ее небесное тело

***

Система Альфа Центавра состоит из ярких звёзд Альфа Центавра A и B, образующих тесную двойную систему. К ним гравитационно привязан тусклый красный карлик Проксима Центавра, обращающийся вокруг этой пары на значительном расстоянии.

***

Новый год они отмечают вдвоем, на даче у Сониных родителей в Подмосковье. Дача Вербицких, двухэтажная, белая и бревенчатая, была построена Павлом Аркадьевичем с большой любовью. Даша и Соня приезжают туда тридцатого декабря, чтобы заранее украсить дом. По этому поводу Даша покупает парные рождественские свитера — забавные по ее мнению и «чудовищные» по мнению Сони. Даша заранее знала, что Соня отнесется к этому скептически, но надеялась заставить Соню надеть свой свитер. У Даши это получилось. Соня развешивала гирлянды в своем зеленом свитере «I’m on the nice list», Даша помогала ей в своем красном свитере «I’m on the naughty list». Упросить Соню надеть ободок с оленьими рогами так и не удалось. Совместное украшение искусственной ели вызвало некоторые разногласия, хотя они сошлись на том, что мишура — это лишнее. Сначала Даша вешала новогодние шары в одиночку, потому что Соня пылесосила пол, но когда она увидела результат Дашиной работы, то сначала пристально смотрела на елку около минуты, а потом вздохнула: «Ты не видишь, что шары расположены слишком близко друг к другу? Вот этот бы повесить выше сантиметров на семь, вот этот — левее сантиметра на три. И правая сторона какая-то пустая». Дашу это совсем немного выбесило, потому что было и так хорошо: она сказала, что умывает руки и ушла есть мандарины. Разумеется, Даша почистила несколько и для дотошной, неблагодарной Сони. Просто излишне внимательная и вполне отзывчивая Сонечка явилась на кухню в ободке с оленьими рогами, и конфликт был исчерпан. Временный совместный быт с ней приводит Дашу к полной уверенности в том, что она бы хотела однажды съехаться с Соней. Даша думала об этом и до новогодних праздников (и думала много), но тогда это относилось скорее к разряду мечт — сейчас же домашние заботы стали очень осязаемыми. Удивительно, как фантазии обрастают плотью и кровью и превращаются в реальную перспективу — они встречаются, а значит, что рано или поздно они съедутся. Удивительно. Удивительно. Уверенность в своих желаниях приходит к Даше после забавной ситуации. Соня, на самом деле, обаятельно-чуднáя, и Даша любит в ней это. Соня молча нарезает яблоко на дольки, пока Даша сидит за столом и смотрит «Reels». Спустя какое-то время тишины Соня неожиданно поворачивается к ней лицом и говорит: — Мне сейчас пришла в голову дурацкая мысль. Давай смоделируем ситуацию: я готовлю, а ты подбираешься ко мне со спины и пугаешь. От внезапности я случайно ударяю тебя ножом. Ты бы обиделась? — Обиделась бы я, если бы ты меня пырнула? — переспрашивает Даша с улыбкой. — Если бы ты нарочно меня напугала, и я бы случайно тебя пырнула. Даша всерьез раздумывает над вопросом несколько секунд. — Да нет, не обиделась бы… Это даже стало бы моей любимой историей. Я бы каждый день тебе напоминала: «А помнишь тот случай, когда ты вонзила в меня нож?», — Соня мысленно делает какие-то выводы и, похоже, что остается довольной Дашиной реакцией. — А ты? — Ко мне эту ситуацию нельзя отнести. Я бы не стала пугать тебя нарочно, тем более, если бы знала, что ты готовишь. Это в твоем стиле, а не в моем. — Ну, мы же гипотетически рассуждаем. Ответь нормально. — Хорошо. Я бы обиделась. — Но простила бы? — Разумеется. Жить с Соней было бы интересно. После этого диалога у Даши появляется мысль, что, если бы они съехались, она бы слышала Сонины странные вопросы гораздо чаще, и уже из этого проистекают последующие рассуждения о преимуществах совместного быта. Самое весомое из них — это, конечно, то, что им бы не пришлось отвоевывать у Времени любую свободную секунду ради того, чтобы побыть наедине хоть сколько-то. Каждое утро и каждая ночь были бы в их полном распоряжении. С другой стороны, Соня станет постоянной свидетельницей ее приступов хандры и Безмасочной Вакуумности. Соня говорит, что эти проявления нисколько ее не отталкивают («Это эклектика Даши Вдовиной»), но это не отменяет того факта, что Даше стыдно иметь зрителей в такие моменты. Но, из положительного, когда Соня находится рядом, тоска перестает быть смертельной и Даше становится лучше. Даша вдыхает запах дерева, чувствует на себе вес Сониной ноги, закинутой на Дашу сквозь сон, и ей спокойно. Сейчас их встречи — это событийные вспышки. Им друг друга не хватает, а потом они дорываются друг до друга, и это здорово и ярко. Но и мир, и Даша такие нестабильные, что было невероятно кстати иметь какие-то постоянство и непрерывность. (К слову, «Один Дома» в Одном Доме смотрится гораздо лучше). Даша вдыхает запах дерева, чувствует на себе вес Сониной ноги, закинутой на Дашу сквозь сон, и ей спокойно. Сейчас Даша замечает это, но будет ли она ценить моменты, как этот, когда они съедутся? Она же себя знает, она же зажрется, как в случае с Митей. Это поначалу он был забавным, пока он не приелся ей до тошноты — потом он с ней порвал, и до Даши даже не сразу дошло, что она скучает. Нет, этого нельзя допускать. Соня сказала ей, что «видеть красоту — это навык, который мы в себе воспитываем. Это усилие — остановиться и не пройти мимо», и она права. Даша будет ловить каждое мгновение с ней в сачок, как бабочек. И если дни станут монотонными и обескровятся, Даша посмотрит на Соню, ударит себя по голове мыслью: «Блять, да я же счастлива», и картинка снова станет цветной. Это называется «колоризация». До изобретения цветного кинематографа люди раскрашивали монохромные изображения вручную, кадр за кадром. А как иначе? Соня не права лишь в том, что считает, что Даша зря «наделяет ее