Адепты двух богов

Чувство знакомой утренней тяжести на груди заставляет меня угрюмо вздохнуть. Сонный взгляд находит наглые зелёные глаза с вертикальным зрачком. - Хоть задом не повернулась, - ворчу я, прежде чем спихнуть недовольную кошку. Сев на кровати и вспоминая вчерашние злоключения, отрешённо роняю лицо на ладони. Планы сорваны, и теперь ещё поползут слухи, что я со студенткой сплю. Как я мог вот так забыться и опозориться? Вся надежда на алхимический огонь. Наберу побольше свитков и подожгу свою хижину. Пусть все думают, что я в ней сгинул, как мотылёк. А за расписанием схожу сегодня... В дверь стучится один из охотников и уведомляет, что эпистат хочет сделать заявление перед всем посёлком. Кое-как собравшись, я присоединяюсь к толпе людей, для удобства обступивших Амена широким полукругом. Стоящая рядом со мной Нейт наблюдает как я заплетаю косички, перевязываю концы золотой нитью. Слушать буду в пол-уха – ничего, кроме темы гуляний после отбоя, ищейка наверняка не коснётся. - Сегодня я хочу сообщить о пропаже, - гудит на весь посёлок его утробный, низкий голос. - Из барака охотников исчез важный папирус с расписанием обходов поселения. Если найдёте, прошу передать мне или Тизиану. Но если кто-то из вас опустился до воровства и присвоил папирус себе – бойтесь суровой кары в случае разоблачения, кое рано или поздно вас настигнет. Лучше сдайтесь с повинной пред лицом Маат. Нить выпадает у меня из рук. Да что ж за напасть-то... Моргнуть не успеваешь, как всё скатывается на дно. Кому, кроме меня, могло понадобиться расписание? - Македонцы это всё. Шпиёны, - брюзжит Нейт, разделяя мою неприязнь к захватчикам. По-собачьи морщит нос, чего я за ней не замечал в прошлом. Как же мы изменились... Хмуримся, сутулимся, бранимся как дряхлое старичьё. А ведь обоим до старости далеко. - Шпиёны, не шпиёны, а папирусом и подтереться могли, - выплёскиваю я раздражение, чуть повысив голос, но так чтобы не долетело до эпистата. – Сейчас бы бумажонку искать вместо лекарства от хвори! Ближайшие селяне кивают и поддакивают, дескать, в корень зришь, Реммао, сам Тот нашептал! Кто-то любезно передаёт поднятую с земли нить, нисколь не подозревая о настоящей причине моей злости. Ищейки теперь будут глядеть в оба и, скорее всего, поставят в бараке ночное дежурство. А я буду учить пятнадцать олухов до тех пор, пока не придумаю новый план или пока охотники вновь не ослабят бдение. Буду страдать и страдать, и страдать. Пока от меня ничего не останется. Поднимаю взгляд в немилостивое небо с бесчувственным солнцем Владыки Ра. Оно молчит, оно глухо, сияющий зрачок - слеп. Мне ещё никогда так не хотелось возопить в вышину, надрывая связки. Или кого-нибудь придушить. Все постепенно расходятся по делам. Нейт ухмыляется, похлопав меня по спине. - Не забудь жениться на девочке. Пора бы уже о семье подумать. О детях. Ну всё. Теперь я – мишень для сплетен и брачных советов. Слабый на передок разгильдяй. Бесстыжий растлитель учениц. - Это вышло случайно, Нейт. Боги, как двусмысленно прозвучало... - Мы просто столкнулись в темноте. А потом схватились друг за друга, - добавляю я, ненароком ещё глубже похоронив свою репутацию. Проклятье! - Знаю-знаю, Рем, - хохочет она. – Мы с тобой тоже в темноте хватались. Но ты бы слышал с какой добротой она о тебе отзывалась. Разобьёшь невинное сердечко, жалко будет! Нейт уходит, не дав мне оправдаться и намекнуть, что в Эвтиде невинности – как в эпистате чёрного цвета. Девчонка с Исманом слушают Ливия, с важным видом говорящего что-то о лекарстве. До меня лишь доносится: - Это будет открытие века, вот увидите! Кто бы мог подумать, что обычная плесень принесёт столько пользы? - Хорошие новости, да? – раздаётся поблизости голос Рэймсса. Проследил за моим взглядом. – Скоро хворые да хилые наедятся плесени, а мы уедем домой. Отворачиваюсь, пряча гримасу отвращения. - Храм Тота мне не дом. - Ну да. Ведь «у таких, как мы, дома быть не может», - цитирует он мои давние слова. Блекло и тяжело, будто устал уже их слышать. Не волнуйся, Рэйм. Скоро вообще меня не услышишь. Повернувшись, я пристально изучаю карие глаза брата. – Расписание – твоих рук дело? Он обиженно поджимает губы. - Амен перетряс все мои вещи и карманы в поисках злосчастной бумажки. Вот только мне-то она зачем? Я ночью спал, а не гулял... В голосе так и звенит невысказанное: «В отличие от некоторых». И проучить бы за этот упрекающий тон... но он заставляет меня задуматься. Я мог подставить своего брата вчерашней вылазкой. Ведь первым делом ищейки подумали на него, живущего в бараке... Нужно выяснить, кто это сделал. - Дия где? – вздохнув, высматриваю я ученицу в рассеявшейся толпе. - Спит. Эва не смогла разбудить. Значит, бодрствовала