ее небесное тело

***

Имя Венеры, отсылающее к богине любви, может ввести в заблуждение. На самом деле это совершенно не гостеприимная планета. Она окутана слоями ядовитых облаков — именно они делают ее такой яркой, поскольку обладают высокой отражающей способностью. И хотя добыча в ее условиях невообразимо сложна, теоретически атмосфера Венеры — это гигантский химический реактор, наполненный полезными веществами.

***

Все былое воодушевление в Даше исчезает. Она старается выглядеть так, словно все в порядке и ей так же весело, как и прежде, но, пребывая в задумчивости, она реагирует на шутки Льва Александровича с задержкой в несколько секунд. Митя хотел ее поцеловать. Даша была бы рада списать это секундное наваждение на нетрезвое состояние Мити, но, к сожалению, тот был совершенно трезв. Прокручивая этот момент в голове снова и снова, Даша вдруг ловит себя на дурацкой мысли, что, должно быть, так чувствовали себя Адам и Ева, вкусив плод познания добра и зла и осознав, что они обнажены друг перед другом. Даша и Митя лежали плечом к плечу, смотрели друг другу в глаза, и Даше стало неловко: она будто очнулась ото сна и поняла, кто именно находится рядом с ней и что именно было между ними ранее. Даша не то, чтобы прикрывалась ярлыком «друг» — Митя ее друг, конечно — но все-таки он больше, чем это. Господи, а кто он? Если так подумать, то до недавних пор ближе него у Даши никого не было. Они проводили вместе невероятное количество времени. Даша могла оставаться у него дома на несколько дней, засыпать с ним в одной постели, ходить перед ним полураздетой, держать его за руку, флиртовать (конечно, с появлением в ее жизни Сони границы между ними стали жестче). И Митя был в нее влюблен. И Даша всегда подсознательно знала об этом и не пыталась видоизменить их связь. Вот же ебаный ужас, они как будто находились в токсичных недо-романтических отношениях все это время. Буквально весь их путь. И несостоявшийся поцелуй идеально-уродливо вписывается в их вечное «почти, но никогда». Даша улыбается остроумному ответу Льва Александровича, кивает Елене, чувствует на себе изучающий взгляд Сони, однако все это служит лишь фоном для мыслей Даши. Самое мерзкое и печальное, что какой бы она с Митей ни была — язвительной, отстраненной, флиртующей, дружелюбной — любое ее проявление в его сторону — жестоко. Каждое ее действие, даже самое искреннее и ласковое — очередное ножевое ранение для Мити, очередной гвоздь, который она загоняет в крышку его гроба. «Мне вашего Митю жалко», — сказала Соня Даше, еще не имея представления о том, кто такой этот самый Митя. Соня уже давно все поняла, кажется. Какой отвратительный парадокс: если бы Митя не любил Дашу романтически, их союз никогда бы столько не продержался, но теперь цемент его любви, прежде служивший как фундамент, стал стеной между ними. И что с этим делать? Даша не может отказаться от Мити: не потому, что тем самым она откажется от себя и своего прошлого, нет. Даша не может отказаться от Мити, потому что это Митя, понимаете, ее Митя, которого она любит. Просто любит не так, как он того заслуживает. И если им придется попрощаться, то Даша будет вынуждена сделать это дважды: сначала она попрощается с тем, кого она хотела видеть в Мите, с ее другом, а потом — с тем, кем он был для нее на самом деле. Нет, в случае с Митей это будет не прощание. Это будет ампутация. Соня сказала: «С чего бы мне ревновать вас к вашему бывшему, как выяснилось, любовнику?». Тогда Даша внутренне взбунтовалась против этой характеристики, однако Соня снова оказалась права. Митя — Дашин бывший любовник, который продолжает находиться рядом, с которым Даша не осторожничает в плане проявления чувств и который, что самое страшное, в нее влюблен. Как Соня с этим смирилась? Лежа в кровати с Соней, Даша долго не может уснуть. За все это время Соня ничего у нее не спрашивает касательно того, почему Даша погрузилась в меланхолию, и в молчании переодевается в пижаму и гасит ночник. Даша обнимает ее со спины и желает ей спокойной ночи, и спальня погружается в тишину, звенящую от недоговоренности. — Ты громко думаешь, — не выдерживает Соня спустя двадцать минут. — Почему Митя сбежал? — Он в меня влюблен, — отвечает Даша траурно-тихо, и Соня хмыкает. — Это, допустим, секрет Полишинеля. Ты по какой-то неведомой причине удивлена факту его влюбленности или он тебе признался? Даша садится на кровати. Соня вздыхает и включает ночник, прислоняется спиной к изголовью и подтягивает ноги к груди. Ее распущенные волосы спадают ей на плечи и спину, и в этом теплом свете они отливают золотом, а ее резкие черты смягчаются. Соня перестает быть фоном для неутешительных мыслей — более того, на несколько секунд Даша вообще о них забывает. — Мы танцевали, потом повалились в снег, и он посмотрел на меня… как мужчина. И испугался того, что его взгляд был красноречивым каким-то, не знаю. И мы от этого быстро отмахнулись, но… Я заметила. Почувствовала. И я без понятия, что мне теперь делать, потому что мы в проёбе в любом случае, — говорит Даша мрачно, проводя ладонью по лицу. — Если Мите нравится «странное христианство» — твоя цитата — то мы можем обратиться к концепции Третьего Завета и жить в тройственном союзе, как Гиппиус, Мережковский и Философов, — отвечает Соня с ленивой серьезностью, и Даша сначала хмурится, а потом трескается в улыбке. — Ты меня просто достала. — Это вы меня, Даша, просто достали. Единственный адекватный вариант в вашем случае — это наконец обсудить всё с Митей, и двигаться уже от этого, — Соня включает свой преподавательский тон, так сильно контрастирующий с ее домашним внешним видом. — Выслушайте вы его уже, Бога ради. Если Митя посчитает, что ваш союз нежизнеспособен, то примите это. Если вы решите продолжить общение, то установите новые правила игры, очертите границы. Даша недовольно