смыслообразующей функцией». Конечно, Даша научилась ценить время с Митей, она ценит время с Саней, но без Сони свет во всем мире потухнет. Это не значит, что Даша не старается быть «костылем для самой себя» — она старается. Но все-таки без Сони никакого света не будет. Да и жизни никакой не будет — даже не смерть, а тупой режим выживания. Да, допустим, Даша станет шататься с жалкой горящей лучиной, пытаясь кое-как разогнать кромешную тьму непрекрасного мира, но это не то. Ну, отлично, Даше становится тревожно. Совместный быт может гарантировать определенные постоянство и непрерывность, но не может гарантировать Вечность. Сука, да почему ничто не может гарантировать Вечность? В рамках ограниченного человеческого сознания Вечность и так сужается до «наступления смерти», переходя из категории бесконечного в какие-то обозримые значения. То есть, при удачном раскладе, Даше грозит еще лет пятьдесят-шестьдесят. И вот существует неподъемная Вечность, которая скукоживается до нескольких десятилетий, и те тоже кажутся неподъемными глупому человеку. «Люби меня, пожалуйста, еще лет так пятьдесят-шестьдесят». Ну, как будто бы это прямо-таки дохера! Как будто бы это прямо-таки дохера, учитывая, что какой-то мудак сказал, что любовь живет три года. Даша обязана это опровергнуть. Они обязаны это опровергнуть. Хотя, даже если в этой реальности они с Соней разойдутся (Вселенная, не дай этому произойти, ты-то можешь пообещать безграничное «Никогда»), они продолжат быть вместе в других. Нет, это не успокаивает, скорее, наоборот. Если здесь случится страшное, Даша выгрызет дыру в ткани этой Вселенной и убьет каждую Дашу, которая посмела оставаться счастливой… Хотя, сейчас у нее есть Соня, а у каких-то Даш нет, значит, они имеют полное право завидовать этой Даше и поглотить ее. Даша мысленно обращается ко всем своим версиям с просьбой подписать с ней ментальное мирное соглашение, чтобы они ни в коем случае не сглазили друг друга и только радовались успехам своих копий. Тревожность возрастает, и поэтому Даша обнимает Соню за талию и вслушивается в размеренность ее дыхания (вдох носом приблизительно каждые пять секунд). Даша хочет ощутить, с какой частотой бьется ее сердце, и кладет ей руку на грудь, но Соня раздраженно бормочет: «Не сейчас», и Даша отказывается от этой затеи, улыбаясь. Хорошо там, где мы есть.

***

Утром тридцать первого они долго занимаются любовью. Нежно-голубые занавески распахнуты, за окном падает пушистый снег, и морозное Солнце последнего дня в году отражается в каждой снежинке, рассыпается по спальне бликами, касается их кожи. Даша шепчет Соне всякий бред, нисколько не сексуальный, выстраивая дорожку из поцелуев на ее плечах: «Знаешь, сейчас времени не существует». Соня гладит Дашу по спине и отвечает: «Это ‘'бытие-в-мире по Хайдеггеру’'». Даше не хочется торопиться — может быть, это связано с тем, что она оставила суматошную Москву, а может, дело в том, что сегодняшний день — последняя глава истории мира, где вкушение от древа познания возвращает в состояние невинности. Это неважно. Это просто Нескончаемое Утро. По завершении сеанса Соня накидывает на себя белый плед, и на ней он становится античным хитоном. Она смотрит на Дашу и говорит: «Тебе идут собранные волосы» и еще «Мне с тобой хорошо». Господи, Соня говорит: «Мне с тобой хорошо». В новогоднюю ночь, когда наступает черед президентского обращения, они выключают звук на телевизоре — все-таки, у них свои итоги. Даша встает со своего места с фужером в руке. — Это был непростой год. Ебанутый год, если быть точнее. Мы отказались от опиума для народа, устроили череду переворотов, сексуальных революций, подорвали каждый из существующих устоев, начав с модернизации «Грозы», — Даша триумфально вскидывает фужер. — Ну, что сказать? Шатов не придет. Соня тоже поднимается. — Довольно стихийный год, господа, — говорит она без пафоса, с теплой серьезностью. — «Не любовь, а лихорадка. Легкий бой лукав и лжив. Нынче тошно, завтра сладко, нынче помер, завтра жив». Шатов не придет, но Новый год — непременно. С появлением курантов на экране, Даша и Соня возвращают звук, пишут желания на полосках бумаги, поджигают их и кидают в наполненные фужеры. Даша пьет шампанское с пеплом загаданной Вечности. Подарок Соне состоит из нескольких частей, не связанных между собой тематически, но объединенных Сониными интересами: две маленькие фарфоровые фигурки клоунов из Италии, тушь от «Dior», которой пользуется сама Даша и которую отметила Соня, узкий, черный галстук из шелка и коллекционное издание «Божественной комедии» с иллюстрациями Поля Гюстава Доре. Соня удивляется тому, с каким вниманием Даша подошла к составлению подарка, особенно изумившись клоунам: «С ума сойти, Даша! Их двое!». Даша с легкой долей смущения признается: «Я заметила, что они разбиты у тебя по парам». Соня дарит Даше безумно красивое кольцо авторской работы с грубым, неограненным дымчатым кварцем, похожим на осколок застывшего тумана. Его форма — естественно-неправильная, причудливая — обрамлена тонкими серебряными «когтями»: кольцо получает звание Дашиного нового любимого украшения. Далее Сонин телефон взрывается от поступающих звонков (Даша радуется тому, что зумеры предпочитают сообщения). Соня набирает родителей, чтобы поздравить их с праздником, и, слушая ее диалог с Павлом Аркадьевичем и Ниной Эдуардовной, Даша погружается в легкую меланхолию. Мария Андреевна поздравляет Дашу и переводит ей деньги в качестве подарка, что, в целом, славно, но отец, ожидаемо, молчит, и чуда не происходит. Да и к черту его. — Да, пап, в доме тепло… Нет, мы не смотрим «Голубой огонек»… Да, Даше все нравится, — отвечает Соня в трубку. — Хорошо, я передам… Хорошо, я передам прямо сейчас, — вздыхает она и поворачивается