Хижина

      Люцифер спускается с печки, быстро натягивая скинутую вчера одежду, кутается в шарф поверх свитера и открывает печь. Разгребает еще теплые угли, находя еще красные. Хоть их немного, но достаточно, поэтому он вынимает запас тоненьких палочек и щепок, начинает дуть на красные угольки. Пачкает ручки и личико в саже, раздувает огонь. Тот сначала слабенький, даже скорее просто дым, чем огонь, затрагивает лишь кончики сухих щепок. Разгораясь, поднимается вверх, наконец пожирая их и чуть-чуть не успевает, чтобы обжечь чужие беленькие пальцы. Однако лишь спустя время огонь набирает силу, начиная большими алыми языками захватывать все больше пространства. Тогда Люци подкладывает дрова потолще, в итоге укладывая достаточно большие поленья, что уже начинают не только гореть, но и греть. Печь держит тепло долго, однако развести огонь по новой будет весьма трудно, из-за чего они стараются не терять угли, что уже есть. Прикрывая плотно дверцу, Люци кутается в шубу, прыгает в валенки и бежит открывать ставни. Залетает домой быстро, кажется, даже и пары минут не пробыв на улице, пищит. — Холодно-холодно!       Из-под шторки высовывается голова с коричневыми волосами, что моментально приспадают, обрамляют сонное лицо, жмурящееся от света и прохлады, впущенной в дом открытой дверью. — Ты опять нормально не оделся, отморозишь же себе все.       Аластор высовывает руки, подтягивая одеяло и кладя голову на них, начинает наблюдать, как Люци хлопочет по дому. А Люцифер, натягивая побольше одежды, вздыхает, бежит на улицу, несет новую партию дров на просушку, пока те, что занес вчера Ал, будут греть их дом сейчас. Выложив побольше дров вдоль печи, заносит и ведро со снегом, что так же ставит рядом, закрывая обе входных двери, да поплотнее, начинает скидывать варежки и все остальное. — Нужно будет снег вокруг входа почистить.       Поднимает голову, смотрит, как сонно зевает Аластор. Это зрелище вызывает улыбку. А тот потягивается, выпрямляет вперед руки, перебирает пальцы, растопыривает их в разные стороны, сжимая в кулаки, затем разжимая. Наверняка еще и в спине прогнулся. Он всегда так долго спускается, но как же это мило! Словно кот, жмурится, фырчит, кутается колбаской в одеяло, переворачивается на спину и, откидывая назад голову, тем самым свешивает ее и свою копну волос с печи, словно заигрывает. Люцифер не отказывает себе в удовольствии, протягивает руку, гладит его по этим волосам и щекам. Ал теперь тоже с отпечатком недавней печной золы на щеке. А ему все равно. Он счастливо расплывается в улыбке, снова жмурится и затем перехватывает запястье, гуляющее по щекам, целует его и разворачивается обратно на живот. — Дорогой, я все сделаю, не переживай — Ну только не мурлыкает, а так вылитый кот, самый настоящий. Даже голос с утра похож на мурлыканье, хоть он уже и активно гуляет губами по испачканным в печи пальцам. — А я и не сомневаюсь, просто проговариваю вслух, дорогой! — Люцифер улыбается, забирает свою руку и отправляется по делам.       