, разговор о профессии немного его взбодрит. — Точно, это психологически зрелый человек. Мне с ним интересно. Он творческий, любит театр даже сильнее, чем я, и верит в преображающую силу искусства. Даша замечает, как пальцы Сергея Владимировича сжимают вилку — эфес шпаги, которую он отказывается использовать по назначению — чуть сильнее, и это служит единственным признаком того, что он вообще слушает. Мария Андреевна хватается за появившуюся соломинку «нормальности», не осознавая, что это не соломинка, а клинковое холодное оружие. — Театрал! И кто он? Актер? Режиссер? — спрашивает мама воодушевленно, и Даша слышит за этой экзальтацией тревожность и лихорадочную надежду. Мария Андреевна наверняка уже навоображала себе, что Дашин избранник — солидный мужчина в бархатном костюме, с кашемировым шарфом, небрежно обмотанным вокруг шеи. Человек, с которым можно будет обсуждать балетные премьеры за бокалом розового вина из Прованса, чье присутствие в жизни дочери можно будет демонстрировать знакомым с легкой гордостью. Бля, как смешно — союз с Казариным понравился бы родителям больше, чем ее отношения с Соней. И ничего, что Казарин древний, как Рим — главное, что уважаемый, мастер курса, в прошлом — театральный актер, бабки, бабки, сука, бабки, а наряжается-то как! Лучше спать со старым богатым мужиком, от которого уже немножко пахнет формалином, чем с невероятной женщиной-педагогом, которая тяготеет к искусству настолько сильно, что стала его персонификацией. У Казарина есть тачка — сначала бы он катал Дашу на машине, а потом она его — на инвалидном кресле. Если это не любовь, то что? — Ну-у, за плечами актерский факультет. Сейчас исполняет роль помощника режиссера, хотя это не основная сфера деятельности, — отвечает Даша, нарочно избегая гендерных маркеров. Мария Андреевна слегка наклоняется вперед — искреннее любопытство начинает превосходить панику. «Помощник режиссера», должно быть, звучит для нее интригующе, практически мистически, что-то на уровне «закулисного волшебника». Сергей Владимирович же приостанавливает процесс Дашиного «обнуления», и его взгляд приобретает некую вычислительность. Он откладывает вилку. Для отца «помощник режиссера» — это уже не просто бесплотный образ и какая-то беспонтовая творческая единица. Это определенная должность — пусть и не самая высокая, но подразумевающая иерархию. — Ответственная позиция, — заключает Сергей Владимирович, и Даша еле сдерживает себя от того, чтобы не засмеяться. Отцу понравилось резюме, — Организаторские навыки, работа с людьми. Это ценится. Если мама нафантазировала себе какого-то театрального сноба, то отец гарантированно представляет дисциплинированного менеджера в белой рубашке, который сводит дебет с кредитом где-то в перерывах между двумя актами. «Перспективный молодой человек», что-то такое. Теперь уже Сергей Владимирович хватается за «клинковую соломинку», не подозревая о том, что это Дашина абордажная сабля, и скоро начнется резня, и их белый будет безнадежно запятнан. Конечно, в доме Вдовиных царит операционная стерильность, но ведь именно в операционных происходят форс-мажоры, и все тайные патологии выходят наружу, и когда вскрывают аневризму, прятавшуюся годами за безупречными анализами, кровь бьет фонтаном, заливая хирургов с ног до головы.

О, звезды морские, кружитесь во мне, Смешинки, рождайтесь в рассыпчатом сне. Потопим добро грузовых кораблей, И будем смеяться над страхом людей.

Красивы глаза у тоскующих вдов, Красиво рождение новых цветов. И жизни оборванной белую нить Красиво румяной зарей оттенить.

