Запретные вещи имеют скрытое очарование

Оминис Мракc не имеет ни малейшего понятия о том, как в итоге оказался на этой душной, абсолютно невообразимой вечеринке в Выручай-комнате.  В отличии от Себастьяна Сэллоу и МС, которых без преувеличения знала, кажется, вся школа, включая даже первокурсников, — Оминис предпочитал шумным сборищам тишину библиотечного зала Агнес Пергамм. И был куда более осторожен и разборчив даже в простых знакомствах, не говоря уже о дружбе. И всё же он был здесь. Как, очевидно, и остальная половина замка Хогвартс, которая была немногим старше шестнадцати лет.  Они отплясывали, кричали и выпивали, сбрасывая с плеч тяжёлые мантии свода школьных правил. Все, кто сегодня здесь — просто дикие подростки, получившие наконец-то возможность полноценно расслабиться без удручающего надзора деканов.  Границы между факультетами расплылись, как и зрение после выпитого ими алкоголя, и это было, пожалуй, единственное, что Оминис одобрял во всём этом безумии. И речь, естественно, не про алкоголь. Мракс инстинктивно забивается в угол комнаты — быть сторонним наблюдателем ему всегда нравилось намного больше, чем быть в центре внимания. Центр внимания — это, по умолчанию, МС. Иногда ещё — Гаррет Уизли. Он бы, конечно, предпочёл бы сейчас дочитать трактат по древним рунам, оставшийся на прикроватной тумбочке, но МС, вытаскивая его сегодня за руку из гостиной Слизерина, бросил в него неоспоримый аргумент: «Мне нужен кто-то адекватный, кто присмотрит за мной и Себастьяном». Не то чтобы Оминису нравилось быть домовым эльфом для двух великовозрастных сорвиголов, но после всех тех ужасов, что случились с ними в прошлом году, они поклялись более не хранить друг от друга тайн. Даже самых крошечных. Быть в курсе их безумств было всё же менее тревожно, чем оставаться в неведении. По щеке скатилась капля пота. Воздух в комнате был густым, осязаемым, сладковатым от дыма и спиртного. Гаррет Уизли, главный виновник торжества, уже успел влить в него изрядную порцию огневиски — для Оминиса, не привыкшего к алкоголю в принципе, и стакана было более чем достаточно. В пальцах лёгкая дрожь, в висках — приятный, звенящий туман. Внимание Мракса привлекает внезапный шум, после — звон разбитого стекла; потом — кто-то беспринципный в грязных ботинках забирается на стол прямо перед его лицом. Прежде чем Оминис успевает возмутиться, виновник уже приставляет к горлу волшебную палочку, усиливая голос. — Народ, внимание! Крышесносная новость, я нашел Исчезательный шкаф. — Гаррет Уизли, кто же ещё, действительно привлекает внимание близстоящих, а кто-то даже начинает подтекать с дальних краев бесконечного зала, — предлагаю авантюру для самых смелых: играем в игру, выбираем пару смельчаков, садим их в шкаф... за семь минут вам надо исследовать другую сторону и вернуться. — Исчезательный шкаф не может работать в Хогвартсе, Уизли, — тут же раздаётся насмешливый, до боли знакомый голос. —  А если бы работал, мракоборцы бы ликвидировали его ещё сотню лет назад. Конечно же Себастьян Сэллоу знает всё на свете. — Сэллоу, ты невыносимый зануда, — Уизли широко улыбается, сверкая, как начищенный галеон. — Включи фантазию! Семь минут на то, чтобы изучить... другую сторону. — О.— Тянет Себастьян, и в его голосе вдруг проскальзывает понимание. Оминис закатывает глаза. Участвовать в авантюре, предложенной Уизли — последнее дело. Это развлечение для гриффиндорцев и неисправимых искателей приключений вроде МС. — Мы с Оминисом участвуем! — Диван рядом с ним продавливается, и Мракс чувствует, как ему на плечо ложится тяжёлая, знакомая рука. Радостный голос принадлежит, естественно, МС. Кому ещё могло прийти в голову то, что ему это может быть интересно. — Отлично, кто ещё? — Оминис ничего не успевает даже возразить, а Гаррет уже спрыгивает со стола, — Сэллоу, Пруэтт, Добринг? Поппи, не притворяйся, что тебя здесь нет, я тебя вижу. Кто ещё хочет, подтягивайтесь, будет весело.  