Обычные утренние дела: взять мясо, уложить его в горшок, нарезав одинаковыми кусками, добавить немного сушенных им же трав, (чтобы блюдо хоть чем-то отличалось от вчерашнего), елочных иголок. Да все, что есть в лесу, будет съедено! Заливает водой и накрывает крышкой, пока печь не разгорится достаточно. Пока она не нагреется, можно даже не пытаться готовить. Поэтому, собирая вчерашний, к сожалению, уже черствый «хлеб», Люци начинает резать его на куски, пытается сделать сухари. Может, хоть так будет более съедобно. Затем слышит, как спускается Аластор, чувствует, как он, уже одевшись, обнимает его со спины. Наконец, происходит обмен поцелуями, и пара расходится.       Люци подметает дом, кое-где протирая особо грязные места, и садится за пряжу, накидывая на плечи шубу. У окошка-то прохладно, пока печь не нагрелась. Он слышит и слушает, как Аластор чистит снег, как уходит со двора, заканчивая. Сначала ему думается, что тот рубит дрова, однако, когда не появляется никаких стуков топора, понимает, что он направился в лес. Пополнять запасы еды — его любимое дело. Вокруг так уютно и мирно, даже спокойно. Они конечно не сказали бы, что это их жизнь мечты, но она явно неплохая, текущая в своем неспешном темпе, состоящая из совместных ночей, долгих разговоров за горьким еловым чаем или за вырезанными самостоятельно из дерева шахматами. Резьба по дереву вообще стала для них открытием, а диалоги о будущем превратились в традицию, которая давала хоть какую-то надежду на светлое продолжение их истории. Иногда, правда, осознание, что окружающая их ледяная картина никогда ни на что не сменится, удручала.       Лишь временами все прерывалось чем-то непредвиденным, таким, как найденный ими однажды погреб, оттаявший от тепла дома и разморозивший лежащую в нем ароматную вяленную рыбу. Это дало надежду, что где-то рядом есть доступ к реке или озеру, а может и что-то побольше, правда, пока все их вылазки не увенчались успехом. Так проходит и этот день. К вечеру Аластор возвращается как всегда, когда уже начинает темнеть. Он приносит уже разделанные куски мяса, не хочет, чтобы Люцифер переживал и копался в этом, заворачивает мясо в шкуру, закапывает в снег, так оно дольше хранится. А к ночи уже и работа Люцифера готова. Он достаточно долго прял и сейчас закончил. Ужасно, неимоверно трудно делать пряжу из такой короткой шерсти, одежда получается грубой, тяжелой, но какая есть.       Люцифер делал пряжу из шерсти каждого животного, что Аластор приносил. Конечно, он не всегда приносил шкуры, говорил: «там уже нечего взять», хотя он и не особо с ним спорил. Пока был необходимый минимум, оно и ладно. Да и уж тем более, есть ли смысл Аластору врать?       Последующие дни так и тянулись: готовка, пряжа, уборка и охота. Временами все перебивалось вьюгами, во время которых они прятались на печи, согреваясь друг от друга под одеялом. Из развлечений у них были те самые шахматы, немного углей, которыми можно было изрисовать иногда поленья или тот же пол, а также вырезание из дерева и по дереву. Из дерева уже пару игрушек было, например, две деревянные уточки красовались на кухонном столе. Одна посимпатичнее, аккуратно вырезанная, а вторая попечальнее, словно ее делали впервые, с рублеными краями и неаккуратными порезами. Стояли они рядышком, сделанные явно с любовью, имели нарисованные черным углем глазки и клювики. Время от времени ночи на печке заканчивались чуть жарче. Они просыпали потом восход солнца, а утро сопровождалось переживаниями, что угли потухнут. Не хотелось бы замерзнуть насмерть в этом месте. Нет, конечно, тут есть огниво, но которым пользоваться у обоих выходит не очень хорошо.

