Твой лик, желанный и любимый

Спустя несколько дней (святых на стенах Базилики Святого Венчезлао все еще было недостаточно и Андреа должен был это исправить) синьор дель Риннегато пришел снова. С тростью, которую протянул Андреа. — Примите от меня этот скромный подарок, маэстро, — слегка поклонился он. — Взамен сломанной и в знак извинения. Андреа был озадачен, но дар принял. Однако общение все равно оставалось каким-то натянутым — Андреа был до сих пор обижен за пренебрежительное отношение к Меригуану, синьор Алессандро же, видимо, чувствовал за это вину. — Что ж, стоя не вышло, — Андреа попытался как-то скрыть сарказм, но не получилось. — И что же мы будем делать? Синьор Алессандро посмотрел на него растерянно, сдвинул брови и вдруг стал выглядеть до ужаса несчастным. — Вверяю себя маэстро, — он развел руками. — Сделаю все, что вы скажете. Уж таки прям все, хотелось уточнить Андреа, но он сдержался. Он подумал пару минут, почесал затылок, потер подбородок и наконец определился: — Помните “Сотворение Адама”? Что, если вы ляжете вот сюда вот в этой самой позе? Он подошел к кушетке, опустился на нее и изящно изобразил Адама с фрески. — Интересно, — кивнул синьор Алессандро. — Только Адам на фреске обнаженный. Мне вы тоже предлагаете?.. Андреа нервно сглотнул. — А если бы я предложил синьору… — медленно произнес он, с изяществом деревянного мальчика пытаясь подняться. Синьор Алессандро отвернулся к окну и с крайне заинтересованным видом уставился на небо. — Полагаю… — задумчиво ответил он, — Полагаю, это не очень впишется в концепцию парадного портрета для фамильной галереи. Хотя… идея небезынтересная. Андреа застыл в деревянной позе посреди своей попытки встать. — Что? — растерянно спросил он. — Что? — вздрогнул синьор дель Риннегато. — Я имел в виду, что… давайте попробуем без обнаженной натуры, да. Андреа наконец поднялся, подошел к окну и встал рядом с синьором Алессандро. — Чудесно, — спокойно сказал он. Синьор Алессандро повернулся к нему. Теперь они стояли друг напротив друга, и Андреа мог вблизи посмотреть в его глаза — серо-зеленые, с длинными ресницами, невероятно выразительные и невозможно красивые. — Только вот, — сказал синьор Алессандро несколько растерянно, — чтобы воспроизвести картину, нам еще нужен Бог. — А Бога нет, — развел руками Андреа. Потом осмыслил слетевшее с его губ нечаянное богохульство и поспешил исправиться: — Я имел в виду, на картине Бога нет. То есть есть, Бог вездесущ, как известно, но… Синьор Алессандро прыснул и легко коснулся плеча Андреа. — Я вас понял, маэстро, — кивнул он. — Давайте приступать. — Мне очень жаль, что я вас обидел, — грустно сказал синьор Алессандро за традиционным бокалом вина. — Мои вкусы, должно быть, довольно специфичны, поэтому я слишком придираюсь. Не хотелось бы, чтобы это недопонимание и расхождение во мнениях заставило вас хуже ко мне относиться. Слова синьора Алессандро были, скорее всего, продиктованы банальной вежливостью, но Андреа хотелось думать, что ему действительно небезразлично, как Андреа к нему относится. — Нет, что вы, вам не за что извиняться, — ответил он. — Мне стоило посоветоваться с вами заранее. Я, как художник, должен был с большим вниманием отнестись к деталям, тогда портрет бы вышел более приемлемым. — Ни в коем случае! — воскликнул синьор Алессандро. — Не смейте умалять свой талант живописца. Проблема все-таки во мне. Он снова сдвинул брови и виновато посмотрел на Андреа, и под этим взглядом Андреа почувствовал, как обида в душе рассеивается. — Однако, этот странный человекосвин, которого вы изобразили… Синьор Алессандро вступил на опасную территорию, и Андреа позволил себе его прервать, пока не случилось непоправимое: — Человекопес, — уточнил он. — Но эта незначительная тема не стоит вашего внимания, синьор Але.., э, дель Риннегато, поэтому… Что поэтому, он не знал, но синьор дель Риннегато со свойственным ему изяществом подхватил нить разговора: — Кстати, говоря о портретах, — он сделал глоток вина и заговорщически улыбнулся. — С доном ди Гаспаро произошел презабавный случай. Заказал он однажды портрет у известного художника, не будем называть его имя… Оказалось, синьор Алессандро, помимо безупречного воспитания и умения вести светские разговоры, обладал чувством юмора и знал кучу историй подобного толка. Андреа от души смеялся над его рассказами и чувствовал, что ситуация становится еще запутаннее, судя по тому, сколь глубоко он очарован своим клиентом. Его обида давно растаяла, но за Меригуана он, тем не менее, затаил. На следующий день в творческий процесс ворвался Микеле. Когда слуга сообщил о его появлении, синьор Алессандро, прилежно лежавший в позе Адама, но одетого, сразу оживился. От его энтузиазма у Андреа неприятно кольнуло в груди. — Синьор Алессандро! — заорал с порога Микеле. Потом повернулся к Андреа и заорал “Синьор Андреа”, но чуть тише. — Вы тут что, этсамое, “Сотворение Адама” пишете? — он встал рядом с мольбертом Андреа и критически обозрел фронт работ. — А че в одежде? Синьор дель Риннегато на кушетке неловко кашлянул. Андреа тоже хотел