к Даше. — Мои родители поздравляют тебя с Новым годом. — Их тоже с праздником. — Вас тоже с праздником. Они желают… Нет, я не буду это говорить, мам… Ну потому что не буду… Нет, я не стесняюсь. В общем, смысл такой, чтобы ты была счастлива, — говорит Соня, и Даша улыбается. — …Я передам ей твой шарф. Да зачем же лично?.. Нет, я не стесняюсь, я же сказала. Просто так будет проще. — У меня для них тоже кое-что есть. Я была бы не против попозже пересечься и обменяться подарками. Выражение лица Сони становится страдальческим, и Даша посмеивается. — Хорошо, тогда мы выберем день и приедем… Лева с Еленой будут у нас второго, ну, он в любом случае тебе сейчас позвонит и расскажет сам… — чрезвычайно неловкая Сонечка начинает нарезать круги по комнате. — …Нет, я не знаю, что происходит в личной жизни Баскова. Он мне не сообщал… Ладно. Еще раз с Новым годом… Я вас тоже люблю, — последнюю фразу Сонечка произносит в разы тише, и Даша смеется. А потом Соня делает чай, переливает его в термос и выносит на улицу два коврика для йоги, расстилая их на искрящемся снежном покрове. Морозный воздух кусает щеки, где-то раздаются радостные хлопки фейерверков, и Даша молча смотрит на густое, черное, безупречное небо, не испорченное городской дымкой и световым загрязнением. Оно усеяно звездами — не робкими одинокими точками, а целой алмазной россыпью («and the stars look very different today»). Даша переплетает свои пальцы с пальцами Сони. Это не сравнится ни с одним планетарием. Тепло помещения затуманило бы разум, а здесь свежо и хрустко, и мигающие огонечки кажутся ледяными на ощупь. Представляется, что их можно сдавить, и тогда послышится глухой стекольный треск, как когда наступаешь ботинком на елочное украшение. Даша чувствует единение со всем: она не растворяется во времени и пространстве, но становится их частью, вплетаясь в самую суть мироздания. Говорят, что если долго всматриваться в звездное небо, звездное небо начнет всматриваться в тебя. Это похоже на приход от ЛСД. Интересно, как бы эта ночь выглядела, если бы Даша действительно находилась под воздействием наркотиков? «The Starry Night» от Винсента Ван Гога — водоворот небес, засасывающий в космические глубины. И, наверное, звезды казались бы гораздо ближе, и еще бы меняли форму, то расширяясь, то сужаясь. И отдаленные хлопки китайских фейерверков стали бы Большими взрывами и порождали бы новые вселенные. И… Нет, нельзя про такое думать, нельзя-нельзя-нельзя. Только не рядом с Соней, только не здесь и не сейчас. В ее присутствии даже вспышка подобной мысли — оскорбление. — У меня была одна идея касательно того, что могло бы тебе понравиться, — говорит Соня тихо и достает из кармана куртки фонарик. — Я так и не рассказала тебе про свое любимое детское воспоминание. Оно тоже связано с космосом. Когда мне было семь лет, мы с папой направили фонарик в небо. Не уверена, что буду точна с точки зрения физики, но смысл такой, что небольшая часть выпущенных нами фотонов покинула атмосферу Земли. Те, что «выжили» и не встретили перед собой препятствий, продолжают путешествовать по Млечному Пути и сейчас, а такие точно есть. И они продолжат путешествовать еще какое-то время… — Соня замолкает на несколько секунд. — Каждый раз, когда я смотрю на звездное небо, я думаю о папе и семилетней себе. В ту ночь маленькая Соня передала привет себе из будущего. Я об этом помню. По какой-то причине Даше становится невыносимо грустно от этого признания. Это не тоскливая, но ужасно болезненная комбинация смыслов, образов и неуловимых идей — маленькая Сонечка и молодой Павел Аркадьевич, их семейная связь, унесенное детство, концепция прошлого и будущего, конечность всего, жажда оставить след, маленькая Сонечка, Боже, маленькая Сонечка, которая передает привет будущей версии себя. Сонечка из настоящего, которая помнит этого ребенка. Глаза щиплет от слез. Соня думает о детстве, глядя на звездное небо, а Даша задалась вопросом, каково бы было под этим же самым небом объебаться кислотой. Мерзость. Какая мерзость. Почему Даша все еще натыкается на мысли в этом духе? Почему она просто не может быть нормальной? — Ты плачешь? — спрашивает Соня, приподнимаясь на локте. — Ты такая хорошая. Такая хорошая. Я не понимаю, как… — Даша не договаривает, стирая слезы тыльной стороной ладони. — Я не понимаю, Сонь, ты такая хорошая. Почему я? Так не должно было быть, — она резко садится. — У меня в голове такой мрак, я делала такие страшные вещи… Я же сумасшедшая, Сонь, я конченная, я не понимаю. У меня в сознании все как будто зачеркнуто черной ручкой, там просто пиздец, Сонь, я просто пиздец. Я тебя не заслуживаю, я знаю это, даже если тебе кажется, что я так не думаю. Ты держала меня за руку, а мне вдруг стало интересно, что бы было, если бы я смотрела на звезды под ЛСД, и у меня часто такие мысли. Я борюсь с ними, но они все равно есть, я ненавижу то, что они есть, я ненавижу то, что я рассуждаю в этом ключе. Соня молча передает Даше термос с чаем, и она делает несколько глотков, чтобы речь перестала напоминать приступ асфиксии. Как же больно, ну почему так больно? И почему Соня должна это терпеть? Даша видит, как в чистых Сониных глазах блестят слезы, и Даше так за себя стыдно, так стыдно, так стыдно. Это же глаза маленькой Сонечки, запускающей луч от фонарика в небо, это же те же самые глаза, во всех смыслах — и в физическом, и в духовном. Они такие невинные, это, блять, христовы глаза, а Даша — Иуда, которую Соня пригрела. — Давай по порядку, — говорит она спокойно, хотя ей бы Дашу оставить замерзать насмерть, чтобы Даша подохла в снегу, как это могло произойти, когда она была под наркотиками. Даша бы откинулась в каком-нибудь обоссанном сугробе, если бы не Митя. — То, что у тебя возникают