жует губу — Сонина правда простая и крайне логичная, потому что, действительно, им с Митей давно пора поговорить. Даша просто не хочет этого делать — слишком неудобно, слишком откровенно и бессмысленно. Митя принял позицию безответно влюбленного, Даша приняла удобную позицию той, кто ничего ему не должен. Ему подобало вечно быть рядом, питаясь крохами того, что Даша способна ему дать, от Даши же ничего не требовалось. Ну, озвучит она это: «Да, Мить, именно это и происходило». Митя ответит: «Я знаю». — Ты разозлишься, если он выберет двигаться дальше, попрощается, через какое-то время влюбится и вступит в отношения? Начнет строить свою жизнь не вокруг тебя? — спрашивает Соня, и Даша чувствует себя самым поганым на свете человеком, потому что она разозлится. Да она, блять, убьет ту девчонку, с которой Митя свяжется. Та, другая, ведь не будет его знать — не будет знать, каким он был. Она не видела и не увидит его уродливых занавесок — Даша же их любит ровно настолько же, насколько и ненавидит. Та, другая — какая она будет? Хорошенькая, чистая и правильная? Митя раскается, начнет ходить в церковь, и там-то он с ней и познакомится. Он будет Раскольниковым, она — Сонечкой Мармеладовой, то-то, сука, идиллия. Они будут молиться перед едой и подавать записки за упокой Людмилы Васильевны. Потом — брак, секс строго в миссионерской позе, а там у Мити появятся дети, непременно несколько, и это будет самая традиционная православная семья. И забудется гнилая Даша, и наркотики станут прошлым, и «Нон Стоп» больше никогда не прогремит с колонок, и из глаз его безвозвратно исчезнет затаенное безумие. Примерный семьянин Димитрий Шишкин, раскаявшийся грешник. Или та, другая, будет взбалмошная, немного истеричная, своенравная, с хорошим чувством юмора? Она будет пытаться расшевелить Митю всеми силами, и в конце концов расшевелит, и он лишится своей тоски. Станет обычным, нормальным мужчиной, будет смотреть с ней ее любимые сериалы (ее любимые! уже не Дашины!), дарить цветы, водить в рестораны. О Даше он будет вспоминать как о призраке — может быть, даже с теплой грустью, мол, да, была такая вот Даша Вдовина, чокнутая, конечно, негодяйка, но выросли вместе. Как она там, интересно? Дай Бог, чтобы у нее все сложилось. Но это тоже неприятный вариант, потому что Митина новая взбалмошная пассия — Дашина блеклая копия.

Как живётся вам с другою, — Проще ведь? — Удар весла! — Линией береговою Скоро ль память отошла Обо мне, плавучем острове (По́ небу — не по водам!) Души, души! быть вам сёстрами, Не любовницами — вам!

Нет, вы не подумайте, Даша хочет для Мити счастья. Но чтобы счастлив он был все-таки с ней. Проблема в том, что с ней он никак не сможет стать счастливым. Вот бы он просто подался в монахи. Ему бы это пошло гораздо больше, чем любая новая женщина. — Не знаю, — лжет Даша, прекрасно понимая, что Соня на ее «не знаю» не купится. — Митя вот на меня за это не злится, хотя я начала новую жизнь и встречаюсь с тобой. Но он… Он лучше меня. Соня качает головой. — Дело не в том, что он «хуже» или «лучше» тебя. У вас разные роли. Его роль, которой он, надо отметить, упивается, предполагает жертву. Он находит смысл в том, чтобы быть нелюбимым. Не обижайся, пожалуйста, но с его стороны связь с тобой — это мазохизм. — Ну, отлично, — улыбается Даша, потому что сказать ей на это нечего. — Отлично. — Если он тебя отпустит, то будет страдать на расстоянии и смаковать чувство, что ты счастлива без него. Но рано или поздно это пройдет. Митя сказал мне, что «даже если не двигаться дальше, жизнь все равно продолжается». Он продолжит жить. — Звучит превосходно, — соглашается Даша с нескрываемой иронией. — С его стороны общение со мной — мазохизм, с моей, значит, садизм, так что это надо задушить. — Да не садизм это, Даша, — возражает Соня. — Ты не наслаждаешься тем, что причиняешь ему боль. Ты желаешь для него лучшего, но при этом хочешь остаться для него «роковой женщиной». Даша готова поклясться, что еще чуть-чуть, и она размозжит себе голову о стену. «Хочешь остаться роковой женщиной», — говорит Соня, и Даша мысленно за нее продолжает: «…потому что ты ебучая вниманиеблядь, чья личность построена на жажде чужого поклонения». Это выходит, что Митя зависим от Даши в гораздо меньшей степени, чем она от него, хотя из них двоих это он — тот, кто влюблен. Он-то, как сказала Соня, будет страдать на расстоянии, думать, что поступил благородно, «отпустил себе с Богом». Он научился питаться голодом до любви, и сама Даша ему, в общем-то, не нужна — только ее образ, только воспоминания, только их «почти, но никогда». Митя будет сидеть темными ночами в своей квартирке в Чертаново, мучиться от бессонницы и думать о том, что Даша в этот момент засыпает с Соней, и что ей хорошо. И ему будет больно и приятно. А потом время пройдет, и он встретит свою Сонечку Мармеладову, а дальше вы знаете. Даша даже начинает на него злиться. — Все, снова ты меня раскрыла! — восклицает Даша, всплескивая руками. — Да, хочу быть роковой женщиной. Вот так вот тупо и пошло. Хочу быть для него «той самой», даже если никогда не испытывала к нему никакой любви. Если бы не эта моя часть, я бы его отпустила, потому что я искренне к нему привязана и хочу, чтобы у него все было хорошо. И да, я бы по нему скучала, но знала, что так будет лучше. Но эта ебучая эгоистичная часть во мне не может его отпустить и не может позволить ему делать вид, будто ничего не было. Надеюсь, ты довольна! Нет, все-таки скажу, потому что уж очень просится. Я вниманиеблядь. Конечно, Даше полагалось рассказать Соне о Мите и о том, что произошло на улице, потому что иначе это была бы какая-то грязная тайна, как если бы Даша почти изменила. Более того, Даше нужно было услышать совет. И Соня ей его дает — говорит правду, делится взглядом со стороны, но Дашу это тоже не устраивает. — Ну