***

      В один из таких дней, когда небо стало покрываться тучами, у Люцифера было плохое предчувствие. Неспокойно было на душе. Нет, он, конечно, всегда переживает, но сегодня… Да, пожалуй, он каждый раз так думает, что сегодня по-другому.       Люци отложил ступку, в которой перемалывал травы в порошок, подошел к окошку и вздохнул. Собирается буря. Каждый раз, когда Аластор не успевает вернуться до ее начала, он беспокоится. А вдруг тот потеряется? Вдруг он заблудится в лесу, как ему тогда помочь? А если опять напорется на ветку, незаметную в темноте? Ну что за ужасная привычка возвращаться позднее, чем нужно! Конечно, Аластор всегда говорит, что беспокоиться не о чем. Возможно, он даже прав, но как не беспокоиться?       Буря началась к обеду, а Аластор все не шел. Люцифер очерчивал дом изнутри кругами, изредка выходя на улицу, несмотря на снег и ветер искал его в лесу глазами, переставлял горшки, начинал вновь молоть травы, поглядывая на дверь. А когда начало темнеть, зажег свечу, ставя у открытого окошка. Аластор же всегда приходил, неужели с ним что-то случилось? Вполне возможно, ведь он не брал очков с собой в лес, ходил один, да еще и любил вот так задерживаться! Страх рос, сковывал сердце, словно в тиски, и в какой-то момент Люцифер встал, закутал себя во все шарфы, закрывая даже нос, плотно накинул капюшон поверх шапки и взял подсвечник. Правда, вовремя понял, что свеча сразу потухнет на улице с таким-то ветром, поэтому на свой страх и риск пошел в темноту, оставляя свечу у окна с незакрытыми ставнями в качестве знака, что Аластора дома ждут. Вдруг он в другой стороне и, пока Люци его ищет, вернется. Как бы Люцифер этого хотел!       Люцифер пробирался сквозь рыхлый снег, который так и пытался засыпаться в валенки, а после и вовсе сделал это. Сквозь ветви, преграждающие ему дорогу и обзор на засечки, сквозь ветер, хлеставший его по лицу не меньше, чем незамеченные прутики. От мороза твердело все, особенно часть щек, оказавшихся открытыми, а тонна одежды, сковывающая движения, не помогала защититься от холода. Но, по крайней мере, она защищала от обморожения. Казалось, замерзают даже выступающие от хлесткого ветра слезы на глазах. Да что уж, сами глаза будто превращались в два ледяных шара. Люцифер не любил метели, всегда просил Аластора возвращаться до их начала или хотя бы максимально скоро, что бы не погибнуть! И если такая вьюга среди деревьев, то что за пределами леса? Ураганы?       Дойдя до места, где они занимались вырубкой деревьев, пследнее время, а это в несколько километрах от дома. Он понял, что Аластор не тут. Там не было даже саней, а значит, если он и был в этой стороне, то уже давно ушел. От осознания первого провала становилось лишь страшнее и неспокойнее. Люцифер возвращался, а на улице стало совсем темно. Он шел лишь по быстро заметаемому собственному следу обратно, понимал, что Аластор не мог просто уйти. Он бы не бросил его, нет, уже столько времени прошло!       Зайдя домой, чтобы проверить, не вернулся ли вдруг Аластор, Люци почувствовал, как жар сразу ударил ему по лицу. Это было так больно, пожалуй, даже больнее ветра, бушующего на улице. Оказавшись в тепле, организм прямо ощущает, что легкие замерли и сейчас оттаивают с болезненным ощущением. А вместе с ними словно тают и глазные яблоки, вытекая из глазниц по красным ледяным щекам холодными каплями, ощущаясь лишь тогда, когда попадут под шарф. Уже совсем темно, а значит, Люцифер не зря переживает. Дома пусто, и нужно возвращаться к поискам, проверить другую тропу, одну из троп с ловушками.       