ночью дольше моего. Вот с кого стоит спрашивать. Чтобы подготовиться к завтрашним лекциям, отправляюсь за свитками в городскую библиотеку. Я не рассчитывал учить кого-то письму, потому материал для новичков из Гермополя не взял. Писцы и архивариус относятся к моим просьбам с пониманием и уважением, однако, поиски нужных текстов затягиваются аж на несколько часов из-за того, что кто-то умудрился их перепутать. При храме Тота это было бы немыслимо - жрецы и летописцы проверяют всё с болезненно-скрупулёзной тщательностью. Владыка Мудрости любит точность и порядок. Потому отчасти жрецы и приютили у себя шезму – чтобы «упорядочить» хаос Сета. Вот Он смеялся, наверное. Желая скрасить томительное ожидание, я выбираю свиток с ближайшей полки и сажусь читать. Передо мной исторический трактат о фараоне Аменхотепе III, а именно – его попытки задобрить Сехмет. Благочестивый правитель приказал построить семь сотен статуй богини, чтобы та отвела бушующую эпидемию хвори. Цель была достигнута, казна изрядно оскудела, но болезнь осталась. Тогда Сехмет начали славить во всех храмах и домах Египта. Её имя было у всех на устах, даже чаще, чем имена Амона-Ра и Осириса. В конечном итоге, богиня смилостивилась при виде истовой веры в сердцах людей. Хворь отступила. Напоследок Аменхотеп произнёс любопытные слова: «Нашим врагом было отчаяние, а не болезнь. Мы всё преодолели, потому что не поддались ему.» На уголке свитка еле заметно начёркано: «Наставник папирус пропил». Ох и бескультурщина. Я прошу писца найти что-нибудь ещё о Сехмет. Вернувшись со свитками и поглядев на символ Тота на моих одеждах, приземистый мужичок одобрительно улыбается. - До чего острый ум у верховного эпистата! – восторгается он. – Привезти слугу Тота было шагом исключительно прозорливым, ибо только бог мудрости сможет умиротворить разбушевавшуюся Сехмет. Я верю, вы поможете спасти Фивы, Ваше Святейшество! Жаль, Амену не хватило ума взять настоящего жреца Тота. Во время мора со слугами Сета якшается либо скорбящий, либо нечестивец. - Сделаю всё, что в моих силах, - заверяю я, также лучезарно улыбнувшись и осенив наивную душу святым знамением. Надеюсь, тут хотя бы будет кому платить некромантам и вести подсчёт умерших. Только мы поминаем имя эпистата, как в библиотеку заявляется он сам, в сопровождении Тизиана, пары других ищеек и Рэймсса с Эвой. Пришли записать ход расследования и обсудить обнаруженное в городе. Располагаются в отдельном помещении, но я могу слышать обрывки разговоров. Как ни странно, вновь о культе Сехмет. - Жрец спрятал в карман оберег, когда я зашёл в келью, - заговорщицки вещает голос одного из охотников. – Я попросил показать, и он достал оберег с символом Сехмет. Вот только я перед этим видел другую символику. Меч свой готов поставить, там была рожа ослиная. - Ты что пишешь, дурында? – журит кого-то Амен после секундной заминки. – «Ослиная рожа»? Надо писать «жрец в храме Сехмет»! Рэймсс, лучше ты записывай... Ах, Исфет! – за стеной слышится звон разбитого стекла. – Принесите кто-нибудь тряпку. И нормальную палетку. В глотку бы залил эти жидкие чернила тому, кто их изобрёл. Похоже, какой-то черномаг засветился в Фивах. Сбежит, ежели не идиот – стоит притащить в пыточную, и выдаст всё как на духу. - Что думаешь, Амен? – отвлекает Тизиан командира от сердитого бурчания. – Устроим допрос? - Сначала обыск проведём во всём храме. Темнят некоторые святоши. Изворачиваются. Может, просто черномага укрывают, но если с хворью связаны... – он делает паузу, призадумавшись. – У меня был случай, когда шезму оскверняли святыни храма Геба для создания проклятья. Раскрыли вовремя, но людей пострадало – на целую улицу. Владычица Сехмет – очень сильная богиня, так что было бы удобно колдовать под видом Её гнева. Слыхал я об этом гелиопольском проклятье. Пытались направить на македонцев, а магия прошлась по всем, по колдунам в том числе. Прогневили бога и сгинули сами. Дураки. Черномагов остаётся всё меньше. Но бороться с этим нужно отнюдь не магией... - Я видел как ты делала соус для лепёшек, Эва. Умеешь готовить? – слышу я чуть позже непринуждённый вопрос Тизиана. И отчётливое бурчание в чьём-то животе. - Бедняжки, вы не устаёте от своей работы? Это же так тяжело - следить за теми, кто лепёшки ест не всухомятку, - жалит она как пчела. - Язва ты. Просто интересно кто научил. - Нищета научила. Голь на выдумку хитра, как говорят. Помню, я очень удивился, когда Эва начала хозяйничать в трапезной храма – готовила для себя привычные ей блюда с позволения кухарок. На мои вопросы она также увиливала и отшучивалась, мол, у меня повкуснее выходит. Но было что-то странное в её поведении. Будто ей было неуютно получать пищу задарма. Или