что за поверхностный анализ, я вас не такому учила, — вздыхает Соня и откидывается на подушки. Даша раздраженно цокает языком и ложится рядом с ней. — «Роковая женщина» — это вершина айсберга. Ты боишься, что он тебя забудет. Насколько я успела понять, оказаться забытой — больная для тебя тема. Отсюда же твой голод до славы и обожания. Как будто если нанесенные тобою раны затянутся, все было зря. По твоей логике, если тебя смогли «пережить», значит, ты не была настолько уж значимой. Даша порывисто берет Соню за руку, в очевидном приступе злости, и Соня тихо смеется. — Чего так не нежно? — спрашивает она с улыбкой, и Даша кусает ее за плечо. — Потому что прекрати меня видеть! И вообще, Бениславская застрелилась на могиле Есенина спустя год после его смерти, оставив записку: «В этой могиле для меня всё самое дорогое…». Вот, в общем, мой конченный идеал! Быть такой же значимой, как Есенин, которому удалось стать особенным и для всей русской культуры, и для отдельных людей. Бениславская не смогла пережить потерю гения, настолько он был крут. — Итак, твой неутолимый смысл жизни — в оставлении следа и шрама, — резюмирует Соня спокойно. — Вы так хорошо к Есенину сослались, а самое главное проигнорировали. Что была у него и слава, и внимание женщин, и все равно он повесился. Бениславская не смогла пережить потерю гения, настолько он был крут, но гению от этого знания было уже ни горячо, ни холодно. Делайте выводы. — Бесишь, — шепчет Даша, закрывая глаза. — Поговорю я с Митей, наверное. — Поговори. Если вы разойдетесь и тебе без его покорного обожания станет совсем тяжело, я перекрашусь в рыжий и буду грустно смотреть. — Я к Третьему Завету склонялась больше, котенок. Тройственный союз — мечта бисексуалки, — улыбается Даша, чувствуя, как Соня высвобождает свою руку из ее руки и гасит ночник. Даша уверена, что «котенок» возмутил ее гораздо больше, чем шутка про тройственный союз. — Ты смешно обижаешься. — Доброй ночи, Даша. — Сладких снов, Сонечка, — посмеивается она, обнимая Соню за талию. — Почему мы только меня обличаем? Я тоже хочу. — Время позднее. — Ты скрываешь, что тебе нравится, когда я обращаюсь к тебе милыми прозвищами, — невзирая на тактичный протест, продолжает Даша. — В твоей голове это «неправильно», потому что ты такая серьезная и солидная, но именно из-за того, что ты такая, тебя это и прикалывает. Ты боишься быть уязвимой, но при этом очень этого хочешь. — Могу я поспать? — Ну вот даже в сексе. Ты привыкла к контролю и чувствуешь себя уверенно, обладая властью, но тащишься, когда контроль забирают, хотя, опять же, никогда не признаешь этого. Наверное, у тебя даже кинк на наручники есть или что-то такое. Соня дергается, ударяясь затылком об изголовье кровати, и Даша смеется. И хотя темнота скрывает Сонино лицо, Даша знает, что та покраснела. — Бред какой. Я с тобой не разговариваю, — бормочет Соня, отворачиваясь к стене. — А ты и не сможешь в кляпе.

***

Под конец новогодних праздников Даша приезжает на ужин к Вербицким. Павлу Аркадьевичу она дарит ритмическую лампу с ферромагнитной жидкостью, реагирующую на звук, и он ставит ее возле радио, заставляя жидкость под стеклом танцевать в такт музыке. Нине Эдуардовне Даша дарит красивый кардиган и розовую помаду, отчего та по-женски расцветает, крутясь перед зеркалом. «Хороша я?», — спрашивает она у Павла Аркадьевича, и тот, не мешкая ни секунды, отвечает: «Как королева, Нин». Даша, не стесняясь, пользуется случаем и интересуется, какой Соня была в детстве, и Нина Эдуардовна достает альбом с фотографиями. «Соня, представляете, четверку однажды получила за контрольную по математике, и так расстроилась, что сказала, что обрежет волосы и школу бросит… Старостой была в классе, от мальчишек — отбоя не было, но к ней подойти боялись, поэтому записки ей подкидывали. И рюкзак за ней носили, и до подъезда всегда провожали. Я в окно, бывает, гляну — а за Соней целая свита идет! В одиннадцатом классе она с Петрашевским встречалась, вот он, — Нина Эдуардовна показывает на красивого парня на фотоснимке, который приобнимает Соню-подростка за плечо: Соня стоит со смешным каменным лицом. — Я у нее спрашиваю, чем зацепил-то хоть? А она мне: ‘'Он в Бауманке хочет учиться. Перспективный’'». Даша смеется до боли в животе от рассказов Нины Эдуардовны — Соня краснеет до кончиков ушей. О новой встрече с Митей Даша не договаривается: они коротко переписываются через день, словно того, чего не было, не было вообще. Он присылает ей фотографии Мушки, жалуется на мороз и говорит, что очень ждет лета. Даша скидывает ему «Reels» и просит помочь с выбором цвета кофты. Каждый вечер Даша думает о том, что им нужно увидеться — смотрит на прикрепленную к стене открытку, подаренную Митей перед их последней встречей («С Новым годом и Рождеством. Все будет хорошо. Будь счастлива. — Митя»), и обещает себе, что наберется сил для ключевого рывка, но рывка так и не происходит. Январь угасает. В первой половине февраля Даша получает жетон «11 месяцев трезвости», и Санек с Костей зовут ее в гости, заведомо приготовив по этому случаю вишневый пирог. В первой половине февраля Софье Павловне Вербицкой исполняется тридцать один год, и Лев Александрович на ее Дне рождения обнимает Дашу, шепнув ей на ухо: «Ты молодец, балда». В первой половине февраля Даша впервые отмечает День святого Валентина с кем-то, кого она любит — цветы, мастер-класс на двоих по лепке из глины, ресторан, Сонино ночное и пьяное «мой гений», Дашино неожиданное смущение. В первой половине февраля Мария Андреевна в тайне от отца встречается с Дашей в кафе и неуверенно спрашивает: «Как… дела с твоей девушкой?». Даша показывает маме накопившиеся за зиму фотографии и видео — Мария Андреевна нерешительно улыбается, а затем говорит: «Солнышко, я очень по тебе скучаю. С кем бы ты ни встречалась, я буду тебя