подобные мысли, не определяет тебя как человека — это следствие твоей зависимости. Важно то, что ты им не подчиняешься и выбираешь оставаться трезвой, прикладываешь максимум усилий для того, чтобы не вернуться к прежнему состоянию, и именно это говорит о тебе как о личности. — Тебя это пугает, тебя пугает наличие у меня таких мыслей. Я не хочу их иметь, это отвратительно, ты сама знаешь, что это отвратительно. — Даша… — произносит Соня, хмурясь. — Послушай, пожалуйста, я не в ужасе от их наличия. Это нехорошие мысли, но они не делают тебя воплощенным кошмаром. Главное, чтобы они не стали слишком осязаемыми, а так, невозможно хранить разум в «святости». Я это прекрасно понимаю и принимаю как «вариацию человеческий странности», если угодно, — Соня выдерживает паузу. — Я у тебя недавно спросила, обиделась бы ты, если бы я тебя случайно пырнула. Хорошая ли это мысль? Едва ли, но люди склонны рассуждать на дикие темы. Часто, в метро, когда я стою на платформе, я смотрю на рельсы и думаю: «а что, если…?». Но это не значит, что я собираюсь прыгать. Это «что, если» — глупый мысленный эксперимент, который не обладает для меня силой приказа. Соня принимает Дашу с ее неправильными мыслями, и это пиздец, это пиздец, почему она не отворачивается? Как Соня, видя это уродство, не зажмуривается в отвращении? Даша позволила своим внутричерепным тараканам выползти через рот, озвучила свое безобразие, а Соня отвечает: «Пусть так, это ничего не меняет». Все-таки принять непринятие гораздо проще. — Я тебя не заслуживаю, я тебя не… — шепчет Даша, и Соня достает из кармана пачку «Champan» и поджигает сначала Дашину сигарету, а затем свою: маленькое, колышущееся на ветру пламя зажигалки отбрасывает дрожащие тени на их лица. Даша затягивается и через несколько секунд произносит уже траурно-спокойно: — не заслуживаю. Тебя. Совсем. — Да черт побери, — тихо ругается Соня. — Я застрелюсь под конец своей речи, но все-таки нужно это проговорить. Я не знаю никого, кто бы был на тебя похож. У тебя поразительный мозг и поразительное сердце, которыми я не могу перестать восхищаться. Ты искренняя, умная, талантливая, красивая, своенравная, необычная, и я могу продолжать описывать тебя до самой старости, но давай обойдемся без этого. Если ты еще не поняла, то я твоя главная фанатка, — слышать это — просто мучительно, и Даша в страдальческом неверии кривится, поэтому Соня восклицает: — Вдовина, ты крутая! Дурацкое слово, но ты крутая! Я не вижу ни одной причины, по которой бы ты меня не заслуживала. Ни одной. Даша замечает, что у Сони покраснели скулы — то ли от возмущения, то ли от стеснения, то ли от мороза. Она курит маленькими, нервными затяжками — совсем не так, как обычно. Даша не хотела выводить ее из себя, не хотела вываливать на нее депрессивный шлак и портить любование звездами, но Дашу переклинило, и это ни капельки не круто. — Я раню. Однажды я тебя раню, потому что… — Небольшой спойлер! — перебивает ее Соня раздраженно. — Небольшой спойлер: и я тебя раню. Я уже многократно это делала своим поведением. Не надо меня идеализировать, потому что это неминуемо ведет к разочарованию. А я, если говорить уж совсем откровенно, очень сильно боюсь тебя разочаровать. Очень сильно, Даша, — Соня стряхивает сигаретный пепел на снег с таким упорством, словно пытается заколдовать зиму. — У меня сложный характер. Мне нравится «проповедовать», как ты выразилась. Я упрямая, и меня бесит, если кто-то поступает не так, как я хочу. У меня есть склонность к гиперконтролю и проблемы с доверием. Моя чрезмерная требовательность к себе распространяется и на других людей. Да я бы ни за что не связалась с тобой, если бы ты меня не заслуживала, потому что у меня завышенные и даже нереалистичные стандарты… — Соня тушит сигарету и достает новую. — Замечательно. Не дала тебе высказаться, не оказала поддержку, не обняла и перетянула на себя одеяло. Настоящий гений коммуникации. Начинаю подозревать у себя расстройство аутистического спектра. Будет неплохо сочетаться с твоим биполярным. На самом деле, после Сониной оживленной речи Даша чувствует себя лучше — ироничный финал вообще заставляет Дашу улыбнуться. — Ну, может психологам твоя реакция показалась бы не самой эталонной, но мне подходит, — отвечает Даша. — Вообще-то, все по факту. Хорошее саморазоблачение. Соня щелкает фонариком и на секунду направляет его на Дашу, ослепляя. — Ты не должна была соглашаться. Могла бы вежливо промолчать, — возмущается она. В ответ на это Даша смеется, и Соня тоже улыбается. — А если серьезно, то… Я чувствую, что все правильно. «Не эталонно, но мне подходит». Только так мне и подходит, на самом деле… — чтобы окончательно не скатиться в сантименты, Соня переводит тему: — кстати, я выиграла. — В чем? — В порочности, — отвечает она, гордо вскидывая подбородок. — У тебя есть «темное прошлое», а у меня — темное настоящее. Я, если что, встречаюсь со студенткой и не собираюсь завязывать. Даша хрипло смеется. Они выкуривают по еще одной сигарете, после чего Даша кладет свою ладонь поверх Сониной руки, сжимающей фонарик. Белый луч скользит по звездному полотну, словно в попытке высветить нечто в темной бесконечности — может, затерянный космический корабль майора Тома? Впрочем, этот ритуал — не поиски. Они водят фонариком по небу с тем же умыслом, с которым другие оставляют надписи «Здесь были мы» на стенах. Запечатлевают любовь. Люди выдумывают разное для того, чтобы закрепить свои чувства в веках: они обмениваются кольцами, вешают металлические замки на мостах, вырезают инициалы на деревьях. И хотя фотоны, отпущенные в свободное плавание, невидимы, главное, что и Соня и Даша будут знать, что крохотный след сегодняшней ночи существует — даже если он далек и незрим. Небо их запомнит.