На черном небе не было ни звезд, ни луны, Люци видел окружающий мир лишь на расстоянии вытянутой руки. Даже звери сейчас прятались от холода и ветра под снегом, в дуплах и берлогах, а Люцифер шел. Волочил ноги в мокрых валенках, в которые уже окончательно забился снег, да и капюшон был полон этих снежных хлопьев. Глаза не прекращали таять, хоть и вернулись в холод. Таяли они ледяными предательскими слезами, похожими больше на льдинки и, словно ножички, режущие вдоль, стекали.       Они впитывались в шарф, превращая его в ледяную наждачку, что царапала и так заледеневшие щеки. Еще и лес словно стал против него: из ниоткуда выныривали тонкие, как хлыст, прутья, от которых он уже не успевал увернуться. Он больше не видел их, то и дело натыкаясь на очередной. Оттого становилось совсем не видно, а лицо горело, словно его облили кипятком. Пальцы тряслись, варежки уже не спасали от мороза, дышать было неимоверно сложно. А страх и за свою жизнь, и за жизнь любимого плотно засел в голове, ведь, если Люциферу так плохо, как тогда Аластору сейчас? Ощущение полной безысходности усиливалось, мертвым грузом обитая где-то промеж лопаток в виде мурашек, что иногда пробегали по всей спине.       Вдруг он спотыкается и падает в снег со стоном от всей ситуации. И понимает, что эта часть леса без их зарубок. Он зашел не туда, ветер сбил его с пути, заставил пойти по своему направлению и тем самым сойти с тропы. Сердце колотится сильнее, если он пошел не в ту сторону, в какую возвращаться? Не ходит ли он кругами? Даже собственный нос уже не видно! По настоящему рыдая от безысходности, Люцифер пытается подняться, оступаясь и опять спотыкается, о бревно, кстати достаточно небольшое. Парень пытается опереться о него, что бы подняться, и бревно, о которое он споткнулся, кажется ему странным. Что-то было в нем не так. Он стряхивает с него снег, надавливает, а это бревно мягкое. Дрожащими руками с пляшущими рядом нервами, словно чертями, он стал разгребать снег активнее, и с каждой секундой сердце колотилось сильнее, разгоняя кровь, казалось, вместе с кристалликами льда по телу быстрее.       Люцифер увидел капкан, что плотно сжимал чужую ногу, большой капкан. И тот, кто был заточен в нем, не смог просто раскрыть его. Рядом было немного алых подтеков, но, вероятно, из-за лютого холода кровь просто застывала, не успевая вытекать. Вокруг и так не было никакого обзора, так еще и мешали слезящиеся глаза, которые Люци вытирал заснеженной варежкой с чувством, будто со слезами вместе сдирает и кожу. Но он все равно тянет капкан. А тот тяжелый, а тот большой, и зубья большие. Слышит мычание. Он жив! Тот, кто тут лежит, жив!       Сердце колотится бешено, отказывают пальцы на руках, рвутся эти несчастные варежки. Но он давит сильнее, чувствует, как мышцы на пределе, как они напряжены так, словно вот-вот лопнут, разорвутся, и он обессиленный рухнет рядом. Это придает сил. Он продолжает раздвигать эти зубья, пока капкан характерно не щелкает, оповещая о том, что его раскрыли. Вытаскивает чужую ногу, откапывает остальное тело. Не ждет, хватает его, это и вправду Аластор. Это он, хоть и не в сознании. Остается лишь закинуть бездыханное тело на спину и волочить в неизвестном направлении, в ту сторону, откуда Люцифер пришел, скорее всего.       Ему казалось это вечностью. Словно они стояли на месте, словно пейзаж из деревьев не сменялся, а ветер ураганом кружился, не давая никуда повернуть голову, чтобы отдохнуть от него. Куда не повернешься, везде дует! Каждый вдох давался с трудом, а вес чужого тела так и тянул упасть в этот снег, спрятаться от всех проблем, от ветра, от целящихся точно в глаза ветвей. На деревьях не попадались зарубки. Он не видел их или пропускал, возможно, из-за того, что не видел вообще почти ничего. Каждый шаг отдавался смертельной усталостью, но это не отменяло того, что Люцифер продолжал идти, даже старался прибавить ходу, когда чувствовал как силы покидают его. В руках Люцифера была не одна жизнь, а две.       