любить. Я просто боюсь за тебя». До окончания института остается всего несколько месяцев. Новая жизнь, наконец, становится обжитой, как свежеотстроенная квартира, в которой поначалу — ничего, только давящая чужесть, однако день за днем она наполняется предметами, и в какой-то момент становится домом. Даша пока что не чувствует себя здесь «дома», но понимает, что ей все-таки есть, куда возвращаться. И пускай Митя «не вписывается в интерьер» (хотя он и не мебель), все равно Даша найдет для него место — найдет непременно. Она пишет ему: «Давай встретимся», и Митя отвечает: «Пока не могу. Занят. Дам знать, когда освобожусь». Может, у него и вправду дел выше крыши, но Даша уверена, что он ее попросту сторонится — раньше же выкраивал под нее хотя бы час свободного времени, несмотря ни на что. Грядущий разговор слишком мучителен для Даши, поэтому она не настаивает, оправдывая себя тем, что она лишь уважает его личное пространство. Даша, конечно, понимает, что это от малодушия, а не от уважения его границ, однако и это тоже спускает себе с рук. В конце концов, они поддерживают общение, Митя остается на связи, и Даша не собирается его терять — то есть, все не так уж и плохо, и «серьезный разговор» позволяет быть отложенным. Успеется. Даша не уверена, что то, что она имеет сейчас и то, как она себя чувствует, можно назвать громким словом «счастье». Хандра отступает, и необузданной эйфории тоже нет — лишь приподнятое настроение, которое порой глючит. Даша сохраняет трезвость уже одиннадцать месяцев, и это становится привычным. Иногда, правда, те-самые-мысли настойчиво стучатся в мозг, настигая Дашу в разное время и разных местах, но они уже не пытаются проломиться через лобную кость. Даша может услышать трек от «Lil Peep», и ей станет холодно без всякой на то причины, и появится легкая дрожь в руках. Либо Даша может устать после репетиции, всего лишь взглянуть на мерзотную рожу Степанова, и подумать про кокаин: она готова поклясться, что в такие секунды она ощущает шероховатость бумаги под пальцами, когда те сворачивают купюру. Отблеск уличного фонаря на мокром асфальте случайно напомнит узор, что плясал перед глазами под кислотой. Мир не дает забыть Даше, кем она была — и Даша помнит. Помнит грязновато-молочный оттенок порошка, начищенную до блеска нереальность, острые звуки, ядовито-насыщенные цвета, невесомость марки, подташнивание во время томительного ожидания, стены, подрагивающие, как желе, геометрические кошмары, сакральную взаимосвязь между дохлой мухой на подоконнике и судьбой неизвестного проходимца в окне (метафизическое знание под ЛСД похоже на французский поцелуй с Богом). Помнит отработанные движения — ловкость рук и никакого мошенничества — которыми Даша заставляла купюру не разворачиваться, маленькое зеркальце в обложке паспорта, сладость ягодных леденцов, перебивающих химический привкус во рту. Помнить это — несложно. Куда труднее не забывать плату, взятую за исследование синтетической мультивселенной: невнятные просьбы проверить пульс, потому что кажется, что невидимая, но существующая Смерть стоит прямо напротив; чьи-то руки везде; ломота в челюсти; иссохший язык; тело, отказывающееся реагировать на команды; память в пробоинах; выражение лица Мити — такое, что его можно было бы поместить на пачку сигарет в роли отпугивающей картинки. Ты помнишь, Даша? Помнишь, как на одной из вечеринок какой-то парень увел тебя в спальню, и у тебя подкашивались ноги, и он, надавив на твои плечи, поставил тебя на колени? И Митя зашел на том моменте, когда послышался оглушительный звук расстегиваемой ширинки, и Митя сказал тому парню: «Уходи отсюда», и встал на колени рядом с тобой, и взял тебя за руки. И ты вдруг расплакалась, сама не зная, отчего, и Митя попытался неловко оправдаться: «Я не из ревности. Просто нельзя так с тобой. Ни с кем нельзя» и добавил: «Поедем домой?». И ты разревелась еще сильнее, потому что Митя — хороший, а у него дома — седоволосый призрак в голубом платочке, и очень тебе всех жалко было, но ты своего хорошего Митю трахнула, потому что иначе не умеешь. Подарок синтетической мультивселенной — знакомство с Митей. Плата, взятая за знакомство — вся их история. В общем, иногда Дашино приподнятое настроение глючит, но, помимо этого, существует еще кое-что. В конце февраля Даша сидит у Леши Каменского в квартире с другими своими одногруппниками. Атмосфера теплая и обволакивающая, как глинтвейн — виниловые пластинки, хрипящие джазом, несколько бутылок вина, настольные игры (которые Даша ненавидит). Они обсуждают планы по окончании ГИТИСа, когда Потапов задает Даше вопрос: — Я на днях видел, как ты с Вербицкой к Бородинскому в машину садилась. Это как так получилось? Все взгляды разом устремляются на Дашу в удивлении — даже виниловая игла на секунду застревает в бороздке, издавая шипящий щелчок (как мелодраматично!), и Леша торопливо ее поправляет. — А, это… — отмахивается Даша, словно в этом факте нет ничего необычного. — Решили продолжить обсуждение проекта. Я попросила Льва Александровича меня вписать кое в какую авантюру, и мы на этой почве как-то сблизились. Я о проекте не болтаю, потому что может еще ничего не выгореть, да и вдруг вы меня сглазите. Даша надеется, что ее выдуманная история звучит убедительно. Такая отговорка не должна вызвать лишних вопросов: ну, да, амбициозная Даша Вдовина привычно налаживает контакты и выбивает себе возможности, обращаясь к педагогам за тем, чтобы те помогли ей реализоваться в карьерном плане — так и должно быть, в общем-то, в этом состоит смысл «нарабатывания связей» в театральном. А в том, что Лев Александрович подбросил ее до дома, тоже нет ничего «из ряда вон» — такая выходка вполне в его стиле, к тому же, он не скрывает, что у него есть фавориты. Даше лишь следует сместить фокус внимания с Сони, для которой не характерна