***

Третьего января Митя приезжает на дачу вместе с Левой и Еленой. Софья до последнего не верила, что Митя примет приглашение, но он соглашается после долгих уговоров Даши. Идею его позвать подала Софья еще в середине декабря: ей показалось справедливым присутствие «кого-то» с Дашиной стороны. К тому же, Софье действительно было бы интересно узнать его поближе. — Слушай, тут такое дело… Не знаю, как и сказать, — вздохнула тогда Даша. — Это может быть немного неловко, потому что ты пригласишь его к себе, а… У нас в прошлом, в общем… Ну, это в прошлом. — Впечатляюще. Ну, я догадывалась. Я помню, что Митя рассматривал «Пой же, пой… На проклятой гитаре» как текст, который он мог бы тебе посвятить, а там довольно недвусмысленно «Наша жизнь — простыня да кровать», — в ответ на это Даша недовольно поджала губы. — Я не настаиваю. Если не хочешь, не приглашай его. — Да нет, я за, конечно, просто… Тебя это устроит? Может, учитывая контекст, тебе будет некомфортно или ты будешь… ревновать. — С чего бы мне ревновать вас к вашему бывшему, как выяснилось, любовнику, связь с которым вы подтвердили только после моего предложения? — ответила Софья с явной иронией, но после смягчилась. — Мне будет нормально. Надеюсь, что ему тоже. Затем Даша вкратце и через силу обрисовала мрачную картину их ранних взаимоотношений, и Софья лишь убедилась в том, что ревновать здесь точно не к чему. Даша винила себя в том, что превратила их «ужасную дружбу» в «кошмарный роман» и «доломала в нем мальчика». «Ему было только семнадцать», — сказала она. Софья ответила: «Тебе тоже было только семнадцать». Они не стали развивать эту тему, потому что для Даши она была явно мучительной, но Софья еще долгое время думала об этом. Митя был жертвой — это правда, но Даша тоже была жертвой. Она, не умевшая справляться с кризисами здоровым способом, заговорила с Митей на том языке, которым владела. Это не оправдывало всего — о «всем» Софья и не знает — однако Софья твердо убеждена в том, что никакое то было не библейское «совращение» — лишь отчаянное предложение разделить катастрофу. Дело не в том, что Даша его «отравила» — они изначально дышали отравленным воздухом. Иной вопрос в том, что Даша все еще, кажется, отрицает тот факт, что Митя в нее влюблен — удивительно, как она умудряется в упор не видеть его чувств. Лева и Даша сидят на ковре, по очереди шутливо задирая котенка, и Софья, стоя в стороне, переводит взгляд на Митю. Он смотрит на Дашу, не отрываясь, с какой-то ровной, почти монашеской отрешенностью: уголки губ не опущены и не приподняты в улыбке, брови не сведены у переносицы — это внимание, лишенное всякой надежды. Елена подпевает Земфире, играющей с колонок, Лева исподтишка тычет котенка в разноцветный бок, и Даша смеется от раздраженного недоумения Мушки, не понимающей, кто и откуда на нее нападает. Митя наблюдает за одной только Дашей, и в этом он и Софья похожи — может, поэтому его влюбленность так для нее очевидна. Митя, как и Софья, не произносит громких признаний — вместо этого он Дашей любуется. Никогда не сказанные слова тонут в бездне его глаз. Софья берет со стола два бокала с шампанским, подходит к Мите и вручает один из них ему. Митя растерянно кивает в знак благодарности. — Они сводят с ума вашу кошку. У нее после Левы будет посттравматический синдром, — говорит Софья, забывая о том, что к Мите теперь следует обращаться на «ты». Он слабо улыбается и пожимает плечами. — У меня от нее посттравматический синдром. Мушка любит посреди ночи на меня запрыгивать… А вы никогда не хотели себе кошку? — Хотела. Сиамскую. Но я слишком много времени провожу на работе, и ей бы было скучно, — отвечает Софья. Они стоят рядом, но их взгляды обращены не друг к другу, а к Даше: Лева сажает котенка на ее плечо, и Даша шипит «ауч!» и хмурится, когда Мушка выпускает когти. — Лев Александрович, прекратите заниматься членовредительством! — предупреждает Софья, но Лева отмахивается. Елена снимает Мушку с Дашиного плеча и оставляет ее у себя в руках. — Лен, ну ты-то не порть малину! Дай мне поизгаляться над Вдовиной. — Сейчас я над тобой изгаляться буду. Покажу Мушке твои ботинки и расскажу ей, что с ними делать, — парирует Елена и подмигивает Даше. — Я удивился, что вы меня позвали, — говорит Митя вполголоса. — А я приятно удивилась, что вы приехали… Покурим? Они выходят на крыльцо и садятся на заиндевевшую ступень, сидя не плечом к плечу, а так, чтобы между ними образовалось расстояние, достаточное для третьего. Митя не надевает куртку, оставаясь в темно-зеленом свитере, из рукавов которого торчат нитки. Он слегка горбится — не то от холода, не то от привычки занимать как можно меньше места. — Она любит вас, — сообщает Митя, поворачиваясь к Софье лицом, и кончики его губ немного приподнимаются. — Я рад, что вы вместе. Вы делаете ее счастливой. Он звучит почти искренне, но Софья улавливает едва ощутимую фальшь в его словах: ложью это назвать нельзя — это сознательная, почти насильственная корректность. Софья испытывает укол вины вопреки здравому смыслу. Она не собиралась стесняться своего счастья, однако ей все равно становится неловко. Ирония судьбы: тот, кто тихо и упорно добивался Дашиного внимания долгие годы, остался с пустыми руками, а Софья, поначалу сопротивлявшаяся Даше, заполучила ее любовь. Софья не хотела этой любви и отказывалась от нее, но в