хотелось контролировать размеры порций. - Ты, Эвтида, гулёна, а не голь, - эпистат произносит это не без укоряющего подтона. - Сходи лучше тряпку прополощи. Архивариус наконец откапывает ученические свитки, и я уезжаю в посёлок пораньше – не то подумают, что уши развесил и слежу за расследованием. Потом спрошу у Рэйма или Эвы, что планируют ищейки и подозревают ли кого-то из нас... Да и работы на вечер немерено. Благо, мне, как жрецу и участнику борьбы с хворью, позволяют вывезти нужные тексты и переписать их дома, а не торчать всю ночь в библиотеке. Дия снова где-то пропадает. И Ливий негодует, обыскавшись Исмана. Не иначе, голубки решили устроить свидание. Впрочем, времени на воспитательные беседы нет – небо темнеет, силы убывают. Не судьба сбежать в ближайшие дни, так придётся немного повариться в работе. В хижине я сажусь за составление расписания, плана обучения и переписку текстов для начинающих. Стол и большая часть полок утопают во свитках, возвращая память к ненавистной каторге в храме. Она будто стремится пожрать меня вместе с вещами и хижиной. Меня, её измученного раба, тушкана в опостылевшем колесе. Пальцы, едва отмытые от чернил, пятнаются вновь. Но настойчивый стук в дверь прерывает болезненную рутину. Открыв замок и распахнув её, застаю у порога Эву, по-видимому, отпущенную охотниками. В утончённых руках – большая кипа чистых свитков, веер перьев, палетка с чернилами и пара свечей. Ветер посылает мне запах аромамасла. Персик. - Что задумала? – ищу я подвох. - Помогать тебе. Как раньше, - невозмутимо растягивается она в улыбке. – Можешь похвалить нас с Рэймссом за то, что всё это набрали в библиотеке и не испортили. - Может, ещё похвалить за то, что не напились? – припоминаю я их выходки в Гермополе. - Да, можно и за это, - сверкает она белозубым оскалом. - И за вчерашнее «рукопожатие»? Она переминается с ноги на ногу, слегка зардевшись румянцем. - Рем, я, конечно, ухватилась за тебя со страху, но... потом ты сам меня не отпускал. Невыносимая девка. И на кого тут больше злиться – на неё или на себя, не знаю. - Заходи. Покачав головой, впускаю её вместе с вечерней прохладцей и зоркими взглядами односельчан. Некоторые хмурятся. Я по губам могу прочесть их осуждающее: «Ну и срамота!» Катитесь в Дуат, сплетники! Эва быстро пишет, а я не хочу просыпаться лицом на папирусе. Я освобождаю место за столом, наливаю нам по кружке воды и делюсь заданиями. Работа с помощницей и впрямь идёт гораздо шустрей. Она также рассказывает о беготне по Фивам в компании охотников. Мол, опрашивали жрецов во храмах, особо заострив внимание на служителях Сехмет. - Как будто шезму будут скрываться в рассаднике заразы, - скептично хмыкает Эва. – Кстати, я видела магию целителей, которой владеют только слуги этой богини. Правда, она слаба против хвори – больные медленно, но угасают... Я слышал, слуги Сехмет могут освоить два разных типа магии – исцеление и огонь. Природа богини двулика – Она дарит жизнь и легко отнимает. Египетские врачи чаще всего возносят молитвы именно Ей. - Вас подпускали к заражённым? – хмурюсь я, представляя как миазмы хвори сначала липнут к Эве с Рэймссом, а затем и ко мне. Поздно отсылать её в купальни... - На расстоянии, с платками на лицах. Люди кашляли, дрожали, метались в лихорадке. Бледнющие, хоть в саркофаги клади... - она морщится, поёжившись. – Жуть. Мда, невесёлая картина. Надеюсь, не увидим её в поселении или друг на друге... Я отдаю Эве маленький свёрток с частью трав Джеди, чтобы поделилась с Рэймом и сама подышала на досуге. Мы возвращаемся к работе. Исписываем свитки длинными рядами простейших иероглифов, макая перья то в чёрную, то в красную краску. Полосуем их линиями, строчками и полями. - Ого, ты до сих пор хранишь те горшки? Они тебе нравятся? – поднимает Эва голову, глянув в сторону полок. На несколько глиняных горшков с незамысловатыми и кривоватыми узорами. Она разрисовала их на заказ, когда работала на рынке. Именно тогда я увидел в ней скрытый талант к магии. Эмпатию, проницательность, пытливый ум. Она сравнила меня с пустынным шакалом. Меня так называл только брат - мы, мол, с тобой как шакалы в пустыне. Вечно куда-то бежим. - Я к ним привык, - сухо бросаю я. – Не отвлекайся. Эва продолжает писать, однако, не скрывая довольной улыбки. Я сохраняю занятой и бесстрастный вид. Не говорить же, что самобытные закорючки на горшках мне и правда нравятся. В них есть... честность. Как раскрытая нараспашку душа - некрасивая, грешная, но всё ещё светлая. - Я думала, ты в них харкаешь или писаешь. Начертанная линия строки делает кривой пируэт от услышанного. Я морщу лоб, уставившись на Эвтиду. - И кто только вкладывает всё это в твою умную голову? - Ещё и умной считаешь, – сияет