близость со студентами, на предсказуемо-непредсказуемого Льва Александровича, и от Даши отстанут. Кажется, получается. Интерес в глазах собеседников немного гаснет, сменяясь понимающими кивками. — У Степанова, кстати, паранойя по поводу тебя и Вербицкой, — говорит Леша, и Даша чувствует, как в груди леденеет. — Это прям жесть какая-то, ему лечиться надо. — Да, реально, — поддакивает Потапов. — Он меня в среду локтем пихнул, когда вы с ней разговаривали, и такой, типа, «Видишь?». Я ему отвечаю, типа, ну, Даша с Вербицкой болтают, вижу. Он такой: «Не-не-не, смотри, как Вербицкая ей улыбается». — Да Господи, со Львом Александровичем она! — возмущается Барашкова, закатывая глаза. — Даш, ты же наверняка знаешь. Ебучий Степанов. Удивительно, как ему, с его выжженным коксом мозгом, удается быть таким наблюдательным. Радует, что к Степанову не прислушиваются, но, так или иначе, он создает шум вокруг их с Соней отношений. А еще Дашу совсем неуместно посещает нежность к Соне — даже этот мудак отметил, что та улыбается Даше по-особенному, непрофессионально. — Софья Павловна вообще разговоров о личной жизни не заводит, — Даша произносит это с такой спокойной, ленивой убедительностью, что сама почти верит в собственную непричастность. — Я пыталась выяснить, потому что мне тоже было интересно, что у нее со Львом Александровичем, но они мне нарочно не говорят. Может, кому-то другому они бы сказали, но Лев Александрович мне из вредности не дает никаких ответов, — на последних словах Даша театрально-обидчиво поджимает губы, и ей, судя по всему, верят. В том, чтобы быть бывшей наркозависимой, есть небольшие плюсы. Как известно, основная суперсила торчков — это умение профессионально пиздеть и стряпать правдоподобные истории на ходу. Ложь должна быть скучной и несложной, чтобы не цеплять и, по возможности, вообще не запоминаться — для пущей же достоверности она должна носить в себе зачаток правды. Быть честным — это нечто из разряда самовоспитания, насилие над собой, тяжкий труд. Умение врать — это целое искусство, ювелирно проведенная операция. Говорить правду иногда приятно: сбрасываешь с сердца какой-то груз, исповедуешься, при удачном раскладе испытываешь нечто катарсическое. Такое не принято озвучивать, но обманывать, вообще-то, тоже пиздец как приятно — это темное ликование, радость за удачно сыгранную роль и гордость за то, что смог всех одурачить. Вот и выходит, что Дашин навык изворотливости, отточенный годами потребления, сейчас используется во благо, как если бы яд вдруг стал лекарством. Соне Даша не лжет: у Даши бы и не получилось ее обмануть, поскольку Соня хорошо чувствует фальшь — в ее ипостаси Софьи Павловны это даже несколько раздражает, поскольку та, выслушав выступление, скрещивает руки на груди и заявляет: «Нет, не верю», хотя можно было бы и поверить. Даша ей не лжет, но все-таки недоговаривает: о том, что Степанов распускает за ее спиной слухи, Даша не собирается рассказывать. Соню надо беречь, она и так беспокойно спит, а Даша — взрослая, справится со всем сама.

***

Наступает март, очередной московский март: зимняя спячка и весенняя лихорадка, грязь под ногами и лазурные небеса, черные, мертвые ветки деревьев и набирающее силу Солнце, золотящее купола церквей. В марте Москва вновь стала столицей России. В марте родился Юрий Гагарин, первый человек, дерзнувший отправиться в космос. В марте умер Сталин, и наступила «Оттепель». В марте третьекурсница Даша Вдовина познакомилась с новым педагогом по сценической речи, Софьей Павловной Вербицкой, и решила, «что все равно ее когда-нибудь возьмет — одну или вдвоем с Парижем». Софья Павловна все так же собирает волосы в тугой, безупречный хвост и использует минимум макияжа. Однако теперь Даша знает, как выглядит Соня не со своей строгой прической, а утренне-растрепанная и ночно-беспорядочная, да и на Сониных ресницах — тушь, подаренная Дашей. Софья Павловна все еще любит делать пометки в своем загадочном блокноте, но сейчас она не слушает студентов в рамках занятия, а сидит рядом с Казариным в роли помощницы режиссера — ужасно надменная, Боже, ужасно надменная, с этой своей идеальной осанкой, испытующим прищуром и ногой, закинутой на ногу. Даша произносит реплики Лауры: «Приди — открой балкон. Как небо тихо; Недвижим теплый воздух, ночь лимоном и лавром пахнет, яркая луна блестит на синеве густой и темной…». Даша заканчивает свой отрывок, внутренне ощущая, что Соня не слишком довольна прочтением, хотя та никак его не комментирует. Даша догадывается: наверняка Соня осталась недовольна тембром, посчитав его слишком «поэтичным» и «воздушным», отчего голос потерял опору, став местами «декоративно-красивым». Даша мысленно закатывает глаза и читает отрывок заново. По завершении она переводит вопросительный взгляд на неподвижную Софью Павловну, и та, спустя несколько секунд зловещей тишины, неожиданно тихо смеется, прикрывая глаза ладонью. Казарин с любопытством наблюдает за позабавленной Софьей Павловной, а у Даши от нее, такой совсем не снежной, сносит крышу, и она улыбается. — Какой ужас. Мне даже не пришлось говорить. Вы прочитали мои мысли и исправились, — поясняет Соня, и Даша пожимает плечами. — Выдрессировали, получается. — Это вы меня выдрессировали, раз уж я решила не придираться, — парирует Соня легко и дружелюбно, но Даша чувствует, как та подмигивает ей голосом. — Да, Дашенька, так гораздо, гораздо лучше! Софья Павловна, вы чародейка, — подключается Казарин, а затем хлопает в ладоши. — Ну, давайте, продолжайте в том же духе. Дон Карлос, держите планку! Даша встречает Степанова возле автомата со снеками. Он пьет «Спрайт», листая ленту в телефоне: потрескавшиеся губы и мятая футболка от «Off-White», белоснежные кроссовки, не тронутые весенней слякотью, пушистые кудряшки и тяжелый сладковато-пряный парфюм. К горлу поднимается