Оминис хмурит брови. — Я согласился прийти с тобой на вечеринку, но не быть частью её развлекательной программы. — Да ладно тебе, Оминис, — МС хлопает его по плечу. — Что может случиться в безобидном шкафу? *** В шкафу действительно ничего не происходит. По крайней мере, Оминис просто не может видеть раскрасневшихся щёк предыдущих пар, выбравшихся из него ловушки под довольное улюлюканье толпы. На четвёртом заходе отвертеться у него уже не получается — мерцающий кончик волшебной палочки Гаррета Уизли указывает прямо на него. Оминис всем своим видом показывает, что думает о всей этой затее. И ему абсолютно не кажется, что Себастьян рядом с ним почему-то напрягается.  Гаррет произносит заклинание ещё раз, и волшебная палочка выбирает ему пару. Пьяные однокурсники восторженно голосят, как и несколько конов до этого, как будто бы произошло что-то действительно невероятное. Красный огонёк палочки Оминиса мерцает, считывая информацию. Поппи Добринг. Оминис вздыхает, понимаясь на ноги. Они с Поппи подходят к шкафу, и Мракс, как и подобает воспитанному аристократу, придерживает дверь, пропуская девушку вперёд. Она вжимается в дальний угол, но ему всё равно приходится поджать под себя ноги, чтобы хоть как-то уместиться с ней в этом тесном шкафу. — Время пошло! — Дверь захлопнулась, заглушая хохот снаружи. — Идиотская затея, правда? — мягко начинает Оминис, не имея понятия, как выжить в этой неловкости целых семь минут. Они разговаривали между собой от силы три раза, два из которых – на уроках профессора Ховин. Его палочка слабо светилась красным — он наотрез отказался выпускать её из рук в незнакомом месте. — Думаешь? — доброжелательно отвечает ему Поппи. — Мне кажется, это забавная игра. Оминис уверен, что она выпила немного, но этого ей тоже было более чем достаточно. Прямо как и ему. От Поппи пахнет чем-то сладким, а ещё, совсем немного, пергаментом, травой и соломой. Девушка обхватывает свои колени и зарывается в них носом. — Представь, что ты сейчас с тем, кто тебе очень-очень нравится, — прошептала она так тихо, что Оминису пришлось наклониться вперёд, чтобы разобрать слова. С тем, кто нравится? Мракс сжимает волшебную палочку чуть сильнее, чем это необходимо. Действительно, было бы, наверное, немного интересно. — Оминис, ты умеешь хранить тайны? — снова донёсся её шёпот. Умеет ли он, Оминис Мракс, хранить чужие секреты? Поппи, должно быть, действительно опьянела, раз спрашивает такие очевидные вещи. В его мозг можно было попасть разве что с помощью легилименции, да и то, если маг напротив окажется искуснее и сначала лишит его рассудка. Если за что Оминис и может сказать спасибо своей семье, то только за это. — Да, — спокойно отвечает он. — Но не уверен, что ты захочешь, чтобы именно я её хранил. — Мне очень нравится МС, — выдыхает она, и эти слова повисают в тесном пространстве, будто ей и вправду было невыносимо тяжело их произнести. То же мне, удивила. Оминис вздыхает. Два упёртых человека видят перед собой абсолютно всё, кроме откровенно очевидного. — Я бы больше удивился, если бы он не нравился, — Оминис душит в себе сарказм. Даже он, слизеринец до кончиков пальцев, никогда не позволит себе смеяться над чьими-то чувствами. — Раз уж это пара минут откровений, — он немного меняет позу, чтобы так сильно не затекала нога, — Я думаю, что у тебя намного больше шансов, чем ты себе можешь представить. Поверь стороннему наблюдателю. То, что он умеет хранить чужие секреты абсолютно не значит, что он не может использовать эту информацию себе во благо. Поппи кивает и остаток времени они проводят в молчании. Никто из них, в принципе, и не возражает. *** Мерлин бережёт его ещё шесть конов, Оминис