Казалось, что они никогда не покинут этот лес, что они в ловушке, в ледяном лабиринте этой непроглядной тьмы. О звезды, куда же вы их ведете? Люцифер поднимает дрожащие глаза, заледеневшие и уставшие, наверх, но ни единой звездочки, даже самой тусклой, не видит. Звезды покинули их, они не укажут ему путь, неужели? Но он не сдается, пускай и не знает, туда ли он идет. Цепляясь за Аластора сильнее и продолжая отсчитывать шаги, хоть и сбился уже неизвестное количество раз. И… выходит, выходит из леса, видит окошко с догорающей свечой. А ведь заходил он в лес с другой стороны. Как же ему повезло, уже второй раз! Или третий? Видать, звезды видят их даже сквозь тучи, звезды благоволят им.       Последние шаги, самые трудные. Люци из последних сил держится на ногах, сжимает чужие безжизненные руки, тянет его по снегу, волочит дальше несмотря ни на что, боится опоздать или вовсе не успеть. Распахивая двери дома, он падает, роняя и Аластора и впуская ветер, что тут же выгоняет тепло из дома. Сил нет никаких, но медлить нельзя. Первая попытка встать не увенчалась успехом, ноги и руки гудят, дышать становится еще больнее, но ждать нельзя. Некогда лежать! Приходиться вставать через силу, на трясущихся ногах, такими же трясущимися руками закрывает двери, скидывает лишнюю одежду с себя, бросая ее прям на пороге. Руки ледяные, пальцы не гнутся, не слушаются. Это место и так покрыто вечным морозом, но ночью, а особенно в метель, становится еще холоднее.       Несмотря ни на что он затаскивает Аластора на скамью и раздевает уже его. Какие у него синие губы. Не мог же он умереть? Не мог же замерзнуть насмерть из-за того, что Люцифер так долго шел? Остается лишь молиться, чтобы он был жив, ведь пока Люцифер и в себе-то не был уверен. От холода много крови не пролилось, вот только теперь все оттаивало, и, стоило стянуть штаны, потревожить рану к которой те прилипли, как она пошла вновь. Значит, сердце бьется, наверное. Ужасный вид, ужасная рана. Интересно, целая ли кость? Люци некогда ждать, пока вода согреется. Он опускает руки в ледяную, споласкивает их как может, вытирая рукавом глаза, старается держаться и смотреть. Лезет пальцами в рану. Слышит болезненный стон, тихий, словно он на последнем издыхании и Люцифер замирает. Жив. Он жив! От сердца как отлегло, но ненадолго. Пальцы нащупали очевидную неровность кости. Сломанная. Что же делать, что делать?! А глаза снова наполняются слезами, паника накрывает полотном сверху, заставляя замереть и не двигаться. В сознание его приводит тишина, а точнее, он перестал слышать даже чужое дыхание. Звучал лишь громкий звон у себя в ушах. Мотая головой, стряхивает слезы и давит на кость. Ну, теперь слышит крик. Наверное, это невыносимо больно, но, с тихим звуком треска, кость встает, предположительно на свое место. Люцифер пальцами ощупывает ее, чтобы убедиться в этом, чтобы проверить, есть ли осколки. Вынимает руки, моет их в ледяной воде, зажигает вторую свечу и подносит к ноге, туго перематывает голень под коленом веревкой, возможно, даже слишком туго. Не важно, нужно теперь зафиксировать кость.       