конечном счете Даша оказалась с ней, а не с Митей. — Спасибо. Вы хороший друг. Даша вас ценит, — отвечает Софья, и, пускай в этом есть правда, ее слова — такая же отчасти вымученная дань вежливости. — …Знаете, я однажды свято верила в то, что больше никогда не смогу влюбиться. Делиться личным, особенно с плохо знакомым человеком — совершенно не в стиле Софьи, но внутреннее чувство подсказывает ей, что эта история должна быть услышана Митей. Порыв можно списать на раскрепощающее действие алкоголя, которого было выпито приличное количество с приездом Левы, но Софья знает, что дело не в алкоголе — точнее, не только в нем. — Вам разбили сердце? — уточняет Митя с каким-то неподдельным пониманием во взгляде. — До Даши я несколько лет встречалась с одним человеком. Мы вместе жили, копили на переезд в другую страну и планировали расписаться за границей, — отзывается Софья, ничего не испытывая от этих воспоминаний. Переболело. — Но она мне изменила. Самое унизительное — это то, что я готова была ее простить, — Софья выдерживает паузу, затягиваясь в задумчивости. — Я очень хотела ее простить. — А почему не простили? — Потому что ей было необходимо другое будущее. Я бы закрыла глаза на единичный секс на стороне, сочтя его за единоразовую ошибку. С большим трудом, конечно, но я бы с этим справилась. Но ее измена была из другой категории. Она рассказала мне о случившемся на следующий день: плакала, говорила, что любит только меня, и что она была вынуждена пойти на это, иначе она бы так и осталась никому не нужной актрисой… В общем, это не было ошибкой. Своей изменой она заложила кирпич для строительства нового будущего — со своим продюсером, без меня. И я бы вытерпела единичный пьяный секс, но в этом случае у меня просто не было резона ее прощать. Прощение не спасло бы эти отношения и было бы бесполезно, учитывая, что она тянулась в другую сторону. Она совершила выбор. Вероника чувствовала гниющий в ней потенциал и невозможность реализоваться, и это перевесило значимость их отношений. В конечном счете, осталась ли Вероника счастлива? Со стороны может показаться, что да, но непрекращающиеся попытки Вероники сблизиться говорят об обратном. Она писала Софье — писала сквозь годы, поздравляла с праздниками (этот Новый год не стал исключением), но Софья не читала ее сообщений. Давно можно было бы кинуть Веронику в черный список, однако Софья считала, что это «по-детски». На самом деле, удивительно, что после того, как Даша отказалась от участия в сериале, Вероника не оставила попыток достучаться до Софьи. Впоследствии Софья спросила у Даши, что именно она сказала Веронике, заставив ее сбежать: оказывается, та задала ей вопрос: «Слава или любовь?». Вероника должна была затаить смертельную обиду на весь ГИТИС и на Софью в первую очередь, раз ее студентка позволила себе подобное неуважение. Но на Новый год Вероника снова вышла на связь — Софья не открывала их диалог, но успела прочитать нетрезво-ироничное: «Знаю, чтоты все еще обижаешься и врядли снизойдешь до того чтобы мне ответить, но с праздником!». И хотя отвращение к Веронике все еще живо, Софья различает в себе жалость. Вероника несчастна — несчастна вполне заслуженно, но все-таки… Каково ей, ранее окруженной любовью, просыпаться каждое утро с мужчиной — весьма уродливым мужчиной, — который видит в ней не более, чем объект? Вероника не была поверхностной, у нее было хорошее чувство юмора, огромная насмотренность в фильмах, свои интересы. Ценит ли это ее муж? Едва ли. И поэтому Вероника продолжает свои тщетные попытки достучаться до Софьи: Софья себя не переоценивает, но Веронике, в ее новом мире, явно не хватает чего-то честного и хорошего. Впрочем, жалость легко заглушается отрезвляющей мыслью: если бы Вероника вернулась в прошлое, она бы совершила тот же выбор. Помнится, она сказала Софье: «Соня, ты же понимаешь, что искусство требует жертв! Ну ты должна меня понять!». В том маленьком театре, где раньше играла Вероника, та действительно занималась искусством: она отдавалась театру, как проклятая, и не встречала должной отдачи — в этом была жертва. Вероника же пошла не туда, где рождается искусство — она пошла туда, где были деньги и признание. Софья натыкалась на трейлеры фильмов и сериалов, где снималась Вероника — это были качественные, но совершенно бездушные проекты: они «выстреливали», собирали кассу, а через год благополучно забывались. Когда Софья и Вероника встречались, та сходила с ума по «авторскому кино», в котором были и вызов, и новизна, и глубокая (как утверждала Вероника) философская подоплека. Вероника Верескова уважала Йоргоса Лантимоса, могла покадрово разбирать монтаж Орсона Уэллса и рассуждала о символизме в раннем Александре Сокурове. И все же она предала и себя, и Софью, выбрав массовое кино, красивую картинку и избитые сюжеты. — …Но мне кажется, что вы для себя ее простили, — заключает Митя, и Софья понимает, что случайно прослушала первую часть его речи. — «Как говорят, инцидент исперчен. Любовная лодка разбилась о быт. С тобой мы в расчете. И не к чему перечень взаимных болей, бед и обид». Митя не перестает терзать нитку, торчащую из рукава, тянет ее до тех пор, пока она не становится длинной, а затем резким движением выдергивает ее. — Хорошо, что вы вместе. Я сказал, что вы делаете Дашу счастливой. Надеюсь, что она вас тоже, — на этот раз в его