она, польщённая. - Ты ослышалась. Я сказал «дурную». - Всё-всё я слышала, Рем, - лыбится она. Негодница. - Твоя кошка повадилась спать на мне, - сообщаю я, вспомнив о незваной гостье и макнув перо в чернила. Девица разражается своим глухим, «крылатым» смехом. - Так вот куда Афири ходит по ночам! – она разводит руками. – Ну, тут мы с Исманом не помощники. Кошка – сама себе хозяйка, - улыбка становится печальной, а взгляд – проницательным. Как тогда, на рынке. – А ещё, кошка ложится туда, где болит. - Глупая чужеземная примета, - фыркаю я. – Кормите плохо поди. Чует мои поздние ужины. Она складывает руки на груди. И почему эта лиса вечно выглядит так, будто знает больше моего? - Я дам ей двойную порцию мяса на ночь. Но, будь уверен, придёт снова. - Не придёт, - отмахиваюсь я, небрежно мазнув линию иероглифа. К счастью, с работой управляемся к полуночи, когда нужно вновь заправлять водяные часы. Есть шанс вполне сносно выспаться. Эва зевает, отложив в сторону перо. Я протягиваю руку, чтобы стереть пятнышко чернил у неё на скуле. Привычка с детства Рэймсса – чтоб по улицам чумазым не ходил. Вечно умудрялся где-то заляпаться. Привычкам так много лет, что иногда стоит огромных усилий не говорить ему: «Не бегай, расшибёшься!» «Одежду давно стирал?» «Не голоден?» «Хорошо себя чувствуешь?» «Ногти не забыл сточить?» «Дай-ка голову проверю на вшей.» «Тяжёлое, я сам подниму.» «Уже поздно, ложись спать.» И многое-многое другое, не считая коронного: «Тебя никто не обижал?» Нейт, помню, шутила – у тебя, мол, все задатки отца. Поганенький из меня вышел бы папаша, но ради брата я на всё был готов. Хоть кормить, хоть волосы расчёсывать, хоть мыть его, мелкаша. Теперь прекрасно понимаю, что забота Рэйму только во вред... Но попробуй вырвать с корнем эти привычки с лицом родного, осиротевшего младенца. Пальцы подрагивают, то ли от бездонного мрака глядящих на меня глаз, то ли от их согревающего света. От застенчиво-крошечных веснушек на коже. От чёрно-огненного блеска на волосах. Вопиюще опасного, хищного совершенства. Неожиданно для себя, отмечаю, что пухлые девичьи губы похожи на лепестки роз. Колючих, но нежных цветов, растущих во храмах Исиды. Помню, когда увидел, не удержался и сорвал один – настолько диковинными и нереальными они мне казались. Жрицы меня оштрафовали. Эва вдруг прикрывает веки и ласково прислоняет мою ладонь ко своей щеке. Будто совсем не издевается, не дразнит, не играет расчётливо. Будто она сама – диковинная, но нежная под шипами. Меня бросает в жар. Отвожу взгляд, смущённо убрав руку и одёргивая себя за неуместные мысли. За чувства, ничего общего с заботой не имеющие. Какое-то пагубное влияние Фив, ей-богу... Эва делает вид, что мой жест её нисколь не расстроил, словно иной реакции и не ждала. Она задерживается, не вставая с места и подбирая слова. Покоящиеся на коленях руки нерешительно сжимаются. - Рем, помнишь, ты говорил, что черномаги не видят снов? – упоминает она одну из лекций. – А бывают ли исключения? Ну... проклятые или... неправильные шезму. Сновидцы с холодными душами. Хорошо. Поговорим об учёбе. Что угодно, кроме тарабанящего в груди ритма и неисчезающей памяти о бархате её щеки. - Я о таком не слышал. Зато знаю, что Сет может посылать знамения, равно как и другие боги. Почему спрашиваешь? - В последнее время мне снятся сны, - признаётся она. - И... да, я уверена, это не видения, не морок. Разные воспоминания... Да она полна сюрпризов. - Есть ли в них нечто... общее? – спрашиваю я, хотя уже догадываюсь об ответе. Эвтида отрицательно мотает головой. - Они могут предназначаться как для тебя, так и для окружающих, - рассуждаю я, почесав затылок. – Но постичь волю Сета порой не могут даже Его жрецы. Хаосу и разрушениям не всегда нужна причина. Подумай, присмотрись к себе и другим. Развернув один из священных свитков, я отдаю ей богословский текст, посвящённый Сету – авось придёт просветление. Не забываю поблагодарить за помощь в подготовке к лекциям. - Всё... будет хорошо, - произносит она, замешкавшись, стоя у двери со свёртком трав и свитком за пазухой. – Большинство селян показались мне спокойными и учтивыми. Это что, попытка поддержать? Мало от неё проку, учитывая размер группы. Но совру, если скажу, что не тронут. Думал, ей, бедовой, всё равно... Когда Эва уходит, аромат персика ещё долго гостит в хижине. Сна, почему-то, ни в одном глазу. Ворочаюсь в постели, аки прялка в руках ткачихи. Возможно, путешествие по снам ученицы поможет отвлечься и утомит мой растревоженный разум. Попробую истолковать увиденное. Осторожно захожу за хижину и нашариваю в темноте большой камень. В нише под ним лежит моя сумка с ибогой, оберегом Сета, мантией и маской... И внутри нет