тошнота. Даша берет Колу без сахара, ожидая, что Степанов начнет диалог, но тот словно нарочно ее игнорирует. — Что за бойкот? — спрашивает она, открывая жестяную банку. — Привет тебе, что ли. — Тебе тоже, что ли, — отвечает Степанов, не отвлекаясь от телефона. — Что-то лень сегодня разговаривать. Вот же сукин сын. Сплетничать ему, значит, не лень, а поздороваться с Дашей — уже за гранью его сил. Даша отпивает Колу, пока Никита продолжает пялиться в экран: Даше кажется, что он делает это демонстративно, потому что раньше он никогда не позволял себе неуважение такого рода. Всех других родов — да, но игнорирование — это что-то новое. — Давай пройдемся. У меня перерыв, — предлагает Даша, переступая через гордость, и Степанов без особого энтузиазма убирает айфон в карман. Солнце, уже низкое, бьет в окна, подсвечивая плавающую в воздухе пыль. Из-за толстых дверей звуки доносятся приглушенно, как из плохо настроенного радио, на котором одновременно работает несколько станций — инструментальная музыка, монотонная лекторская речь, смех, страстные возгласы из «Леса» Островского. Даша будет скучать по этому, когда окончит ГИТИС. В молчании они доходят до конца коридора, спускаются по лестнице до середины, а затем Даша садится на ступень — Степанов покорно составляет ей компанию. — Зачем ты за моей спиной слухи распускаешь? — спрашивает Даша спокойно, даже не обвинительно, решив отбросить дешевый мелодраматизм. — Обиделся, что я из компании вышла? Степанов запрокидывает голову к высокому потолку лестничной клетки. Свет из окна падает на его горло, подчеркивая резкую линию кадыка. Степанов расслаблен, но его расслабленность — отчужденная и какая-то апатичная. — Да не слухи это, — тянет он лениво. — Ты нас, бедолаг, покинула, и мне стало интересно. И я стал наблюдать. Они все тупые, не видят ничего. А я вижу, потому что я тебя знаю. Сначала подумал, что ты к Вербицкой подмазываешься, но тут другое. Я-то прекрасно знаю, Дашуль, какая ты, когда подмазываешься. Во рту становится сухо. Неужели Степанов действительно умеет видеть, и Даша его недооценила? Она свято верила в то, что он тупой — он, с этими своими мерзкими сексуальными провокациями, с интересами, вращающимися вокруг модных шмоток, тусовок и кокаина. Даша верила в то, что он плоский, не допуская вероятности, что это — только маска, пусть и сросшаяся с лицом. — Господи, приди в себя, — бросает Даша устало, словно предположение Степанова настолько абсурдное, что его бессмысленно опровергать. — Ее интонация, — улыбается Степанов, делая глоток своего «Спрайта». Блять, он замечает даже то, чего не замечает в себе сама Даша. — А отвечая на твой вопрос, зачем я открываю глаза тупицам… Не знаю. Мне скучно. А может быть, я хочу, чтобы у тебя ничего не срослось, и ты вернулась в компанию… Сколько у тебя месяцев трезвости? Около года уже, наверное. Тут хотя бы не отпирайся. Даша чувствует, как к ее щекам приливает кровь — не от смущения, а от злости и унижения. Пиздец, это же надо, чтобы долбаный Никита Степанов, завистливая бездарность, сейчас сидел рядом с ней и бездушно обличал. Никита Степанов, которого Даша, по своей глупости, списала со счетов. Она боролась и сходила с ума — он тайно подсчитывал месяцы ее трезвости, делая вид, что покупается на созданный ею фарс — видимость того, что Даша «все та же». Степанов провоцировал — Даша велась на провокации. — А Вербицкая в курсе, что ты торчала? Кстати, Гашишкину передай, что мои двери для него всегда открыты. Понятно, что он без своей королевы — никуда, но деньги лишними не бывают. Пусть подгоняет, — продолжает Степанов, которому «лень сегодня разговаривать». — Так что, в курсе Вербицкая? — Ты, блять, сумасшедший, — шепчет Даша в ужасе. — Какая, сука, Вербицкая? Какой хуйней надо упарываться, чтобы думать, что мы спим? Никита, милый, — обращение выходит совсем не игривым, — завязывай с наркотой и конспирологией. У тебя реально крыша поехала. Послушай себя, пожалуйста. Вербицкая? Каждое слово Даши выверено и лишено ее обычной эмоциональной окраски — только холодный, почти клинический ужас открытия. Дашины глаза широко распахнуты, но не от страха, а от потрясенного осознания, словно Даша вдруг заметила в руке Степанова окровавленный нож. Ее испуганно-трезвый тон пробивает апатичную броню Степанова, потому что тот перестает казаться таким расслабленным, и в его взгляде на секунду мелькает тень сомнения. — Ну, не спите сейчас, переспите потом, — сухо прогнозирует он. — Это не так уж и важно. Но между вами что-то происходит. — Ебучий кошмар, — Даша упирается локтями в колени, обхватывая голову руками. — Я не могу это выносить. Слушай, Вербицкая — замечательный педагог, и она мне чисто по-человечески нравится, — говорит Даша с той самой искренностью, которая появляется, когда человек уже слишком измотан для того, чтобы врать. — Я ее уважаю и благодарна ей за то, что она для меня сделала, а ты своими бреднями подрываешь ее репутацию. Я хочу с ней дружить, — признается Даша тихо, но твердо. — Понимаю, что я сама себе создала образ поверхностной идиотки, так что тебе сложно поверить в то, что я хочу просто, ну, дружить, с кем-то, но это так. Степанов поднимается со своего места, в задумчивости делая несколько глотков «Спрайта». — Складно звучит, Дашуль, — начинает он, словно соглашаясь, однако Даша чувствует, что за этим должно последовать какое-то «но». И оно следует. — Вот только она к нам пришла, когда ты еще была старой Дашей, а у старой Даши все было окрашено в сексуальные тона. Смею предположить, что сначала ты ее захотела, а уже потом подключилось вот это вот твое «дружба — это чудо». Но все дороги всё равно ведут в постель. Это же ты, — Степанов ненадолго замолкает. — Ну, если я ошибаюсь, то, сама знаешь, тупые слухи долго не живут. Похуй. Гашишкину привет. Не обезвреженная бомба продолжает тикать.