словах не чувствуется фальшь. Софья медленно кивает. — Все у вас впереди. Можете мне не верить, но это так. Митя вытягивает руку вперед, и на его покрасневшую от холода ладонь ложится несколько снежинок. — Наверное. Даже если не двигаться дальше, жизнь все равно продолжается. Как бы ты ни старался жить прошлым, мир не стоит на месте. Он подчиняет тебя и вынуждает двигаться. Я раньше думал, что можно лечь, и все остановится. А потом понял, что я лежу, но не на земле. На воде. И меня несет течением. Софья делает глоток холодного шампанского из бокала, оставшегося на ступенях. — Тогда рано или поздно вас принесет к нужному берегу. Счастье неизбежно, — отвечает она, и Митя вытирает влажную от снежинок ладонь о свитер. — Нужно много сил, чтобы плыть против течения. Да что там, для того, чтобы просто грести, нужно много сил. Хотите лежать — лежите. Вы не утонули, а это самое главное. — Наверное, — повторяет Митя, не соглашаясь полностью, но и не отрицая. — Я почему-то знал, что мы поговорим. Даже ждал этого разговора, — признается он. — Хотите, по секрету передам, что про вас Даша после первой встречи сказала? Софья удивленно вскидывает брови. — Только если мы после этого не расстанемся. Митя с улыбкой качает головой. — Она сказала, что вы «активировали ее бисексуальность». Подумал, вам будет приятно знать. — говорит, и Софья смущенно посмеивается. — У Даши и вправду есть вкус, — добавляет Митя, и Софья улыбается от этого осторожного комплимента. — Хорошо, что мы перебрались к обмену любезностями. А то я хотела сказать, что у вас красивые волосы, но не знала, как подступиться. Признавайтесь, каким шампунем пользуетесь? — спрашивает Софья, и Митя слегка краснеет. — Вас бы Даша заревновала, если бы услышала, — отвечает он серьезно, и Софья снова смеется. — Ей это полезно. Даша появляется на крыльце спустя несколько секунд после этого. Она накидывает на плечи Мити его куртку и целует Софью в макушку, обнимая ее за плечи со спины. Обычно Софья бы возмутилась тому, что Даша проявляет свою привязанность при ком-то, однако шампанское ее расслабило. — Что вы тут сидите? — спрашивает Даша слегка заплетающимся языком. — Сплетничаем, очевидно, — отвечает Софья, и Даша позволяет себе очередную наглую выходку, ероша волосы Софьи. Митя отворачивается в другую сторону, делая вид, что интересуется заснеженными деревьями на участке. — Дарья, прекратите немедленно. Вам руки деть некуда? — она хочет звучать строго, но выходит слишком мягко. — Я соскучила-а-ась, — тянет Даша в ответ и приземляется между Митей и Софьей. — И хочу танцева-а-ать. — Это ко Льву Александровичу, — парирует Софья, и Даша театрально вздыхает. — Ну и отстань. Митя, давай танцевать? — Я не очень люблю, ты же знаешь. — Да блин! — Даша вскакивает со своего места и встает перед Митей. — Димитрий Шишкин, я хочу пригласить вас на танец. Пожа-а-алуйста. Митя точно сдастся — в этом Софья уверена. Софья и сама бы сдалась, если бы Даша продолжила ее упрашивать, поэтому она решает поспешно ретироваться. — Сил вам, — обращается к Мите Софья, на долю секунды касаясь его плеча, после чего берет полупустой бокал и уходит в дом. — «Сил вам», — любовно передразнивает ее Даша, закатывая глаза. — Митя, ну пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, потанцуй со мной! Сегодня такая хорошая ночь. Если честно, Даша не сразу заметила исчезновение Сони и Мити — Лена и Лев Александрович начали так смешно спорить, что полностью завладели Дашиным вниманием. Лена классная — у нее рыжее-рыжее каре, рваные джинсы и черная объемная футболка с альбомом «American Idiot» от «Green Day». Пока они с Дашей открывали очередную бутылку вина на кухне, Даша не выдержала и спросила: «А тебя не смущает, что я встречаюсь с Соней?». «Боже, Даш, я похожа на ханжу? Я была в отношениях с женщиной, а в студенческие годы мутила с преподом… Кстати, меня бы тут не было, если бы я не прошла проверку. На первом свидании Лева спросил у меня, как я отношусь к ЛГБТ. По нему было видно, что это прямо важная для него тема, и я даже подумала на мгновение, что он гей… Еще и сережка эта в правом ухе». Даша засмеялась, но про себя подумала, что Лев Александрович охренеть какой хороший друг для Сони. К слову, сама Даша не была охренеть какой хорошей подругой и девушкой, потому что, опять же, пропажу Сони и Мити она обнаружила не сразу. Однако как только Даша поняла, что их нет, она немного занервничала: конечно, не существовало такой вероятности, что те поссорились и Соня уже прикопала Митю в каком-нибудь сугробе, но их дуэт был волнительным. Даша залпом опрокинула в себя бокал вина и отправилась на поиски. — Только не вальс. Я тебе ноги отдавлю, — уступает Митя без намека на энтузиазм и тоже встает. — Давай просто дергаться. Даша оставляет свой телефон на ступени и включает песню, которую они слушали на каждой своей подростковой вечеринке. Они выходят на расчищенную от снега площадку, под первые раскаты «Нон Стоп» от «Пошлой Молли»: Даша выбегает в самый центр, Митя же — плетется за ней следом, сгорбившись. — Гимн нашей юности! — кричит Даша, подпрыгивая под ритмичную дробь песни. От саундтрека приторно пахнет электронными сигаретами, чужими сладкими духами и травкой. Его помнят неоновые клубы, арендованные коттеджи и темные, прокуренные квартиры. Мите никогда не нравилась «Пошлая Молли», но он знает практически