— Звучит чудесно! — подхватывает бедная богатая мама, чей белый врачебный халат от «Dior» вскоре не спасет ни одна химчистка. — А какая основная сфера деятельности? Уголки Дашиных губ растягиваются в улыбке — острой, как лезвие скальпеля, как пиратская сабля, как слова: «Время смерти…» и «Отправляйся к Дейви Джонсу, портовая крыса». Сейчас они придут в ужас — да здравствует террор, отдать швартовы! — Педагог, — запредельно мягко выдыхает Даша, смакуя свое признание. — У нас, в ГИТИСе. Мария Андреевна широко распахивает глаза и приоткрывает идеально подведенные губы — на ее лице проступает детский ужас. Бедная, бедная мама, и ведь они еще не добрались до самого главного. Надежда Сергея Владимировича на Дашину реабилитацию угасает — вот же здорово, вот же класс, три тысячи чертей! Ну, давай, пап, истребляй меня, вытравливай из своей черепной коробочки. — С твоего курса? — уточняет Мария Андреевна, и ее голос проседает к концу предложения. Извини, мам, извини, что травмирую твою хрупкую психику, но так будет лучше для всех. Выдыхай, мам. Я пытаюсь тебя освободить. — Частично. В нашей мастерской только с весны, — отвечает Даша, а затем продолжает, чтобы успокоить Марию Андреевну и та не подумала ничего противного: — ты не переживай, это самый порядочный человек из всех, кого я знаю. Самый честный, самый правильный и принципиальный. Признаться, еле уломала. Так что никаких историй о домогательствах и использовании своего положения. Мама нисколько не успокаивается, и рапира в ее руках дрожит — она слабо отражает атаку: — Кхм, — прокашливается она, чтобы придать голосу твердость. — Ты скоро выпустишься, так что… Если все по любви… — Конечно, по любви, — подтверждает Даша, готовясь нанести новый удар. — Я ради этой любви бросила наркотики. Теперь вот делюсь успехами с этим человеком. Мы практикуем, если говорить на твоем языке, «абсолютную прозрачность» и «доверительные отношения». Когда Даша произносит запрещенное слово «наркотики» вслух, мама судорожно хватает со стола белую салфетку, начиная мять ее в руках. Отец моргает — слишком затянуто для секундного процесса, закрывая глаза на несколько мгновений дольше положенного. Упс, точно, как же Даша могла забыть — на семейных ужинах нельзя поднимать тему ее зависимости: «Если я не вижу зла, не слышу о зле и ничего не говорю о нем, то я защищен от него». Это что выходит, избранник Даши в курсе ее подноготной? Дашин Педагог, Закулисный Волшебник-Менеджер видит, что она испорченная? Даша вынесла сор из избы! О семейном позоре знает посторонний! Это же утечка данных, угроза информационной безопасности! — Рада, что у тебя есть поддержка со стороны, солнышко… — говорит Мария Андреевна, и Даша слышит, что она хочет заплакать. — Я тоже рада. Так вот… Дорогие родители. Моя любимая мама, мой глубоко уважаемый папа, — начинает Даша, отодвигая стул и поднимаясь со своего места: ей не хватает только фужера в руках — тогда бы тост удался на славу. Она попеременно окидывает взглядом то Марию Андреевну, то Сергея Владимировича. — Я понимаю ваше замешательство, правда. Вы сидите и терзаетесь вопросом, что же за мутного типочка выбрала ваша нестабильная дочь. Вот, пап, скажи, об этом ты думаешь? Сергей Владимирович устало вздыхает — Даша ему уже пиздец как надоела, а теперь еще и заставляет участвовать в этом цирке. — Мы заботимся о твоей сохранности, — отвечает он пресно, и Даша улыбается еще шире. «Мы заботимся о твоей сохранности» означает «мне ссыкотно, что наше образцовое семейство разоблачат, а ты только этого и добиваешься всеми способами». — Да, конечно, — миролюбиво соглашается Даша. — Но это действительно самый лучший человек. Самый надежный, самый добрый и интеллигентный. Тебя, пап, наверное, утешит, если я еще добавлю, что он повернут на своей работе и справляется с ней без всяких нареканий. Сергей Владимирович решает оставить этот тезис без комментариев, а Мария Андреевна продолжает комкать в пальцах белую салфетку. — …Ты рассказывала нам про него? Я все еще немного путаюсь в твоих педагогах… Даша оживленно кивает. Да, она уже человек, но все еще буря, а в декабре — снежная буря, лавина от слова «love». До Нового года остается ровно две недели, и Даша преподнесет им ранний подарок. Она — их несвятой Санта — хоу-хоу-хоу, йо-хо-хо — Санта облачен в красный, вы уже знаете, что это за цвет.

Пусть волны сменяются новой волной, Я знаю, что будет черед и за мной. И в смехе, и в страхе есть очередь мне, Кружитесь, смешинки, в мерцающем сне.