Он уже смотрит сквозь слезы, не замечает их, сейчас нельзя отвлекаться. Находит свою ночную льняную рубашку, рвет ее на лоскуты, не думая, не жалея. Плотно мотает ткань вокруг его ноги и раны, приматывает палки, что нашлись дома, не дает ноге шевелиться, и смотрит на его лицо. Все еще синие губы, синие веки. Он точно жив? Да, только что кричал, но все еще не в сознании! Осознание этого будто дает сил на последний рывок Люциферу. Тот умудряется поднять Аластора, сначала на руки, затем над собой и чудом на печь, ведь та выше него самого. Уже на печи стянуть одежду с Ала до конца, спуститься снова, чтобы достать из сундука новую, закидать полную печь дров. Ощущение, словно он промерз изнутри, страшно думать, насколько промерз Аластор! И забираясь их «постель» укутать его потеплее, накрыть шкурами и лечь максимально рядом, накрывая их сверху еще и одеялом.       Люцифер хватает ледяными пальцами еще более ледяные чужие конечности, подносит ко рту, старается согреть собственным дыханием. Заснуть неимоверно трудно, слезы льются с новой силой. Он вспоминает про воду, вскакивает, сует ведро в печь над огнем, отсчитывает каждую секунду, пока она греется, а затем поднимается наверх, поднимая за собой все еще слегка не слушающимися пальцами ведро на веревке.       Скидывает шкуры с лежащего тела и с тряпкой теплой водой обмывает его руки, ноги, лицо, стараясь хотя бы так, хотя бы немного согреть. Он не уверен, что это помогает, да и собственные холодные пальцы опускаясь в горячую воду, испытывают ощущения, словно их пронзают маленькие копья. Но Люцифер протирает его холодное тело до тех пор, пока вода в ведре сама не остывает. Тогда, уже вытирая насухо, снова укутывает Аластора, укладывается с ним. Сжимает его запястье, подносит к лицу и, касаясь губами его пальчиков, закрывает глаза.       Так он и лежит, долго лежит, слушая слабое дыхание любимого, иногда начиная проваливаться в сон. В конечном итоге засыпая хоть и нервным, рваным, слабым и крайне тяжелым сном, сквозь который светловолосый слушает каждое движение вокруг и, вздрагивая от любого шума, просыпается, стоит не услышать нужный вдох Аластора. Хотя окончательно он просыпается, когда чувствует шевеление рядом. Вскакивает, распахивает уставшие глаза и разочарованно выдыхает — чужие глаза закрыты. Показалось? Прикладывая руку к чужому лбу, он понимает, что тот горячий, точнее прям кипяток!       Люцифер спрыгивает на пол, не тратя время на одевание, ведь вчера так и не удосужился снять свою одежду нормально, да и щеки до сих пор горят. Разводя новый огонь, вытаскивает небольшое ручное зеркало из сундука, тяжело вздыхает. Лицо покрыто треснувшей кожей и царапинами. Он вчера слишком сильно беспокоился за Аластора, чтобы думать о себе, в общем, как и сейчас. Откладывает зеркало, поправляет свитер и проверяет лоб Аластора вновь. Все такой же.       Охладить тряпку тут не сложно. Выкини на улицу, и готово, что он и делает, а затем принимается за готовку, делает максимально наваристый бульон, на который он способен, и оставляет на огне, в печи. Смотрит на шторку на печке. Сегодня он проведет день за тем, чтобы следить за состоянием Аластора. Начнет с его ноги. Только вечером, сейчас он вновь забирается, ложится рядом и закрывает глаза, ненадолго проваливаясь в уже более спокойную полудрему. Сквозь которою, он лишь слабо чувствует насколько устал и как ноют собственные мышцы. Если ему так плохо, то насколько хуже Аластору?..       Разбудил Люци шум. Кажется, прошло всего пару часов, ведь в голове болезнено отстукивают молоточки. Светловолосый проснулся разбитым как никогда, проснулся один, а лежащий рядом горячий Аластор дергался. Его трясло. Он что-то неразборчивое бормотал себе под нос, иногда дергал рукой, морщился, слабо вертел головой. — Ты слышишь меня? — Люци шепчет с надеждой, но его не слышат, лишь стонут в ответ.       