алхимического огня. Я проверяю всё вдоль и поперёк, но мглистого свечения флакона не нахожу. Более того, ибоги стало ещё на несколько бутыльков меньше. Горе мне, грешнику! Что за Апопово исчадье увидело как я делаю тайник? И ведь могут шантажировать, раз сразу не сдали ищейкам. Запускаю пальцы в волосы и пинаю горсть песка с досады. Планы снова пошли псу под хвост, и снова придётся импровизировать, искать обходные пути. Я погряз в проблемах и неудачах как распоследний божий подлец. Что ж, сейчас ничего не решить. Позже обдумаю, как умилостивить богов, чтобы прекратили вставлять палки в колёса... Проверив нет ли патрульных, я прячу сумку на крыше. Забираю маску с мантией и возвращаюсь. Переодевшись и улёгшись на кровати, прикладываю маску к лицу, дабы удержать связь с душой Эвтиды. Один магический пасс, и пластина меняется на морду Ша – символ Владыки Хаоса. Онейромантия – дело греховное, тёмное. Шезму вторгаются в омут самой Ка, выуживают оттуда секреты и влияют на рассудок. А ещё на людей, запечатлённых во сне. Это одна из причин, почему нас боятся – если младший или сноходец-ученик могут ранить беззащитную жертву, то старшие легко убивают. И это одна из причин запрета на чёрную магию. Македонский во сне умереть не хотел, потому быстро окружил себя верными жрецами, объявившими его божьим воплощением. Голоса тех, кто счёл его скорее воплощением ползучего гада, были в меньшинстве – слишком убедительно взыграл на вере, да и слишком большая, сведущая в магии армия на горизонте замаячила. Трусишка-фараон тоже притих, сумев лишь сохранить шезму в дворцовом духовенстве. Сейчас Македонией правит Птолемей, но гнусный закон о слугах Сета никуда не делся. Мой Владыка, должно быть, страшно оскорблён. Сначала имя бога войны связали с паразитами-варварами, которых Он всегда ненавидел, а теперь и вовсе ровняют с землёй храмы и истребляют адептов под знамёнами Гора. Сет, будь Он хоть трижды грешен, не заслужил такого отношения. Смертные творят зло. Но они не в праве судить бога... В моих мыслях – образ прекрасной хитрой бестии с острым языком, её приглушённый смех, запах персика и пряных трав. Тянусь к ней - огоньку в море тьмы. К другому концу путеводной нити. Ко знакомой в толпе чужаков. И нахожу очень быстро. Сознание погружается в холодное естество души, мягко, но настойчиво. Чужие чувства – отвращение, боль, страх – льнут ко мне удушливым дёгтем. У спящего черномага - лишь мертвенный покой, блаженная пустота. Значит, Эва не наврала. Это ничто иное, как сновидение. Оказавшись в пучине сна, я сразу понимаю - передо мной кошмар. Тесная, обшарпанная, бедно обставленная комнатушка заполнена чернотой. Страдание клубится по углам и мажет стены живой копотью. Эва никогда не рассказывала о родном доме. Быть может, это он и есть? Догадки подтверждаются маленькой испуганной девочкой в грязно-белом платье. С легко узнаваемыми чертами лица. На смуглой коже видны синяки, застарелые и новые. Стоящий рядом мужчина с красной одеждой и сальным взглядом поднимает руку. - Сейчас будешь послушной, мелкая ты потаскушка! Удар так силён, что хрупкое тельце отбрасывает к кровати, заставив врезаться лопатками в края. На детских губах росинками выступает кровь. По грязным щекам сбегают слёзы. Эва забивается в угол дрожащим комочком, закрываясь тощими руками, как щитом. Она сказала, что видит разные воспоминания. Похоже, мне выпало одно из худших. Хочу ли я знать, что будет дальше? Вместо этого вспоминаю озлобленных богачей и торговцев в Мемфисе. «Я не возьму ребёнка в подмастерья. Дуй отсюда, малец.» «Развелось паразитов!» «Пшёл вон! Тут тебе не богадельня!» «Мелкий попрошайка!» «Сейчас узнаешь, что я делаю с ворами, гадёныш!» Боль от синяков и солёный, железный вкус во рту до сих пор свежи. Протянув ладонь, устремляю свою волю в сторону мужчины. Мой гнев – острейшее ментальное копьё, и во снах оно может разить кого угодно. Но образ передо мной - уже холоден и пуст, будто я борюсь с воспоминанием о мертвеце. Он медленно рассыпается на мельчайшие, исчезающие в воздухе пылинки. Надеюсь, ублюдок не был для Эвтиды кем-то важным. Потому что больше она его не увидит. Взгляд опускается вниз, к маленькой ручке, сомкнувшейся на моей ладони. - Ты пришёл спасти меня? – тихо лепечет ребёнок. У неё выбит нижний молочный клык. Глаза красны, но слёз уже нет. Только усталость. - Спасу, - хмыкаю я. – Может, Сет ниспослал гадости, чтоб ты не спала на уроках. Уснула она, конечно, всего лишь раз, но не запамятовать я не мог. Этой кольнувшей грудь досады. Она же всегда старалась быть лучшей. - Не хочу быть здесь, - дитя облизывает разбитую губу и утирает с подбородка дорожку крови, не особо понимая, о чём речь. Это нормально. Она не узнает меня и не