даже почти надеется на то, что ему повезёт настолько, что играть больше вообще не придётся. Все вокруг были уже изрядно пьяны, но пока всё ещё обходилось без серьёзных казусов. МС даже успел подсунуть ему ещё один стакан, от которого по телу уже разнеслось приятное тепло. Когда волшебная палочка Уизли указывает на Сэллоу, их небольшой круг взрывается криками. Волшебная палочка Оминиса фиксирует вибрации нетерпения, исходящие от нескольких девчонок, сидящих напротив, но здесь и слепым быть не нужно, чтобы понимать насколько Себастьян стал привлекательнее для чужих глаз за этот год.  Мракс, сам того не осознавая, сжимает свой недопитый бокал и залпом опрокидывает его в себя. — Ну-ка, ну-ка, — заговорщически шепчет Уизли, повторяя заклинание. Кончик палочки дрожит и указывает на Оминиса. На этот раз он не выдаёт и тени своих эмоций: просто поднимается, слегка опираясь ладонью на плечо МС для собственного равновесия. В отличие от миниатюрной Поппи, с которой он хоть как-то, да уместился внутри шкафа, не соприкасаясь, Себастьян занимает собой почти всё пространство. Ещё бы, он был больше, шире и, как минимум, выше. — И как, скажи на милость, я должен уместиться здесь с твоей накачанной задницей? — Оминис скрещивает руки на груди, останавливая ногу на пороге шкафа. — Мракс, просто заткнись и залезай, — отвечает ему вовсе не голос Себастьяна, а после раздаётся нетерпеливый толчок под лопатку от самого Гаррета Уизли. — Очередь задерживаете. Оминису хочется огрызнуться, но Себастьян предусмотрительно хватает его за руку, втягивая за собой внутрь. — Время пошло! — протягивает Гаррет и закрывает за ними дверь. Оминис бывал в тёмных местах, но ни одно из них не было настолько тесным. Тёмным. И пахнущим настолько знакомо — морским штормом и домашним печеньем. — Не такая уж и накачанная у меня задница, — прозвучал обиженный голос прямо у его уха. Себастьян, кажется, вжимается сразу во все три стены, абсолютно не зная, куда деть свои длинные ноги. Оминис, сбитый с ног толчком, оказывается сверху, совершенно дезориентированный в этом клубке из своих и чужих конечностей. — Скажи это своему отражению в зеркале, на которое ты любуешься каждое чёртово утро, — он не удерживает себя от сарказма, пытаясь опереться ладонями и приподняться, чтобы нащупать свою волшебную палочку. Себастьян и темнота вместе — это не страшно, но всё равно бы хотелось вернуть себе своё зрение. — Я просто хочу хорошо выглядеть! Разве это плохо? — Себастьян явно был пьян, такой резкий запах огневиски мог бы запросто сбить Оминиса с ног, если бы он и так уже не потерял равновесие. И Себастьян абсолютно точно был менее сообразителен, чем обычно. Вместо того, чтобы помочь ему и замереть на месте, он двигается, чем ещё больше спутывает в клубок их одежду. Поэтому Оминис снова падает на его грудь, ударяясь подбородком о чужое твёрдое плечо. Безнадежно. — Я и не говорил, что это плохо, — шипит Оминис, понимая, что выбраться из этой ловушки, очевидно, просто невозможно. В таком маленьком шкафу просто не было места для двух парней, один из которых жить не мог без полётов на метле и своего дурацкого дуэльного клуба. Несколько секунд они лежат в тишине. Оминис чувствует каждый вздох Себастьяна, каждое неровное движение его грудной клетки под собой. Потом тот снова шевелится, и его рука ложится Оминису на спину, чуть ниже лопаток. Тот вздрагивает от неожиданности, но ничего не говорит. Запах Себастьяна — море и шторм — заполняет его лёгкие, заставляя обмякнуть. — Дурацкая затея, да? — Себастьян пытается шутить, но голос его срывается на хрип. Оминис прекрасно знает, что так бывает только когда он волнуется. — Думаешь? — Оминис выдавливает из себя слова, а в голове тут же всплывает сегодняшний диалог с Поппи. И виной этому, конечно же, далеко не странная, даже почти интимная близость, а плещущийся внутри огневиски.