Он воспринимает это как знак, лезет в печь, набирает бульон в кружку. Он не знает, как лечить, особенно в таких условиях, где даже нет врачей. Остужает бульон до приемлемого тепла, вновь оказывается рядом с бессознательным телом, приподнимая его и держа в сидячем положении, пытается напоить, надеется, что тот очнется, возьмет кружку сам, но нет. Как же заставить его проглотить жидкость? Он же так умрет!       Ответ находит сам себя. Нужно раскрыть этот рот, пропихнуть два пальца, да! Рефлекс работает, и спасибо, что не в обратную сторону! Постепенно, неспеша вливает бульон, заставляя медленно глотать его, чтобы хоть что-то попало в организм. — Как же дать тебе нормальную еду… — Он укладывает голову на жестковатую подушку, заправляет хворост под нее обратно и укрывает его слоями шкур.       Люцифер обнажает чужую ногу. Нужно раскрыть, посмотреть, раз уж залез. Для начала он снимает туго перевязанную веревку из-под колена, давая крови нормально вновь поступать в ногу, и останавливается. Смотрит на бинты, прикусывает губу и вздыхает. Нет. Он вернется к этому вечером. Не хочет видеть, что там. Он от вчерашнего только отошел! Главное, что нога на месте, и все.       Спустившись и подоткнув одеяло, ставит мясо в печь, плотно накрыв крышкой, пускай протушится. Люци сделает его таким мягким, каким это возможно, сварит его в кашу! Садится прясть. Но уже через пару часов Люц вновь слышит стон, бежит, бросая все. И нет, Ал все еще не в себе, его все еще потряхивает. Он пытается ерзать в бессознании, но не может перевернуться. Что-то бормочет несвязное, непонятное, возможно, даже важное, а может, просто что-то совершенно бесполезное. Этого не понять. Он даже буквы в слова выстроить сейчас не может, просто издает звуки, стоны? Люцифер прикладывает руку к его лбу. Какой же горячий. Вероятно, нет, точно у него жар. — Все хорошо, слышишь, мы дома. Я рядом. — Шепчет ему на ушко, старается достучаться до бессознательного мозга, чтобы Аластор знал, что он не один. Говорят, что во сне человек слышит все, что происходит вокруг. Так пускай слышит, что он в безопасности. — Что мне для тебя сделать? — Но никто не отвечает. никаких подсказок нет, но и ошибаться нельзя.       Люциферу кажется, что нужно накормить его, поэтому, возвращаясь к мясу, все, что приходит ему в голову — это прожевывать еду за него самостоятельно и так кормить, словно мама-утка. Открывая печку, он замирает. Просто садится на пол и смотрит на огонь. Примерно таким же пламенем сейчас горит весь их построенный маленький мирок, их маленький угол, в котором они вдвоем собирались доживать свою жизнь, их маленький тайник. Люцифер закрывает лицо рукой, чувствует, как все внутри сжимается. Он не готов потерять его, не готов. Как же так, столько всего они прошли вместе, пережили наверное все, что только можно пережить! И все равно, Аластору хуже, да время прошло не много, но его, даже в сознание вернуть проблематично. А Люцифер еще ничего и не смыслит в лечении! Знает только, что женская истерия лечит кровопускание! Именно то, что ему блин нужно сейчас! Интересно, можно ли мужскую истерику так вылечить?       Опомнившись, возвращается к плану накормить Аластора. И у него получается, ведь прожеванная пища почти как вода пюре. Значит, Аластор не помрет от голода, хотя бы это радует. Вот только его не перестает трясти. Он все еще покрывается крупными каплями пота, даже плачет. Наверное, это невыносимо больно. Вероятно, нога болит ужасно. Люцифер смотрит на нее, поджимает губы. Нужно проверить, нужно проверить, чтобы Аластору не стало хуже из-за его бездействия. И как спустить Аластора с кровати? Он итак неизвестно как умудрился затолкать его не кровать… Еще сложнее будет его вернуть туда после в этот раз! Люцифер, надеется сделать все на кровати, отодвигая импровизированный матрац, поднимая ведро с кипятком и размачивая прилипший «бинт» в горячей воде. Он наблюдает, как Аластора не перестает потряхивать. Снимая наконец алые ленты с его ноги, смотрит на рваную рану. О, звезды, она выглядит ужасно: глубокая, большая, обрамляет икру по кругу. Люц еще и потревожил некоторые места, теперь вода совсем красная. Старается стереть кровь, а там словно вновь кровотечение открылось. Вновь подкрадывается новый приступ слез, но сейчас нельзя плакать. Он знает, как помочь ране зажить, но это будет больно… может и хорошо, что Аластор сейчас без сознания?       