вспомнит о моём визите, когда проснётся. - А где хочешь? - Где красиво, - подумав, отвечает она. – И светло. Вспомнив самые живописные места, где довелось побывать и подмешав немного фантазии, я делаю широкий взмах рукой. Ка Эвтиды принимает мои чувства и мысли, как заплату взамен отнятого лоскута ткани. Сон меняет очертания, постепенно перенося нас на плодородную, цветущую вершину холма. Внизу простирается бескрайняя долина, укрытая полупрозрачной дымкой тумана. На небе дерзко разгорается рыжий рассвет, согревая остывшую землю и принося надежду всему живому. Мы стоим под сенью большого, ветвистого древа, вдыхая утончённый аромат роз. Диковинные цветы густо опутывают ствол и теряются в необъятной зелёной кроне. Сам от себя в замешательстве. Это лучшая созданная мной иллюзия. И вся местная зелень – из того злосчастного храма Исиды. Штрафаните меня теперь, кошёлки. - Здесь могли бы жить боги! - Эва поражённо оглядывает новое окружение. Срывает розовый, нежный цветок, остерегаясь шипов, и крепит к волосам. Смеётся. – Как ты это сделал? - Ты тоже научишься. Когда-нибудь, - говорю я, а сам задумываюсь... Этому «когда-нибудь» не бывать. Я же хочу от них побыстрей избавиться и не делиться знаниями... Но ведь манипулировать сном умеют очень немногие шезму. Моё знание... умрёт со мной? А что, если воля Сета направлена на меня? Что, если Он хочет показать неразумность моих намерений, и потому всё идёт наперекосяк? Я сажусь в траву, хмурясь, перебирая волосы и вороша противоречивые мысли. - Этот груз слишком тяжёл для моих плеч, Владыка, - с сожалением бормочу я. – Ты же видишь, в чём я на самом деле хорош. Я устал, прости меня... Дитя какое-то время беззаботно кружит и танцует вокруг дерева. Напевает что-то себе под нос. Ка наслаждается свободой, хватаясь за приятные моменты, словно утопающий – за плот. Отчаянно и самозабвенно, как если бы боялась возвращения страданий. Она казалась мне дерзкой и сильной... Здесь Эва – просто хрупкий измученный ребёнок. Вдоволь нарезвившись, она подходит и устраивается рядом со мной, среди пёстрых цветов и зелёных трав. Прижимается к моему плечу, держа за руку, закрывая глаза. И вдруг шепчет: - Я никогда этого не забуду. Спасибо, Реммао... Меня будто по носу щёлкают. Шок мигом выбрасывает из сна обратно в реальность. Эвтида меня узнала. А если запомнила?.. Нет. Нет, невозможно... Какие бы причуды богов ни заставляли её видеть сны, я в них – слишком сильная материя. К тому же, мы не влюблённые души, чтобы чувствовать друг друга во снах. Утром я снова спихиваю с себя кошку. Сытую и оставившую дохлую мышь на ковре. Эпистат со сворой верных болонок уезжает в Фивы – терроризировать храм Сехмет – а я собираю свитки для поездки в библиотеку. Обитель знаний – подходящее место для лекций, да и в посёлке не найти помещения просторней. Пока буду учить деревенщину, Рэймсс сможет показать девицам, как делать маски. На улице Эва встречается со мной взглядом, но в нём не прочесть никаких намёков. Дрогнувшие уголки губ не скажут ничего. Не знает, что я заявился к ней в сон. Я уверен. Насчёт толкования сна уверенности нет – мне во всём мерещится божий гнев, так что могу только ещё больше запутать её. О тяжёлом детстве тоже расспрашивать не буду. Кто вообще захочет о таком откровенничать? Жаль её, но, с подобным прошлым, девушка может неосознанно таить обиду на весь мужеский пол. Может манипулировать, причинить боль, разбить сердце... Я должен быть осторожен. Дия прохлаждается на скамейке у хижины и потерянно высматривает кого-то вдалеке. При виде меня, подсевшего рядом, она поспешно поднимает руки: - Я не пьяна. - Ну и слава богам, Дия, – не могу не съязвить я. – Осталось лишь убедиться, что ссоры с мальчиками ты впредь будешь решать словами, как взрослый человек. А не поросячьим визгом в пьяном угаре, гадя с обоих концов и раздвигая ноги перед всеми, кто... - Ты ужасный советчик, Рем, - она закрывает лицо, кривясь от представленных картин. - Советы дают родители и подружки, а я предупреждаю. Брякнешь лишнего спьяну – головами поплатимся мы все. Ты хоть понимаешь, где и с кем находишься? Братишке Эвы тоже желаешь не увидеть дом родной? Она закусывает губу и скрывается за водопадом кудряшек. - Исман сказал, что не вернётся в Гермополь. Что его будущее – в Мемфисе, среди дворцовых лекарей, - она брызжет горечью и злобой, словно ядом. Экий амбициозный парниша, оказывается... - А твоё? Девица отрешённо качает головой. - Я хотела быть счастливой с ним... Дия - воспитанница богачей. Волей отца было выдать её за знатного господина, но с помолвкой что-то не срослось. После этого её отправили учиться на лекаря. В храме Тота мы пересеклись, когда наставник пригрозил высечь её за плохие оценки. А