— Рассказывала, мам, тебе в особенности! — восклицает она. — Даже вот сегодня обмолвилась, когда говорила про гиперответственного эпилептоида с проблесками обсессивно-компульсивного расстройства. Когда к Марие Андреевне приходит понимание, на кого именно намекает Даша, она выглядит так, словно ее ударили под дых. Мама повержена — она больше не может отбиваться. Ее пальцы разжимаются, и салфетка падает на пол белым флагом капитуляции. Сергей Владимирович не меняется в лице — в его взгляде нет ни гнева, ни разочарования, только пустота. — Да, я про Соню! Про Софью Павловну Вербицкую. Мам, ты хотела позвать ее в гости. Позовем, может, все-таки? Вы же ее одобрили, — говорит Даша легко, с восторженностью Марии Андреевны. — Пап, это я для нее — репутационная угроза, а не она для нас. Это за ее безопасность надо переживать, а не за мою. Мария Андреевна храбрится, но Даша видит, как дрожат ее губы. Сергей Владимирович встает из-за стола. — Зачем ты это делаешь? — спрашивает он с мертвенностью в голосе, с какой-то такой тяжелой интонацией, что Даше становится немного больно. Ауч, кольнул своей шпагой. — А что я, блять, делаю, пап? — улыбается Даша, разводя руки в стороны. — Что я делаю? Я встала на путь исцеления, встречаюсь с человеком, которого люблю. Соня — самая лучшая. Если бы она была мужчиной, вы бы подумали, что еще не все потеряно. Со мной. Мама бы гордилась и хвасталась бы нами, показывала бы фотки своим подружкам с пилатеса. Вы думаете, я вам назло в женщину влюбилась? Мария Андреевна горбится, устремляя свой взгляд в тарелку, а Сергей Владимирович практически хмурится и едва заметно качает головой. — Ты разрушаешь все и всех. Вот, чем ты занимаешься, — говорит он, и, блять, ауч-ауч-ауч. — Сейчас ты сломаешь свою семью, а завтра ты сломаешь свою Соню. Ты увидела порядочного человека и решила его скомпрометировать. Ты делаешь больно, потому что «любишь». Вот твоя любовь, Даша, — Сергей Владимирович кивает в сторону раздавленной Марии Андреевны. — Вот твоя любовь. Нихуево он орудует шпагой, сука, прямо в грудь без брони. Даша гордо вскидывает подбородок. — А вот результат твоей любви, — она показывает пальцем на себя, и ее голос звенит, как сталь абордажной сабли. — Я — последствие твоих охуительно правильных, недеструктивных чувств. Представляешь, хуевая я — твой продукт. Твой бракованный продукт. А ты трусишь, отказываешься меня видеть и хоть как-то соприкасаться с моей больной жизнью. Лицо Марии Андреевны искажает гримаса боли и ужаса. Она поднимает взгляд на Сергея Владимировича, будто ожидая, что сейчас он все опровергнет, что сейчас он найдет слова, которые все исправят, но он не собирается этого делать. Он смотрит на Дашу с полным пониманием того, что она — бракованный продукт, и, вместе с этим, завершает свой процесс «обнуления». Создатель отвернется от неудачного эксперимента. — Я сделал все, чтобы твоя жизнь не была больной. Я буду финансово помогать тебе до твоего выпуска, но дальше — сама. Ты захотела разрушить семью, и я принимаю это, — он делает несколько шагов вперед и останавливается рядом с Дашей. — Деньги проси через мать. Ко мне напрямую можешь не обращаться. Дашин пиратский флаг реет над руинами. Она выбирает хаос своей правды вместо порядка семейной лжи, но нет, это снова не триумф. «Ваше имя означает ‘'победительница’'», — сказала ей Соня, не учтя тот факт, что Дашина фамилия символизирует потерю. Ее победам было предначертано быть пирровыми.

***

Даша звонит Софье вечером, спустя два часа после того, как они попрощались в институте. В это время уже работает ее «железный занавес», который распространяется на всех, кроме Даши и Левы. — Ты только не волнуйся! — бросает она с первой же секунды звонка, и Софья, конечно же, напрягается. — Я рассказала про нас маме с папой, — притворно-бодро сообщает Даша, стоя где-то на улице, судя по шуму на заднем фоне. — Подумала получить родительское благословение, но вместо этого немножко отгребла отцовского проклятия. Царская семья Вдовиных была расстреляна в моих лучших традициях. А как проходит твой вечер? Два часа. Они не виделись два часа, и за это время Даша успевает совершить переворот. Софья медленно закрывает ноутбук, откладывает его в сторону и прижимает телефон плотнее к уху. За Дашиной бравадой в голосе она угадывает надлом. — Мой вечер проходит и вполовину не так интересно, как твой. Предлагаю тебе это исправить и приехать ко мне. Софья слышит, как Даша чиркает зажигалкой. — Я бы хотела приехать, но тебе завтра рано вставать. Если что, я правда-правда-правда в полном порядке. Я не нуждаюсь в утешении. Софья слышит не только бушующий на заднем плане ветер, но