все их песни наизусть — так долго он сопровождал Дашу на каждой тусовке. Музыка бьет по барабанным перепонкам тем же самым калибром, однако вокруг теперь не бетонные стены, а темный бархат неба, а вместо удушливого дыма — холодный, чистый воздух. Митя стоит посреди белого, девственного снега подмосковной дачи, в свете золотистых гирлянд, обвивающих крыльцо. Их окружают совсем новые декорации, но внутренне Даша ощущает, что и она, и Митя остались теми же — по крайней мере, до тех пор, пока играет песня. — Закрой глаза! — командует Даша, продолжая скакать на одном месте, и Митя слушается. — «Я знаю, что ты хочешь, ты хочешь танцевать!». Митя неловко качается из стороны в сторону, держа руки в карманах куртки. Выглядит он умилительно-смешно (Даша старается не прыснуть, чтобы не смущать его еще сильнее) — практически тот же самый шестнадцатилетний мальчик, всегда остающийся в стороне. — «Я знаю, что ты знаешь этот трек, готовься подпевать. Раз, два, три, четыре!», — продолжает вторить солисту Даша, а на моменте припева берет Митю за руки и тоже закрывает глаза. — «Музыка громче, глаза закрыты, это нон-стоп ночью открытий!». Снег радостно хрустит под их ботинками. Даша прыгает энергичнее, заставляя Митю проделывать то же самое. Танец, который и не танец вовсе, а телесный крик, выходит несогласованным, как если бы Даша и Митя были марионетками, которых дергают за разные нити. Музыка — дурацкая, пошлая, но до боли знакомая, и Даша смеется, хотя внутри все рвется. — Буду с тобою самой примерною! — Утро в окне, и мы будем первые, — неожиданно подхватывает Митя, и Даша слышит в его голосе улыбку. Затем они расцепляют руки, продолжая двигаться по одиночке, и чередуют строчки припева, чего Митя никогда не делал раньше. Странно, вроде бы, это всего лишь глупая песня, а чувство такое, словно они говорят на каком-то своем языке, понятном только им двоим. И хотя и у Даши, и у Мити закрыты глаза, она по какой-то причине знает, на каком моменте он начинает трясти головой. Для подтверждения своего предположения Даша все-таки нарушает выдвинутые ею же правила и смотрит на него. — Прыгай в такт, прыгай в такт, будто ты совсем дурак, — подпевает он, и его голос, обычно такой глухой и уставший, обретает неожиданную хрипловатую звонкость. Волосы Мити лезут ему в лицо и облизывают узкие плечи в старенькой куртке. Его веки плотно сжаты; брови сведены не в привычной печальной дуге, а в напряжении, напоминающем детскую серьезность. Потрескавшиеся губы Мити растянуты в улыбке. На припеве Даша снова хватает его за руки, и они кружатся с открытыми глазами, смеясь, хотя смешного ничего нет — просто в груди взрываются фейерверки. Голова пустеет. В Митиных глазах отражаются золотые гирлянды. Дыхание окончательно иссякает, и наступает бридж — ленивый и хмельной, Кирилл Бледный поет: «Я задыхаюсь, помоги мне», и они обессилено падают в сугроб — снег принимает их спины со всей мягкостью, доступной зиме. Горло дерет от крика, смеха и холодного воздуха. Они лежат, соприкасаясь плечами и повернувшись друг к другу лицом. Рот начинает болеть от негаснущей улыбки.

Я забываюсь, я забываюсь, это нон-стоп…

Однако их дикое, высвобожденное наружу веселье сменяется сковывающим осознанием интимности момента — слишком близко. Дело даже не в том, что между ними так мало дистанции: Даша никогда не сторонилась Мити в физическом плане — даже то, что во время их безумного танца она взяла его за руки, было непринужденно. Просто сейчас, этим саундтреком из прошлого, этой маленькой вакханалией, они словно приоткрыли дверь в прошлое. И этот момент — закономерное его продолжение. Взгляд Мити блуждает по лицу Даши, скользит от ее глаз к губам и задерживается там на секунду, после чего быстро отскакивает в сторону, будто обжегшись. Митя пугается сам себя — Даша смущается, хотя раньше никогда его не смущалась. От улыбок не остается и следа — они тают, как снежинки. Блять, Митя в нее влюблен. Блять, черт побери, Митя в нее влюблен. Это ясно, как день, и то, что произошло — вернее, то, чего сейчас не произошло — полностью разрушило тщательно выстроенную иллюзию. — Странно вышло, — говорит он, нервно улыбаясь, и торопливо встает со снега. — Извини, — он подает Даше руку, помогая встать, и внешне все возвращается на круги своя. Глупое недоразумение. Разумеется, они сделают вид, что это глупое недоразумение, но ложь разбилась вдребезги, и химера дружбы умерла под финальные аккорды их гимна юности. Через полчаса Митя неожиданно уезжает, соврав Даше про «работу», а остальным — про «личные неотложные дела». Даша знает, что ему стыдно находиться в доме Вербицких — стыдно и перед Соней, и перед Дашей — за то, что он посмотрел на нее «неправильно», так, как не подобает смотреть друзьям. Соня понимает, что на улице между ними что-то случилось, но не спешит задавать вопросы. Все просто: система Альфа Центавра — это тройная звездная система, состоящая из тесной пары ярких звезд и удаленной тусклой Проксимы. Проксиме полагается находиться на огромном расстоянии; звездам Альфа Центавра А и В — быть вместе. Соня и Митя прощаются на удивление тепло, с каким-то особенным смыслом, заложенным в обыкновенные реплики — по крайней мере, так кажется Даше. — Счастливо оставаться, — говорит Митя Соне, протягивая руку. — Счастливой дороги, — отзывается она, отвечая на рукопожатие с полуулыбкой.