на лице у неё застыло такое безразличие, будто она и умереть была не прочь. Она спросила меня, грустно улыбнувшись: «Вы не маг, случайно? Мне надо наколдовать другую жизнь.» Когда Дия бросила врачевание, отец оборвал с ней все связи. Лишь мать до сих пор тайком посылает деньги. Что там за распри семейные, и почему отменили помолвку - не имею понятия, Дия хранит секреты, аки скупердяй - драгоценности. Но я сразу отметил одну интересную деталь... Её полноватую фигуру. Египтянка с богатыми корнями вполне может наесть бока, лакомясь пирогами, сладостями и мясом. А у Дии в придачу пышная грудь, широкие чресла, маленькие сеточки растяжек на пояснице... Такие формы я видел у женщин, носивших когда-то дитя под сердцем. Я уже раскрываю рот, чтобы сказать, мол, зов промежности не стоит риска и переживаний, учись прилежно, и станешь счастливой, обретя независимость... Но затем вновь вспоминаю о своём решении. Ей не суждено вернуться в Гермополь и продолжить учёбу. Дия будет посредственной колдуньей, которой не видать по-настоящему ценных заказов. Насколько убогим может стать её одиночество, если не пробьётся по службе писца? Вернётся ко врачеванию? Будет вымаливать прощения у папаши? Моё ли это дело вообще? - Счастье не бывает вечным... - из-за внутренней борьбы мой голос скрипит как ломкий ржавый металл. Она молчит некоторое время. Сипнув носом, поднимает на меня глаза - тусклые мертвенно-холодные звёзды. - Как же тебе это удаётся, Рем? - Что именно? - Учить нас. Делать то, к чему не лежит душа, - тихо и честно произносит она. Вопрос застаёт меня врасплох. Я, конечно, мог бы воспеть дифирамбы долгу и ответственности. Сказать: «Вы, щенки пакостливые, просто вывели меня из себя.» Приплести черты характера или какие-то обстоятельства... Облокачиваюсь о стену, отвернувшись. И с губ не срывается ничего, кроме такого же честного: - Паршиво удаётся. Из меня наставник - как из тебя лекарь. Дия выпрямляется, чтобы тоже облокотиться о щербатую, выжженную солнцем глину. Где-то вдалеке Исман семенит хвостиком за Ливием. Так увлечённо слушает напыщенные речи, что девушку и не замечает. Зря я понадеялся на их перемирие... Она тяжело вздыхает. - Значит, мы оба несчастны. - Пить с тобой я бы всё равно не стал. Эпистатский папирус не ты умыкнула? – пользуясь случаем, выведываю я. Дия качает головой. - Ничего об этом не знаю. Бросаешь нас, да? - С-с чего взяла? – оторопело увиливаю я. – Глупость какая. Слежу, чтоб в неприятности не влипли. Опасно с ней говорить – видит всё как на развёрнутом свитке. Не будь она разгильдяйкой, могла бы неплохо развить потенциал. Притом, возможно, больший, чем у Эвы и Рэйма. Однако, чую, и сама чего-то не договаривает. - Ты где бродила позавчера ночью? - Исмана искала. А он в это время цветочки собирал, - Дия хмыкает, тая обиду, будто хочет добавить: «Не для меня.» Допытываться более нет времени, так что я поскорей отправляюсь в Фивы, по пути гадая, кто ещё мог бы у нас похозяйничать. Спёрли расписание, флаконы с ибогой и жидким огнём... На кой это шпионам или ворам? Вскоре в библиотеку стекаются мои новые неотёсанные грамотеи. Охотники расставляют столы и стулья так, чтобы вышло подобие класса. Поначалу хотят и меня к этому приобщить, глядя на нехлипкое телосложение, но я развожу руками: «У меня спина больная, помилуйте. Да и не жреческое дело – грузы тягать.» Толпа собралась разношёрстная. Даже не удивлён встретить тут Нейт с её неувядающим озорством. Кроме неё на меня повесили нескольких охотников и всяческий сброд, вроде кухарок и конюхов, которым умение писать нужно примерно как путане – добывать известняк. Молодёжи нет, многие старше меня. Жрецы в храме Тота говорили, мол, зрелым возрастам учиться сложней – память уже не та и разум хуже принимает новый опыт. Эпистат определённо знал, куда надавить, чтобы у меня совсем сдали нервы... С другой стороны, сварливых и вспыльчивых наставников в Египте пруд пруди. Как нежелание работать покажет моё истинное лицо – ума не приложу. - Ух ты! Можно писать сразу на папирусе? – удивляется один из учеников, в неверии ощупывая шероховатый лист перед собой. Я снисходительно киваю, вспомнив молодость. Обычно ученики пишут на глиняных черепках, древесной коре и тому подобном мусоре. Разжиться папирусом – прихоть не из дешёвых. - Да, эпистат Амен проявил щедрость, так что не подведите – безобразия я покрывать не стану, и всегда буду знать, кому донести. Если решу доносить. Слуга фараона любезно предоставил мне охотничью плеть, - я обвожу зал зловещим взглядом, указывая на кольца свёрнутой плети у себя на пояснице, довольный поникшими в ответ плечами и гулкой тишиной вместо шепотков. - Вы будете владеть божественным письмом, даром самого Владыки