и откровенную фальшь, которую Даша вкладывает в каждое свое «правда». Она иногда до невозможного упрямая в этом аспекте, и в этом, возможно, есть вина Софьи — Даша старается справляться со своими проблемами самостоятельно и делает это радикально, не позволяя даже приближаться к себе. — Хорошо, что ты «правда-правда-правда в полном порядке», но я все-таки настаиваю на твоем присутствии. Приезжай. Я вызову такси. — Ты это или из вежливости, или из жалости, или из чувства ответственности. Не надо, окей? Софья вздыхает. — Всё мимо, Даша. Что вы стреляете, не целясь? Может, я предлагаю это из чувства сексуальной неудовлетворенности? — спрашивает Софья ровно, прекрасно зная о том, что Даша, находясь сейчас непонятно где, замирает от удивления. Что ж, то, что она замолкает, служит доказательством того, что Софья остановила лихорадочный мыслительный процесс в ее голове и заставила к себе прислушаться. — Или, может, я хочу разгрузиться и посмотреть с вами какое-нибудь бредовое шоу перед сном? Или, может, вы мне сейчас позвонили, и я поняла, что успела соскучиться? Вариантов много, Даша, а вечер у меня действительно неинтересный. — Соня, ты бессовестный манипулятор, — сдается она, и Софья полуулыбается. — Я совестливый манипулятор… Адрес не подскажешь? Дашино присутствие невозможно не заметить. От нее пахнет морозом и «Marlboro», она торопливо целует Софью в щеку, жалуется на пробки, роняет ложку для обуви и по какой-то причине ставит свои сапоги не на коврик, а совсем рядом, слегка заходя за края. Эта мелочь не раздражает, а, наоборот, вызывает умиление: Даша ведь делает это не нарочно, без всяких раздумий. Это естественное действие — след ее сущности, и Софья находит это трогательным, потому что другой человек так бы не поступил. Даша вылезает из шубы, вешает ее на крючок (не за петельку, а за капюшон), и та тут же соскальзывает, падая. — Да блять, — вырывается у Даши, и она с возмущением подхватывает шубу. Все это она умудряется сделать за чрезвычайно короткий промежуток времени, единым стремительным вихрем, ворвавшимся в идеальную тишину прихожей Софьи. Софья молча поднимает ложку и возвращает ее в подставку, поправляет сапоги, перенося их в рамки коврика, и в этом — ее продолжение сущности. Даша отказывается от ужина, пожимает плечами на инициативу выпить кофе или чай, но соглашается на бокал хереса, бутылкой которого любезно снабдил Софью Лева. Софья не уверена, что это правильная идея — предлагать человеку с наркотической зависимостью алкоголь после тяжелого дня, но Даша сама признавалась, что пить ей не особо нравится, да и, к тому же, она заслуживает простого человеческого вечера. Даша сидит на письменном столе с бокалом в руке, в черных кожаных брюках и винном топе, тонкая бретель которого медленно, но верно, сползает с плеча. Концентрация вызова в Даше бьет все допустимые значения, но этот вызов не театральный, а подлинный. — Он всерьез это сказал? Он правда имел это в виду?.. Нет, конечно, всерьез, у него по-другому не бывает… — кажется, что Даша разговаривает с собой, а не с Софьей, но Софью это вполне устраивает. — Он просто отпустил меня на все четыре стороны! — Ее рука с бокалом взмывает вверх, а затем медленно опускается. — Да как?.. — произносит Даша шепотом, полным не столько обиды, сколько яростного непонимания. — …И надо теперь Казарину еще больше угождать, чтобы он меня после выпуска куда-то пристроил, а то мне надо за квартиру платить… А там скоро и Айфон новый выйдет… Софья стоически поджимает губы, чтобы не улыбнуться от внезапного, почти абсурдного перехода от внутреннего кризиса к практическим подробностям вроде покупки нового Айфона. Даша забывается, и эта мысль вслух обнажает вполне приземленную трещину, которую оставил после себя Дашин отец, выбрав сухую тактику бойкота. Господи, Даша Вдовина. Даша Вдовина, которая парит в экзистенциальной пропасти и, параллельно с этим, держит в уме каталог «Apple». Касательно же ситуации с Сергеем Владимировичем, Софья не хочет недооценивать масштаб проблемы — отчуждение отца всегда ранит глубоко, — но, как ей кажется, нет ничего непоправимого. Она мысленно собирает реалистичную картину из обрывков Дашиных жалоб, прямых цитат и краткой характеристики, которую Даша дает родителям. Итак, Сергей Владимирович продолжит финансировать ее до выпуска, а вероятно, что и до первой стабильной работы — это означает, что он все еще признает Дашу своей дочерью и осознает свою ответственность перед ней (пусть и в урезанной, формальной форме). Если бы Сергей Владимирович действительно «стер» Дашу, как она утверждает, он бы сделал это жестко и без отсрочек. Деньги — их искаженный канал