***

Взрыва не случается. Одногруппники не пристают к Даше со странными вопросами, общение со Степановым ограничивается минутными разговорами ни о чем, а Соня продолжает оставаться в неведении, не тревожась по поводу вероятно погасших слухов. Весна жужжит: показ дипломного спектакля приходится на конец мая, потому март и апрель тонут в нескончаемых репетициях. За это время Даша успевает увидеться с Митей несколько раз для того, чтобы вместе выпить кофе в кофейне: их встречи — короткие и проходят на нейтральной территории. Так получается лишь из-за того, что у Даши катастрофически мало времени (ее график — сплошной марафон), а вовсе не из-за того, что ей неловко оставаться наедине с Митей в более интимной обстановке. Она ищет на его лице признаки влюбленности и не находит. Перед Дашей сидит Митя, все тот же Митя: робкая улыбка, короткие фразы, черный чай в чашке и слойка с творогом на тарелке — так и не перерос свою тягу к сладкому. Он спрашивает Дашу о спектакле, слушает ее взволнованный рассказ о репетициях, кивает, интересуется, как дела у Сони. В какой-то момент Даша начинает сомневаться в том, что в начале января между ними повис призрак поцелуя. Вы скажете, что это деградация, ведь Даша, спустя столько лет, наконец прозрела, а теперь снова себя утешает, прикрываясь дружбой. Но идите-ка вы к черту, вот что. Сами-то вы могли бы, в час, когда все нормально, посмотреть на своего соратника, на то, как он наслаждается выпечкой, на то, как он умиротворен, и выпалить: «Я знаю, что ты меня любишь. Давай с этим что-то решать»? Ну, допустим, Соня права, и Митино общение с Дашей — это акт мазохизма. Но Митю это устраивает! Так было всегда! Внешне его неизлечимая любовь никак не проявляется, и ему приятно находиться рядом с Дашей, а Даше приятно проводить время с ним, так что чего, собственно, усложнять? Слила Даша свое развитие? Нет, погодите, а вы что, всегда исключительно правильно поступаете, вот так, с первого раза? Да и вообще, мы не можем быть уверены в том, что было тогда, на снегу. Мите, может, песня в голову ударила, а Даша испугалась, что он ее прям-таки уж несколько лет любит. Отвалите, короче. С Соней у Даши все хорошо — настолько, насколько хорошо может быть с учетом столь напряженного графика у обеих. Даша обожает глубокие вечера в ГИТИСе, когда в полутемном зале остается всего несколько человек: неизменно — Соня, чуть менее неизменно — Марат Сергеевич и Лев Александрович, реже — Казарин, и еще три-четыре студента, которым необходимо «отточить» нечто. Соня распускает волосы и вешает пиджак на спинку стула, становится мягкой, как в Понедельник Апреля, и уступчивой. Воздух в зале, еще утром напитанный адреналином, к десяти остывает, как чай, и из света горят только рабочие софиты на сцене и пара бра в глубине зала, отбрасывая на стены гигантские тени. Не существует ни педагогов, ни студентов — здесь творят-замышляют сообщники, и здесь же они отдыхают. В растворении иерархии есть что-то волшебное и слегка запретное: Лев Александрович приносит карты и играет в «Дурака» с Маратом Сергеевичем, предлагая Соне составить компанию, на что та отвечает: «Присоединюсь только в случае, если вы начнете играть в ‘Бутылочку’». В профессиональной атмосфере Соня бы ничего подобного не сказала, но здесь создается ощущение, что все «свои», и она перестает быть такой сдержанной. Казарин слушает выступление, прикладываясь к фляжке. Студенты развлекаются с реквизитом. У одногруппников, задерживающихся в ГИТИСе, появляется любимое занятие: «избранным» доводится стать очевидцами ипостаси Сонечки, и их это жутко забавляет. Выражаясь метафорически, им нравится дергать Сонечку за косички — это очень смешно, хотя Даша немного ревнует. К примеру, однажды поздним вечером кто-то случайно роняет стул, и тот с грохотом валится на пол. От неожиданности совсем-не-собранная Сонечка испуганно вскакивает и издает совершенно непривычное для себя: «Блин!». Лев Александрович не оставляет без внимания это детское, растерянное восклицание, которое ни за что не услышишь от Вербицкой (да и от Софьи Павловны тоже). Он дает этому всплеску очень серьезную оценку «Сильно, Софья Павловна» и начинает медленно, с чувством аплодировать — к нему присоединяются другие студенты. Окончательно смущенная Сонечка бросает: «Как дети малые. Я ушла курить», и поспешно выходит из зала. В апреле они обмениваются дубликатами ключей от квартиры (Сонина инициатива!), и Даша остается у Сони с ночевкой на регулярной основе. К концу дня Соня устает настолько, что валится на кровать прямо в блузке и брюках — не ложится, а именно падает на одеяло, словно невидимый кукловод внезапно перерезает нити, держащие ее осанку. Соня закрывает глаза и молчит около десяти минут — Даша называет этот маленький ритуал «перезагрузкой». Во время «перезагрузки» Даша может осторожно гладить лицо Сони костяшками пальцев и мягко бормотать: «Накомандовалась сегодня, да? Ну, ладно, котенок, скоро отдохнем. Отмучаемся со спектаклем, я получу диплом, и мы поедем в Финляндию. И мы будем жить в маленьком деревянном домике, и кататься на велосипедах до озера, и