Мудрости. Оно пригодится вам в ходе миссии или же станет достойной наградой за её выполнение. На уроках не болтать, слушать внимательно, делать всё что говорю. Ко мне можно обращаться только «Реммао» и «Ваше Святейшество». Никаких «Рем», «наставник», «приятель» и иже с ними – за это сразу получите по хребту. Всё ясно? Ко мне возвращается присмиревшее и слегка боязливое: - Да, Ваше Святейшество. Кивнув, я продолжаю. - Эти свитки теперь – ваши родные спиногрызы, хольте, лелейте, от чернил очищайте бережно. И не ешьте их, ради всех богов! Раньше я не позволял себе такой строгости, но теперь никому не дам вольничать и фамильярничать. Никакого вам больше «дружелюбного Рема». Потрепав себя за косичку, максимально доходчиво объясняю как обращаться с палеткой и пером. Перед началом работы все обязательно возносят молитву к Тоту – ни один ученик не может использовать Его дары без благословения. Затем я принимаюсь за демонстрацию простейших иероглифов. Ученики будут выводить их множество раз на разлинованных нами с Эвой папирусах, чтобы хорошо освоить и запомнить. Это только начало – потом они будут выводить части иероглифов посложней, сами иероглифы, учиться строить предложения... У другого наставника, когда побегу, сверкая сандалиями. В некоторых селянах уже сидят эти знания, но мы всё равно начинаем с азов. Если Тот любит порядок, я обязан его соблюдать. К тому же, мысль, что хоть кто-то сегодня будет страдать вместе со мной, не может не греть душу. Однако, вопреки ожиданиям, лекция проходит очень мирно. Сам не замечаю, как летит время. Мы успеваем разобрать весь заготовленный материал. Всё, что слышу – это покорное поскрипывание перьев, всплески воды в кружках и осторожный шелест папируса. Всё целиком - под моим контролем. Я здесь слуга бога, сам бог и фараон, всевидящий, хвалящий и карающий. Приносит облегчение, что никого не нужно учить счёту. Не таких уж и бездарей Амен взял в отряд. Я стараюсь учитывать разную скорость написания и запоминания – люди-то тоже разные – и поправляю тех, кто ошибается. Проявляю изобретательность в подаче материала, сравнивая части иероглифов с чем-нибудь знакомым. Всё внимание приковано ко мне, такое пристальное и заинтересованное, что я поневоле возвращаюсь мыслями к Эвтиде. Если Рэймсс и Дия вечно отвлекались, то Эва впитывала все мои слова. Я никогда не ставил её в пример и на слуху не выделял как «лучшую», но порой мне начинало казаться, что лекция - для неё одной. Она с нетерпением ждала практики и не стеснялась задавать вопросы в свободное время. Так и нынешние, уже взрослые ученики подходят позже и расспрашивают меня об иероглифах, об истории, о моей работе в Гермополе. Речь льётся легко и свободно, будто я подхвачен волной вдохновения или измучен долгим молчанием. Мы разглядываем колонны и стены библиотеки, исписанные мудрыми изречениями. Я говорю, что письменность оставляет след не меньший, чем деяния фараонов. Травник изобретает лекарство, но только записанный рецепт остаётся в веках. Архитектор не может строить, не записав перед этим расчётов и не сделав чертежей. Дела богов и фараонов – забытая пыль, если не сохранить их в летописи. В конце концов, нет никакого образования без свитков со знаниями. Я рассказываю о знаменитых писцах, вроде Аменнахта и его наследников. О мудром Аменхотепе, сыне Хапу, вознёсшемся в сонм богов. О дальнейших путях для людей этой профессии: нам дано не только марать папирусы, но и расписывать своды гробниц. Мы с лёгкостью можем стать руководителями и учителями, а ещё работать со сборщиками налогов, ведя учёт. Нам покровительствует Тот, поэтому писцы могут податься в Его духовенство. - Возможно, вы найдёте это более привлекательным, чем намывание посуды и кройка схенти. Только после миссии, а то мне влетит за то, что переманиваю рабочих, - ухмыляюсь я, и в зале раздаются одобрительные смешки. Я делюсь тем, что когда-то прочёл сам и узнал от Саамона, ловя лишённые малейшей скуки взгляды охотников. Мой энтузиазм, оказывается, заразителен... Меня благодарят за лекцию, без пререканий и томных вздохов запомнив домашние задания. Я раздаю каждому тексты, переписанные вчера, и разлинованные листы, чтобы люди также выписывали самые простые иероглифы, а ещё делали копии, обводя их сквозь тонкий папирус. Ожидаю какой-нибудь забористой шуточки от Нейт, будущей грамотной ткачихи, но та остаётся под впечатлением – ты, мол, сильно изменился, властным стал. Эва и Рэймсс ждут в сторонке, освобождённые от поручений, готовые помочь прибраться и набрать свитков для следующих занятий. И под вечер я возвращаюсь в хижину задумчивым, даже ошарашенным. Я совершенно не чувствую усталости. Во взрослых ли учениках дело? Или действительно... Во мне самом?