коммуникации, который, по словам Даши, всегда был именно таким, и поступок Сергея Владимировича говорит о том, что диалог пока что продолжается. У них есть время, хоть и ограниченное, но за этот период эмоции поутихнут и, может быть, к ним явится переосознание. Нет, это не конец света. К тому же, в этом уравнении существует еще и Мария Андреевна, которая никогда не оставит свою дочь. Софья предполагает, что она будет тайком переводить деньги и, наверное, давить на Дашиного отца, чтобы избежать окончательного разрыва. Софья поделится своими умозаключениями чуть позже, а сейчас надо дать Даше выговориться. — Как же все бесит! — обращается к ней Даша, после чего опрокидывает в себя половину бокала и звучно ставит его на подоконник. — Они должны быть за меня рады! Они обязаны быть за меня рады! — Их тоже можно понять. Да что там, я, являясь непосредственной участницей событий, сама была не очень рада тому, что меня вот так… угораздило, — говорит Софья, и Даша хмурится. — Изначально! Изначально, Даша, — добавляет она, поднимаясь с кровати и вставая напротив недовольной Даши. — Соня, ты за кого воюешь? — спрашивает Даша колко. — Как ни парадоксально, но я воюю за мир, — отвечает она мягко, поправляя сползшую лямку топа на Дашином плече. — Можешь меня расстрелять, как свою царскую семью. Я уже начинаю привыкать. Праведное негодование во взгляде Даши меркнет. — Понятно. За все хорошее и против всего плохого. Мир, дружба, жвачка. Ты безнадежная идеалистка, — заключает Даша со снисходительной иронией, не прерывая зрительного контакта. У нее завораживающие карие глаза. Сейчас, в сгущающихся сумерках комнаты, при свете единственной лампы, они кажутся почти черными — это плотный, бархатный мрак, в котором утопает взгляд. Но при дневном освещении, особенно, когда Даша смеется, они становятся теплыми, как спелый каштан, с золотистыми всполохами вокруг зрачка. В резком свете софитов они и вовсе медовые, цвета растопленного янтаря, и сияющие изнутри, словно Даша поймала и заключила в своих глазах свет, под которым стоит. Софья стоит вплотную ко столу, ее руки лежат по обе стороны от Даши, почти касаясь ее бедер. Софья не нависает — лишь очерчивает пространство, заключая его в незримые скобки. — Зато ты сегодня мыслишь очень материальными категориями, — мирно парирует она. — Досадно, наверное, осознавать, что однажды придется устроиться на работу для того, чтобы купить себе новый Айфон. Не представляю, каково тебе, — говорит она без насмешки, медленно и задумчиво. Даша инстинктивно проводит кончиком языка по верхней губе. Она переключается, и война с отцом, с собой и остальным миром ненадолго откладывается. Теперь вся ее энергия перенаправляется на Софью: с ней Даша ведет особую войну — завоевательную. Даше нравится противостояние, но еще больше ей импонирует осада. Она любит осаждать Софью, и это забавно. Дашин взгляд, темный и сфокусированный, скользит по лицу Софьи, выискивая слабые места и оценивая шансы. — Как-то не планирую, — спокойно признается Даша, наклоняясь вперед, чтобы сократить расстояние между ними. — Ты же теперь не только педагог, но и помощница режиссера. Если навешаешь на себя еще парочку ролей, купишь мне Айфон. Должна же быть хоть какая-то практическая польза от твоей работы. Даша — прирожденная актриса, и ей, надо отметить, идет эта усиленная версия себя — дерзкая, расчетливая и циничная. В игре Даши много иронии, еще больше — самоиронии, а Софья ценит хорошие, многослойные спектакли. Даша обнажает существующие в ней черты и возводит их в абсолют, делает из «пороков», которых сама же стесняется перед Софьей, представление. Это красиво и притягательно. Руки Софьи ложатся на бедра Даши — высоко, почти у талии, где черная кожа брюк плотно облегает тело. — Тогда ты будешь негодовать из-за того, что с этой работой мне совсем не хватает времени на тебя, — произносит Софья, полуулыбаясь. Даша меняет тактику, придавая себе просящий вид — ее поза смягчается, и плечи опускаются. Она склоняет голову вбок, и ее темные волосы скользят по щеке. Губы Даши слегка приоткрыты, она смотрит на Софью снизу-вверх, и в ее взгляде — чистейшая иллюзия беззащитности. — Сонечка, — говорит она тихо. — Ты самая-самая лучшая. Пожа-а-алуйста, мне очень нужен телефон. Господи, Вдовина. Господи. Софья чувствует, как краснеет. Теплая волна поднимается от шеи к щекам, предательски выдавая ее смущение. Даша никогда не обращалась к ней так, не применяла эту отточенную на других манипуляцию. Даша блестяще играет: мягкий тон (рассчитаный тембр — чуть выше обычного, с легкой хрипотцой), тщательно выверенные паузы, которые со стороны звучат очень естественно, идеальный