Немного не хитрых манипуляций и в руках оказываются щипцы, в которых красный, раскаленный кусок железа. Кажется, это изначально был клин. Светловолосый представляет, как это будет больно. Безумно, но у них больше ничего нет, даже спирта, чтобы рану промыть. Крик, нет, вопль заполняет их маленький мир. Кажется, Аластор даже ненадолго приходит в себя. Однако, даже если это так, то потом он снова падает в беспамятство. Наверное, его крик слышали все в лесу. Кажется, что даже во всем мире. Сам же Люцифер после будет рыдать, очень долго рыдать. Он позволил Аластору пережить всю эту боль, он сам причинил ему столько боли, хоть и пытается просто помочь. Но рыдать он будет после, лежа рядом, извиняясь и держа его за руку, а сейчас слушает душераздирающие крики и вновь прикладывает к одной из кровоточащих ран раскаленный кусок, смотрит, как кровь перестает идти, как она моментально сворачивается. Это помогает.       Он обжигает рану по краям. У них нет лекарств, им больше нечем лечить. У них даже нет алкоголя, чтобы обезболить это все дело изнутри. Они даже не могут обратиться к врачу, ведь там их свяжут. Их разыскивают. Ему нечем больше помочь Аластору. Все, что он может сейчас сделать, это стараться не плакать, пока раскаленный металл перекрывает на ране все возможные места, где могла бы пойти кровь. Люцифер видит, как ногу трясет, ее схватили судороги, он видит даже рельеф мышц и как те напрягаются. Наконец отправляя металл обратно в печь, привязывает ногу к деревяшкам вновь. Нельзя позволить выйти кости из места, где она должна быть. Ну, Люцифер надеется, что кость там где должна быть, сейчас эту опухшую и отекшую ногу он трогать боится.

***

      Теперь можно хотя бы не беспокоиться о том, что у Аластора сгниет нога. Она должна срастись, он должен очнутся и поправиться. Он не может просто вот так вот взять и погибнуть! — Не оставляй меня. — Люцифер, согнувшись, буквально на коленях стоит перед Аластором, поглаживает дрожащие пальчики на руке. Они холодные, словно у трупа, но спасибо, что не синие.       Да, он потерял много крови. Похоже, у него был болевой шок, небольшое обморожение и кажется Люци сжег ему еще часть кожи… Но это же, не смертельно? Но почему хотя бы ненадолго нельзя было прийти в себя, чтобы Люци мог убедиться в том, что сделал все правильно?! Как ему быть в том уверенным, когда крики любимого до сих пор стоят в ушах. Разве так должны поступать партнеры? Он сжимает его пальцы, прислоняется к ним своим лбом, шумно всхлипывая, а затем резко встает влетая головой в потолок. Хватит рассиживаться.       У Аластора тоже мокрые дорожки на щеках. Ну конечно, попробуй, не поплачь, когда твою ногу буквально раскаленным металлом прижигают! Подтыкая одеяло, Люцифер не перестает извиняться, но и не сидит на месте. Укрывает его, возвращает все как было и наконец, проводит небольшую уборку в доме. Собрать и развесить одежду, перемыть все принадлежности и повыкидывать часть «бинтов», что отодрались с корочкой от раны. Закончив это, растопив по новой печь, Люцифер обессилено падает на неё же, рядом с Алом и отключается совсем, даже не засыпает, его тело просто отключается от сознания.