— А мне кажется, забавно. Представь, что ты сейчас с тем, кто тебе очень нравится. Себастьян сглатывает. Оглушительно громко для такой тишины. Оминис лишь едва успевает осознать, что отпустил свою выдержку настолько, что действительно сказал это вслух. Он чувствует, как его мягко подхватывают и переворачивают в тесноте, прижимая к прохладной стенке шкафа. А потом его губы накрывают другие — обжигающе тёплые, влажные и настойчивые. Оминис закрывает глаза, какого-то Мерлина позволяя всему этому случится. Себастьян распыляется за секунду, так, что рука на талии Оминиса начинает обжигать его сквозь ткань рубашки. Он чувствует легкую дрожь от контраста температур их кожи, но Сэллоу вдруг прерывает поцелуй уже через мгновение. И отстраняется, будто его ошпарили. Поэтому всё, что может сделать Оминис в ответ, — это слепой, смазанный поцелуй в уголок его губ, когда в лёгких уже просто не остаётся воздуха. Всё потому, что Оминис Мракс действительно умеет хранить чужие секреты. Ведь он годами оттачивал это умение на своих собственных. *** Дверь Исчезательного шкафа с грохотом распахивается, впуская внутрь оглушительный шум и ослепительный свет. Воздух снаружи кажется ледяным после удушающей тесноты. — Ну и как вам там, Сэллоу? Нашли что-нибудь интересное? Общий язык? — кричит Гаррет, подмигивая кому-то в толпе. Себастьян вырывается из шкафа первым, так быстро, будто его вышвыривает оттуда взрывом заклинания «Бомбарда». Он не смотрит ни на Гаррета, ни на МС, ни на кого-либо ещё из толпы, ни тем более на Оминиса. Его плечи неестественно напряжены, а движения ещё более резкие и обрывистые, чем обычно.  Он срывается с места, распихивает толпу, пробираясь сквозь неё, игнорируя вопросы и обеспокоенные взгляды, и в конечном итоге просто растворяется в ней, словно призрак. Оминис же буквально выкатывается на пол, спотыкаясь о собственные ноги. Его сердце колотится где-то в горле, а губы всё ещё горят. Он поднимает руку, неосознанно прикасаясь к ним кончиками пальцев — они были влажными и распухшими. Но всё ещё более, чем реальными. Не привиделось. — Эй, Оминис, ты как, живой? — Над ним склоняется знакомое лицо. МС. Оминис узнает его по взволнованному голосу и только после этого осознаёт, что всё ещё без палочки. Какая унизительная беспечность с его стороны. — Выглядишь так, будто тебя только что выловили из Чёрного озера. Себ что, что-то тебе сделал? Я его сейчас найду... — Нет, — голос Оминиса звучит намного резче, чем ему бы хотелось. Он отшатывается от протянутой ему руки, пытаясь встать самостоятельно. Мир предательски плыл и качался, всё-таки не стоило столько пить. — Всё... всё в порядке. Просто... очень жарко. И душно. Помоги, пожалуйста, найти мою палочку. Он солгал. Впервые за долгое время он солгал МС прямо в лицо. И самое ужасное было то, что это прозвучало абсолютно естественно. МС всё же легко поднимет его, аккуратно придерживая за локоть. — Ладно, друг. Пойдём, я тебе воды найду. — Он, по своему обычаю, каким-то невообразимым образом умудряется делать несколько дел одновременно, поэтому тут же вкладывает в руку его волшебную палочку, и мир Оминиса вновь обретает свои привычные очертания, — Выглядишь бледнее, чем призрак Кровавого Барона в его лучшие годы. Оминис позволяет себе слабую улыбку на его шутку, а также вести себя за собой, механически переставляя ноги. Его рука с палочкой меланхолично скользит по залу, выискивая в толпе хоть намёк на знакомую ауру. Но Себастьяна нигде не было видно. Он исчез. Вечеринка для Оминиса заканчивается в то же мгновение. Шум, музыка, чужой смех — всё это превращается в пустой оглушительный, бессмысленный гул. Он сидит на том же самом диване, что и в начале вечеринки, зажав в ладонях холодный стакан с водой, который ему вручает МС, и