наклон головы, даже влажный блеск в глазах. На это действительно ведешься. Это бы не сработало на Софье, если бы она не знала Дашу так, как знает ее сейчас. Разница между Софьей и Дашиными поклонниками состоит в том, что они не понимают, насколько это фантастическая актерская игра, к тому же, с Софьей она выходит на новый уровень. Даша превращает уловки в искусство. Софья в ужасе от того, насколько она хороша. Даша никогда не позволяла себе быть с Софьей такой, их флирт — это интеллектуальная дуэль. Сейчас Даша намеренно стирает эту грань, в рамках представления ставя Софью в один ряд со своими случайными воздыхателями. Господи, Вдовина. — Органичные у меня атаки звука, Софья Павловна? — спрашивает Даша, и ее ладонь, прохладная и уверенная, прикасается к пылающей щеке Софьи. Пальцы ложатся вдоль скулы, большой палец проводит по горячей коже. Даша — нежная и кощунственная, совмещает в своей речи «Сонечка» (сколько же у нее наглости) и формальное «Софья Павловна». — Моя героиня случайно не пустая, как новогодний шар? Дашин большой палец задерживается у уголка губ Софьи, сначала едва касаясь, а затем бесстыдно скользит по нижней губе к самому центру, надавливая и заставляя рот приоткрыться. При этом, Даша не отрывает от Софьи взгляда, полного хищного любопытства. Чертова Вдовина. Софья перехватывает запястье Даши и точным движением прижимает ее руку к столу. — Побойся Бога. — Пусть он меня боится, — отвечает Даша, улыбаясь. Эти слова принадлежат настоящей ей, той, что верит в теорию мультивселенной как в своего «антибога» и признает «гипотезу отсутствия границ». Софья притягивает Дашу к себе для поцелуя, обхватывая ладонью ее шею сбоку. Даша подается всем телом вперед, скользит к самому краю стола, и ее ноги в черных кожаных брюках обвиваются вокруг талии Софьи, смыкаясь на пояснице, стирая последние следы дистанции. Софья углубляет поцелуй, как только ее губы встречаются с Дашиными губами — без всякой предварительной нежности, не дозируя интенсивность. Даша на вкус, как херес и мятеж. С ней не хватает никакой выдержки, а еще Софья чувствует, что, что бы она ни делала, в конечном счете она добровольно сдается в плен. В августе Даша впервые обратилась к ней как к «Соне» («Соня, успокойтесь!»), и Софья покорилась. Самое кошмарное, что если бы Даша обратилась к ней с этой просящей интонацией и глазами падшего ангела, сказав: «Сонечка, я хочу посмотреть на Луну до Поздней тяжелой бомбардировки. Ну пожалуйста», Софья бы, вероятно, изобрела бы машину времени и отлила из своих серебряных украшений ракету. Даше об этом знать вовсе не обязательно. Более того — Софья непременно запретит ей использовать эту бесчеловечную манипуляцию с хлопанием ресницами. (Потому что в противном случае она сработает). Даше также вовсе не обязательно знать о том, что ее провокационный внешний вид действует на Софью безотказно. Те сетчатые колготки, чокер, вызывающее белье, короткие юбки и прочее, прочее, прочее заставляют мысли срываться с цепи, хотя Софья достаточно умна для того, чтобы не покупаться на эту эстетическую манипуляцию. И все-таки Софья покупается (кажется, она нисколько не лучше Дашиных поклонников), и Даша завладевает ее полным вниманием. Даша нетерпеливо ерзает на своем месте, когда правая рука Софьи ныряет под бордовый топ (чертова Вдовина), касаясь обнаженной кожи у талии — пальцы движутся вверх, исследуя линию ребер. Левая рука продолжает лежать на бедре Даши, создавая контраст между плавным вторжением и статичным удержанием. Софья знает, что Дашу сводит это с ума. Проблема в том, что это сводит с ума не только Дашу. Дашино гудящее от возбуждения тело, сбившееся дыхание, ее хныканье в поцелуй, исступленный настолько, что немеют губы — нужно много терпения, чтобы не сорваться в пропасть сразу же. Но срываться с Дашей «сразу же» нельзя (даже если не учитывать общую важность прелюдии). Даша рассказала Софье о своем чувстве «не-существования», а потому она должна находиться в полном, немного обостренном контакте со своим телом: не просто хотеть, а ощущать само желание — его рождение, рост и волны. Да и в целом, Софья не хочет лишать себя этого эпизода «перед». Сорваться сейчас — все равно что перелистнуть кульминационную страницу романа, пропустив все нюансы, лишь бы быстрее подойти к развязке. Это совсем не в ее стиле. Правая рука Софьи неспешно подбирается к Дашиной груди. Пальцы скользят по коже под тонкой тканью топа, проходя по самой чувствительной линии — вдоль нижнего изгиба груди, там, где начинается ее полнота. Левая рука тоже забирается под топ: Софья кладет ладонь на оголенную спину и успокаивающе ведет ею снизу вверх, ощущая под