кашлянуть, но сдержался. — Мы с синьором дель Риннегато сошлись на том, что подобное решение больше подойдет для парадного портрета. — Допустим, — с умным видом кивнул Микеле. Андреа захотелось отвесить ему поджопник. — Но тогда где Бог? — Бог вездесущ, — совершенно серьезно ответил с кушетки синьор Алессандро. — Это я знаю, — согласился Микеле. Андреа захотелось стукнуть его кочергой. Ну так, легонько. — Но где Бог на картине? Ни на картине, ни в планах Бога не было, о чем Андреа и сообщил недовольным тоном. — Так давайте я изображу! — с энтузиазмом ответил Микеле. Андреа обреченно наблюдал за тем, как Микеле приближается к кушетке, становится в ногах и тянется пальцем к руке синьора Алессандро. Синьор Алессандро протянул к нему руку, они соприкоснулись пальцами и заржали на всю мастерскую. — Микеле, — вздохнул Андреа. — Но так ведь лучше, маэстро, ну, — Микеле повернулся к нему и улыбнулся до ушей. — Нарисуете меня, только лицо другое подставите. Андреа вздрогнул и многозначительно посмотрел на него. — Что? — удивился Микеле, а потом сообразил: — А. Не, не надо тогда. Синьор Алессандро вопросительно посмотрел на него, но Микеле наклонился над кушеткой настолько, что чуть на него не упал, еще раз ткнул в него пальцем, заржал, отбежал к мольберту и начал рассказывать очередную произошедшую с его другом (ага) занимательную историю прямо у Андреа над ухом. Синьор Алессандро, забывшись, подпер голову рукой, улегся поудобнее и с улыбкой внимал, Микеле от избытка эмоций пару раз прилетел рукой по мольберту, и все закончилось тем, что Андреа обиженно заявил, что не может работать в таких условиях, и ушел. Микеле и синьор Алессандро, конечно же, присоединились к нему в кабинете, где остаток дня провели за увлекательными историями и философскими спорами. Спорили Микеле и синьор Алессандро — не сошлись взглядами по поводу нового труда скандально известного мыслителя Махнуччо. Увлекательные истории Андреа увлекали, а мыслитель Махнуччо — не очень, поэтому в периоды философии он сидел молча и делал в блокноте наброски синьора Алессандро. Рисовать Микеле даже не пытался. Синьор Алессандро наклонился над сидящим у мольберта Андреа, невзначай положив ладонь ему на плечо. Долго вглядывался в портрет, а потом неловко кашлянул, выпрямился и сказал: — Я снова покажусь вам излишне привередливым… — Дайте угадаю, — вздохнул Андреа. — Бога нет? Синьор Алессандро виновато опустил взгляд. — Не поймите превратно, идея была хороша, но, как выяснилось в результате… Андреа вдруг стало смешно. — Надо было все-таки нарисовать Микеле в роли Бога, — хихикнул он. Сам-то он, конечно, знал, что получился бы совершенно не Микеле. Синьор Алессандро, видимо, понял, что Андреа не обиделся, и улыбнулся в ответ. — А еще, — задумчиво добавил Андреа, — стоило все-таки запечатлеть вас обнаженным. Понял что сказал, прикусил язык, но тут синьор Алессандро ответил: — Надеюсь, ещ… — он оборвал себя на полуслове и неловко добавил: — Может быть, обсудим концепцию следующего портрета? Андреа вздохнул с облегчением, вылез из-за мольберта, пошевелил затекшими ногами, и они пошли обсуждать концепцию. Андреа хотелось бы, чтобы она подразумевала обнаженную натуру, но он не позволял себе надеяться. — А знаете, синьор Андреа, отличный он мужик, все-таки, — за ужином признался Микеле. — Нудный только немного, и идеи Махнуччо не поддерживает. Но симпатичный. Не зря вы его столько рисовали, — и, не удержавшись, ввернул шпильку: — все мои двадцать три портрета рисовали, е-мое. Андреа вздохнул. — Может быть, закончу его портрет, и проклятие спадет? — предположил он. — Тогда с меня двадцать три твоих. Микеле хохотнул: — Еще чего, снова двадцать три раза позировать? Хватит с меня. Андреа засмеялся следом за ним, а потом умолк и погрустнел. — Когда я закончу, мы с ним больше не увидимся. — Чего это? — удивился Микеле. — Будете просто так общаться, нельзя, что ли? Андреа печально посмотрел в свою тарелку с десертом. — Мы вращаемся в совершенно разных кругах общества. Тем более, нас, по сути, ничего не объединяет. Да, с ним приятно проводить время, он отличный собеседник, но… Микеле выругался в рифму и под укоризненным взглядом Андреа с нарочитым раскаянием прикрыл рот. — А я думаю, — с нажимом сказал он, — что вы ему нравитесь. И что он бы с вами, этсамое. Ну, в смысле, что он бы с вами тоже продолжил общаться. — А ты знаток человеческих душ, Микеле, — грустно улыбнулся Андреа. — Если бы все было так, как ты говоришь. — Да к весталке не ходи, — заверил его Микеле. — Если бы он вам не симпатизировал, стал бы он ваши замечательные идеи воплощать. Кочергу эту, сотворение Адама сразу в одежде. Я бы послал куда подальше. Андреа припомнил двадцать три портрета и скептически возразил: — Но ты ведь не послал. — Не послал, — согласился Микеле. — Потому что вас люблю и потому что вы самый лучший друг. И потому что у вас удобная кушетка. Он подскочил к Андреа и сгреб его в объятия, и Андреа с улыбкой обнял его в ответ. Может, и у нас с синьором Алессандро получится быть друзьями, подумал он. Он не позволял себе надеяться на большее.