не видит перед собой абсолютно ничего, кроме слабых отголосков ауры в радиусе ближайших ста метров. Его ум, обычно острый и аналитичный, буксовал сейчас на одной-единственной, до ужаса примитивной мысли: «Сэллоу поцеловал меня в чёртовом Исчезательном шкафу, а после трусливо сбежал». Пугало не осознание случившегося, даже не позорная потеря контроля над собственным разумом и телом, а абсолютное, поглощающее тревогой неведение. Полная невозможность понять логику другого человека, расшифровать его мотивы. Что это было? Пьяная шутка? Жестокий эксперимент? Всплеск неконтролируемого любопытства? Себастьян был способен на всё из этого списка. Но в тот миг Оминис не чувствовал ни насмешки, ни сомнения, даже стыда — лишь влечение, а после — чистый, животный, первобытный ужас, исходящий от Себастьяна. И этот ужас, прежде чем Сэллоу отпрянул прочь, успел перекинуться на него, как порча. Теперь он проник в Оминиса, сжимая его внутренности своими ледяными тисками. Уже через час он, сославшись на адскую головную боль от выпитого им сегодня алкоголя, выбрался из Выручай-комнаты. МС, как всегда до необыкновенного заботливый, предлагал проводить его до гостиной комнаты их факультета, но Оминис слишком уж прозрачно намекнул ему на то, что здесь остался кое-кто ещё, кому его общество сегодня было куда нужнее. МС — отличный друг, куда лучший, чем Оминис мог бы пожелать. Но сейчас ему необходимо было остаться в одиночестве. Срочно выветрить из собственной головы остатки лишающегося его рассудка огненного виски, и наглухо запереть в самой дальней, самой тёмной комнате памяти то, что произошло сегодня за дверью идиотского шкафа в течение этих семи бесконечных минут. Запереть, и желательно бросить ключ в бездну подземелий банка Гринготтс. Коридоры замка ночью были пусты и прохладны. Стоило бы применить на себя хотя бы дезиллюминационное заклинание, но Оминис не был уверен, что справится сейчас даже с обычным «Люмос», не говоря уже о полноценной маскировке. В конце концов, наказания от мистера Муна обычно были почти безобидными. Он идёт одной из привычных дорог, только вот он слишком поздно понимает, что ведет она вовсе не в подземелья гостиной комнаты. На спуске с лестницы он осознаёт, что идёт прямиком к Крипте. Видимо потому, что интуитивно чувствует невероятную необходимость хоть как-то обезопасить себя. Поворот за угол лестницы — и он невольно замирает. У потайного входа, прислонившись лбом прямо к холодному, шершавому камню стены, стоит Себастьян. Мерцающий красный огонёк волшебной палочки активно считывает информацию: он был один. Его поза выражала такую глубокую усталость и отчаяние, что Оминис даже не решается сделать ещё один шаг. МС сказал, что ищет его по всему замку, а он всё время был здесь, на самом виду. Ждал. Себастьян всё же слышит его затихшие шаги и резко выпрямляется. Оминис понимает, что у него нет ни малейшего желания сейчас с ним разговаривать. — Оминис, — его имя на губах Себастьяна звучит хрипло и неестественно. Он не отвечает. Просто стоит, ожидая, готовый абсолютно ко всему. Ожидая шутки, оправдания, грубого отрицания. Чего угодно. — Это... — Себастьян сглатывает, отводя взгляд в сторону. И идиоту будет понятно, что он откровенно трусит произнести это вслух.  — Там… Это было ошибкой. Пьяной глупостью. Забудь. И он отталкивается от стены, чтобы немедленно уйти. Сделать то, что умеет лучше всего — сбежать. Типичный, глупый, до раздражения предсказуемый Себастьян Сэллоу. И что-то в Оминисе надламывается. Годы молчания, годы тайных взглядов и подавленных вздохов от одного только случайного прикосновения рука к руке, годы этого дурацкого, саморазрушительного, унизительного обожания, против которого он не смог заставить себя пойти даже тогда, когда между ними выросла стена из костей и лжи — всё это вырывается наружу одним-единственным, тихим вопросом: — Почему же ты до сих пор здесь стоишь? Себастьян замирает на месте, будто получив заклинание оцепенения в спину. Он медленно оборачивается и Оминис снова это чувствует. Как под маской крутого, самоуверенного героя застывает неподдельная, детская растерянность. Настоящий Себастьян.  