есть лакрицу». По истечении отмеренных десяти минут Соня шумно вздыхает и открывает глаза: «Снова ты разговариваешь со мной так, будто мне пять лет». Перед сном они смотрят что-нибудь не слишком заумное, потому что Соня не хочет вникать в сюжет. В один из таких вечеров, сидя на диване, они натыкаются на рекламу «Фуэте» — того самого сериала про школу балета, и сердце Даши ржаво скрипит. Снято очень красиво: стильная цветокоррекция в холодных тонах, кукольные девушки в пачках, ломающие себя у зеркал. А в центре — глянцевая Верескова в роли властного тирана-педагога, прожигающая Дашу взглядом сквозь экран телевизора. В комнате становится душно. Даша действительно могла бы сыграть главную героиню в «Фуэте», став экранной фавориткой Вересковой — она идеально вписывается по фактуре. Даша бы превосходно справилась с ролью нестабильной интриганки, готовой на все ради того, чтобы забраться на вершину. Она бы превосходно справилась с ролью той, кто с этой же высоты падает. Реклама заканчивается, и Даша продолжает глупо смотреть на экран, чувствуя напряжение каждой мышцей тела. Нет, она бы ни за что не променяла их с Соней предсонное время на съемку в сериале с Вересковой, но упущенная возможность, красивая упущенная возможность, копошится в ее сознании, как опарыши. — Лева бы растерзал за такую театральную дрожь у станка. Неправдоподобное изнурение, сплошная конфетная агония. У актрис трясутся кисти и подрагивают губы, но корпус, при этом, мертвый, — комментирует Соня, поворачиваясь к Даше. — Рекомендую Леве к просмотру. Вероятно, он вознесется к третьей минуте. Даша траурно упирается лбом в Сонино плечо. Без маски она бы выдавила из себя горькую, неприглядную тираду, пропитанную ненавистью к себе: «Я чувствую себя не реализовавшейся неудачницей. Я нисколько не сожалею о своем выборе, и я люблю тебя, я очень тебя люблю. Но еще мне гадко, и мне гадко оттого, что мне гадко. Мне противно из-за того, что меня цепляет ‘другая жизнь’. Понимаешь, Сонь, меня тянет ко всему, что блестит — это касается и наркотиков, и этой розовой еблоторговли в сериале. Если бы не ты, я бы побежала в ту сторону, не раздумывая. Но мое место — рядом с тобой, и ценнее тебя нет никого на свете, но я все равно какого-то черта оглядываюсь ‘туда’». Гораздо безопаснее обернуть это в мелкое нытье, превратив бездну неудовлетворенности в дамский каприз. — А я бы все равно это смотрела. Обычным зрителям плевать на реалистичность технического исполнения, — жалуется Даша, утыкаясь носом в ткань Сониной пижамы. — И еще меня раздражает, что у тебя такая талантливая секси-бывшая. Просто отстой. Я застрелюсь. — Даже не знаю, как реагировать на слова про бывшую, — признается Соня, и Даша знает, что это действительно поставило ее в тупик. За несколько секунд Соня наверняка прокрутила в голове несколько вариантов ответа, и ни один из них ее не устроил. Объективно, Верескова конвенционально привлекательна, и отрицать это — как-то сомнительно, а соглашаться с этим — вообще абсурдно. Остается только банальное «не ревнуй, ты лучше», но в этом — слишком много от детского утешения. — Способных людей много. Все дело в том, что подобные проекты не раскрывают талант, а упаковывают его и делают удобным для потребления, — Соня все-таки находит, что сказать, цепляясь за профессиональную тему. — У тебя еще будет возможность поучаствовать в проходных сериалах, если тебе это так необходимо. И «обычные зрители» не будут замечать технических недочетов, счастливо поедая попкорн. Но, по-моему, ты способна на большее и достойна лучшего. А касательно того, что Вероника… «секси», — Соня произносит это слово с явной, почти физической неохотой, испытывая к нему снобистскую брезгливость. — Я ее такой не считаю. — Еще как считаешь, — бормочет Даша. — У нее идеальное лицо. Как у Анджелины Джоли. Я оболью его кислотой. — Господи помилуй, — Соня стряхивает Дашу с плеча, но ее жест лишен обычной четкой решимости — он смазанный и практически суетливый. Ее брови сходятся у переносицы: не от злости, а от концентрации, как если бы она пыталась решить чрезвычайно сложную задачу. — Я не считаю. Что вы капризничаете, честное слово? Не вам, с вашей внешностью, жаловаться. Вы обладаете набором черт, которые объективно соответствуют современным канонам привлекательности. Вы в зеркало давно смотрелись, Даша? Соня выглядит трогательно-потерянной, и Даша улыбается, потому что комплименты — все еще не самая сильная Сонина сторона. Другой человек бы сказал: «Да брось, ты красивая», но Соня беспомощно пытается достучаться до Дашиной логики, оперируя наукообразным лепетом про «набор черт» и «объективные каноны». — Какая же ты душная, — посмеивается Даша любовно. — Ладно, принято. В прошлом апреле никто из них не мог предположить, что всё это будет происходить взаправду. До выпускного остается всего ничего — уже скоро отпадут последние скрепы иерархии, и всевидящий Аргос ГИТИСа закроет глаза. И случится Финляндия — страна тысячи озер, и будут деревянный домик, велосипеды и лакрица. Часы, отсчитывающие время до свободы, тикают — вместе с ними тикает не обезвреженная бомба.