собой напряжение каждой мышцы. — Скажи честно, — Софья прерывает поцелуй, чтобы посмотреть Даше в глаза. Ее правая рука замирает, очерчивая грудь, но не задевая сосок. — Но только честно. У тебя тоже возникают странные ассоциации с партой в аудитории из-за того, что ты сидишь на моем рабочем столе? Даша улыбается, и по этой лукавой улыбке Софья догадывается, что Даша определенно об этом подумала. — Если совсем честно, то с самого начала. Ты мне сейчас закрываешь гештальт, — признается она, и пальцы Софьи наконец касаются ее соска, заставляя Дашу шумно выдохнуть носом. — Это правильный ответ? — спрашивает она с иронией, и Софья полуулыбается. — Самый неправильный. Но то, что у тебя имелись фантазии на этот счет, было довольно ожидаемо. Софья не убирает руку — наоборот, к ней присоединяется левая, и теперь обе ее ладони исследуют Дашину грудь, изредка задевая соски подушечками пальцев. Даша закрывает глаза и стонет, цепляясь за край стола. Она красивая. Безупречная. Когда злится и гневно щурится, становясь Немезидой, когда смеется — громко и беззастенчиво, когда грустит и погружается в себя до самого дна, когда держит непроницаемое лицо, пытаясь казаться равнодушной, но ее выдает дрожь в кончиках пальцев. И сейчас Даша тоже красивая, с приоткрытыми в стоне губами и сомкнутыми веками. Комплименты никогда не были сильной стороной Софьи, но она над этим работает. Во время их первого секса Даша назвала ее «непонятным зрителем», однако Софья искренне полагает, что само ее желание постоянно смотреть на Дашу (на сцене и в неформальной обстановке) превосходит любую вербальную похвалу. Передать свои впечатления полностью никогда не получится, а их приблизительный, скомканный вариант кажется слишком грубым для описания Даши. Она слишком разная для того, чтобы уместиться в единой формуле. Комплименты — это сильное упрощение. Софья попыталась выразить то, что чувствует («Я без ума от каждой возможной версии тебя в этой единственной реальности»), но это тоже редукция. Софья преподает сценическую речь и учит владению голосом, но со словами она не справляется. Из нее, вероятно, вышел бы самый ужасный на свете писатель, который бы несколько сотен страниц посвятил Даше, но так и не смог по-настоящему ее раскрыть. — Блять… — шепчет Даша, а затем срывается на стон, когда Софья сжимает ее грудь сильнее. Она чувствует, как под ладонью учащенно бьется Дашино сердце. — Соня. Софья наклоняется к ее уху, практически касаясь губами мочки. — Я тебя слушаю, — отвечает она мягко, и ее правая рука спускается ниже, проходится по животу сначала ладонью, а затем кончиками пальцев, вызывая мурашки. — Что-то конкретное, Даша? Или так, мысли вслух? Нет, Софья ни за что в жизни не лишит себя эпизода «перед». — В тебе точно… есть что-то… садистское, — выдыхает Даша, и Софья щелкает ее по соску пальцами левой руки. При всем ее искусствоведческом желании созерцать Дашу, Софье немного забавно. — Нет. — Да сука, — ругается Даша, и ее пальцы резко захватывают подбородок Софьи, поворачивая ее лицо к себе — настойчиво фиксируют, чтобы встретиться взглядами. Все-таки Дашина наглость не знает пределов, Господи, как же она любит осаждать. В ее темных, горящих глазах — неприкрытое требование. — Ну же, Сонечка. Не бойся, — говорит Даша с ядовитой сладостью, явно наслаждаясь тем, что она может позволить себе это обращение. В первый раз оно было произнесено в рамках ее представления, но сейчас — по-настоящему: не нарушение границ, а переопределение всех правил. Даша расстегивает ширинку, перехватывает руку Софьи и направляет ее ниже, под черную кожу брюк, продолжая удерживать лицо Софьи второй рукой: Даша смотрит прямо, не отрываясь — как и всегда, она приковывает к себе взгляд, но на этот раз она делает это насильственно. Ее указательный палец скользит по нижней губе Софьи — она снова разрешает себе делать это с ней, в какой-то вседозволенной, господствующей манере. — Ты слишком со мной церемонишься, — продолжает Даша так порочно-вкрадчиво, что лишь за то, что этот тон был услышан, можно никогда не попасть в Рай. — И еще превышаешь полномочия, — она прижимает ладонь Софьи к влажному белью, на мгновение закрывает глаза и выдыхает от облегчения. — …Я тебе говорила про «гибрис». Даша не «Звездочка», а «Звезда Дьявола» Алголь — та, что в древних трактатах зовется «Головой Демона». Мерцающий парадокс. Потусторонние глаза в созвездии Персея. Бесподобная от слова «бес», восхитительно неправедная, «над вами — грех». Она произносит «Сонечка» так, словно это что-то сакральное — молитва, ставшая частью черной мессы. Софья прикусывает кончик ее указательного пальца, и Даша по-чеширски