Оминис наклоняет голову в его сторону, но его взгляд упирается в пол. Он знает, что сейчас в голове у Сэллоу рой мыслей, и, благодаря выпитому алкоголю, он не сможет в них разобраться. Он видит его насквозь, как в одиннадцать, так и спустя пять лет после этого. Себастьяну нужно наступать на пятки, когда тот загоняет себя в угол. Факелы на стенах трещат в темноте коридора, отбрасывая прыгающие тени. Огромные часы на двери Крипты, обычно тихие, тикают до безумия громко. — Почему ты до сих пор здесь стоишь? — повторяет Оминис, разрывая все привычные сценарии их общения. Его голос, обычно ровный и сдержанный, сейчас резал тишину, словно лезвие. — Я думал, ты уже как час лежишь под пологом и, по своему обыкновению, жалеешь себя. Себастьян делает резкое, порывистое движение рукой — Оминис прекрасно знает, что задевает его за живое. Но ему не стыдно. Он — не гриффиндорский благородный альтруист, он — наследный принц Слизерина, и ему надоело из раза в раз позволять этому человеку вытирать о себя ноги. — Я ждал тебя. Чтобы убедиться, что ты не свалился в обморок где-нибудь по дороге. Ты очень много выпил, мне кажется. — Себастьян пропускает колкость мимо ушей. Наверное, потому что знает, что это правда. — Анна не простила бы мне, если бы с тобой что-то случилось. Ложь. Грубая, бессмысленная ложь. Анна была едва ли не последним человеком, о ком Себастьян думал в такие моменты. Оминис чувствует странную, леденящую уверенность. Он не видит выражения чужого лица, но слышит фальшь в голосе с той же ясностью, с какой знает, что сегодня — семнадцатое декабря. Себастьян за предыдущий год так и не понял, что врать ему не просто не нужно — это обычно плохо заканчивается для него же самого. — Не надо, — тихо говорит Оминис. Его собственный голос звучит удивительно спокойно. — Не надо лгать мне. Особенно сейчас. Себастьян резко выдыхает, и его плечи слегка опускаются, словно из него выпустили воздух. Маска окончательно спадает с его лица.  — Что ты хочешь от меня услышать, Оминис? — его голос снова становится хриплым, каким был в Выручай-комнате. — Что я совершил глупость? Совершил. Что я всё испортил? Испортил. Выбери любой вариант, он будет правдой. Он делает шаг вперёд, затем ещё один, сокращая между ними дистанцию. Оминис не отступает. Так близко, что дыхание Себастьяна становится слышно гораздо отчетливее. — Я не знаю, что это было, — шепчет Себастьян, и в его тоне впервые звучит не привычная ему самоуверенность, а наивная, даже детская растерянность. — Я не планировал этого. Это просто... произошло. Он замолкает, будто ожидая удара в ответ на его слова, насмешки, отвращения. Всего того, что, как он считал, заслуживает. Будто бы Оминис когда-либо вообще был на такое способен. Оминис медленно поднимает свободную руку. Его пальцы на мгновение замирают в воздухе, почти касаясь рукава свободной рубашки Себастьяна, а затем мягко ложатся на его предплечье. Под тонкой тканью он чувствует его напряженные мышцы и учащённый пульс. — И что ты почувствовал, — так же тихо спрашивает Оминис, — когда это «произошло»? Этот вопрос, заданный без упрёка, без требования, обезоруживает Себастьяна окончательно. За последний год он причинил близким ему людям столько боли, совершил такое огромное количество страшных, непоправимых ошибок, что теперь подсознательно ждёт только худшего. Поэтому он боится пошевелиться, глядя на бледное, будто вырезанное из мрамора лицо Оминиса, на его слепые, но невероятно пронзительные