улыбается, прекращая фиксировать ее лицо. Софья скидывает раздражающе тонкую бретель с ее плеча, обнажая ключицу, и усиливает давление второй руки, любуясь тем, как ее нуминозная, неукротимая Даша Вдовина подается навстречу этому импульсу. — Отпусти мое запястье, — спокойно требует Софья, и Даша издает тихий смешок. — А ты разберешься без моей помощи, котенок? — спрашивает она плутовато, и у Софьи от этого нахальства перехватывает дыхание. Софья совершенно не склонна к обсценной лексике, но, честно, на ум приходит громкое: «Пиздец». — Какой у вас взгляд, Софья Павловна. Даже немножко не по себе. — Вдовина, — произносит Софья предупреждающе, и Даша сдается, перемещая свою руку с ее запястья на затылок, чтобы втянуть в поцелуй. Софья не знает, какое нечеловеческое самообладание нужно иметь, чтобы оставаться с Дашей сдержанной, но ее терпение ограничено. И исчерпано. Софья отодвигает резинку трусов и входит в Дашу сразу двумя пальцами, всею длиной, Господи, Вдовина. Даша, воплощение Войны, превращает любую территорию в поле боя: она стонет в поцелуй и до крови прикусывает нижнюю губу Софьи — больно, но приятно. Софье нравится Дашина война — ее освободительные восстания, миротворческие операции, идеологические конфликты. Мир, дружба, жвачка. Война, любовь, «Marlboro». Софья находит наиболее приятный для Даши ритм: это несложно, главное — уметь прислушиваться. Он не слишком быстрый и не мучительно-медленный («allegretto», если на языке музыки) — уверенный и настойчивый, но не агрессивный, с достаточно долгими паузами («fermata») для того, чтобы Даша успела почувствовать пустоту, прежде чем снова оказаться заполненной. Даша поддается этому ритму: ее бедра двигаются в такт — плавно и непрерывно, и это legato. — Не останавливайся, — просит Даша, выгибаясь дугой. Она влажная, тесная и пульсирующая: Софья чувствует, как мышцы Даши сжимаются вокруг ее пальцев, словно в попытке удержать их. — Рано, — говорит Софья твердо и невозмутимо, действуя в прежнем темпе («a tempo») до тех пор, пока Даша не запрокидывает голову назад: тогда Софья нарочно замедляется до largo, и движения приобретают церемониальную неспешность. — Блять, ну какого… — вырывается у Даши сдавленным, надтреснутым стоном, больше похожим на хриплый выдох. — Эджинг увеличивает интенсивность оргазма, — буднично отвечает Софья и извлекает пальцы, меняя проникновение на сконцентрированное, давящее внимание к самому эпицентру, замедляя и без того неторопливый темп до grave. — Я… я назло тебе не кончу. Никогда, — обиженно шепчет Даша, на что Софья улыбается и целует ее в лоб. — Непременно постарайся. Гипнотическая медлительность Софьи заставляет все тело Даши содрогаться мелкими, неконтролируемыми судорогами, и Даша впивается ногтями в ее плечо. Софья ускоряется до andante, и Даша откровенно хнычет от этого ровного, неумолимого темпа, который приходит на смену тягостной неспешности, но оказывается не менее безжалостным. — Ну пожалуйста, Соня! — Ого, даже не «Сонечка, котенок»? — спрашивает она с иронией, и, наверное, Даша кинула бы в нее настольную лампу, если бы могла. Справедливости ради, Даша это languido заслужила. Софья снова погружается в нее пальцами, меняя рисунок движений на короткие, точные и интенсивные толчки, попадающие в одну и ту же точку с математической точностью. Даше не требуется много времени для того, чтобы финишировать: ее тело, истонченное до предела долгим томлением, взрывается эйфорией — внезапно, яростно и безоговорочно. Она издает красивый и глубокий грудной крик — Софья чувствует судорожное сокращение мышц вокруг пальцев. Даша беспомощно утыкается лбом в ее плечо, и Софья высвобождает ладонь, гладя ее левой рукой по взмокшей спине. — Ты обиделась? — спрашивает Даша глухо и виновато, и Софья даже впадает в небольшой ступор от этого вопроса. — Что? Нет. Просто возмутилась. — Сонечка-котенок, — говорит Даша тихо и мягко, без всякого вызова, и Софья улыбается против воли. — Извини, что я это сказала в такой обстановке. Я когда увидела тебя возле «Восхода», в первую ночь, подумала, что ты Сонечка. Я без фамильярности. Господи, Даша Вдовина, и каждая ее версия в этой единственной реальности. Что за немыслимая способность — совсем недавно она была «Милым демоном», а сейчас кажется совсем беззащитно-искренней: война, любовь, «Marlboro». Мир, дружба, жвачка. — После нашей прогулки на речном трамвайчике я отстранилась, потому что мне приснилось, как ты целуешь меня в аудитории, — признается Софья, несмотря на то, что это довольно щепетильная для нее тема, и Даша поднимает голову с ее плеча, самодовольно улыбаясь. — …Нет, помолчи. Ничего не говори. — Сонечка, Сонечка, Сонечка.