глаза. — Я... испугался, — признаётся Себастьян, и в тишине коридора это звучит как нежелательное откровение. Признание самому себе в собственной слабости. — Испугался? — Повторяет Оминис тихо, и его пальцы непроизвольно сжимают предплечье Себастьяна. Он чувствует, как под тканью бьётся жилка, быстрая и неровная. Хотя бы сейчас он говорит правду. Оминис хотел бы разорвать контакт, сказать, что им просто нужно обо всём забыть. Ведь они же просто пьяные подростки, а пьяным подросткам положено совершать необдуманные поступки. Но не может. Или не хочет, что кажется ему куда более правдоподобным. — Да, — продолжает Себастьян, глядя прямо на Оминиса, концентрируясь на его бесчисленных родинках на лице. — Это был... эгоизм. Он замолкает, пытаясь собрать бегающие в голове мысли в осознанные слова, что даётся ему нелегко. Себастьян всегда предпочитает делать, а не думать. — Ты всегда... постоянный. Всегда рядом. И я бездумно позволяю себе всё что угодно, только потому что знаю — ты всё равно будешь рядом. Со своими этими вечно недовольными вздохами и закатыванием глаз. Даже после прошлого года... — его голос едва заметно дрожит.  Они давно всё обсудили, но Оминис как никто другой знает, что последствия таких поступков преследуют тебя потом всю оставшуюся жизнь. Убийство человека — это не нарушение школьных правил. Не то, что можно засунуть в тёмный ящик своей памяти.  Но он всё ещё внимательно слушает, пытаясь уловить саму суть.  — А сегодня... там я понял, что могу разрушить всё это. Своим хаосом. Отсутствием контроля. Своим... эгоизмом. И в этот раз ты можешь не пойти за мной. Он умолкает, и тишину снова заполняет лишь треск факелов и их сбившееся дыхание. Оминис чувствует каждый мускул на руке Себастьяна, каждое микроскопическое движение. Он чувствует исходящий от него жар, чувствует запах морского шторма,  замешательства и страха. И тогда он делает то, чего не сделал бы ранее даже под страхом самой болезненной пытки. Потому что это начинает стирать границы их дружбы так же быстро, как заклинание «Обливиэйт» — память своей жертвы. Оминис тянет его за рукав рубашки, совсем немного, но достаточно, чтобы Себастьян сделал шаг вперёд. Расстояние между ними сокращается до ничтожного. — Глупый Себастьян Сэллоу, — шепчет Оминис, и его голос лишается холодной сдержанности. Остаётся лишь тёплый, почти невыносимый трепет. Он никогда не мог долго на него злиться. — Вечно мчишься вперёд, не глядя под собственные ноги. Он отпускает его рукав, и его пальцы медленно, почти нерешительно, поднимаются вверх, касаясь основания шеи, где прямо под кожей бьётся чужой пульс — бешено и беззащитно. — Но я же всегда здесь, — тихо добавляет Оминис. — Чтобы подобрать тебя, когда ты всё же споткнёшься. Себастьян замирает, даже почти не дышит. Весь его мир сужается до точки прикосновения пальцев Оминиса к его коже. Это было не похоже на их стремительный, пьяный поцелуй в Выручай-комнате. Это было медленно. Осознанно. Всё ещё очень страшно. Брать в руки проклятую тёмную реликвию Слизерина было менее страшно, чем то, что происходит сейчас между ними в этом тёмном коридоре. — Оминис. — Чужое имя на губах Себастьяна снова звучит как мольба, только на этот раз без отчаяния, а с робкой, непонятной надеждой. Себастьян и сам не понимает, на что именно он надеется. И на этот раз Оминис не даёт ему договорить. Он наклоняется вперёд, ведомый звуком его голоса, теплом его кожи, знакомым запахом водоёмов Фелдкрофта и чего-то неуловимо-себастьяновского. Его губы касаются уголка рта Себастьяна — лёгкое, мимолётное прикосновение, большее из того, что они могут себе позволить. Оно длилось меньше секунды. Но этой секунды было достаточно, чтобы воздух в холодном коридоре перестал быть катастрофически ледяным. Достаточно, чтобы Себастьян выдохнул сдавленный, прерывистый звук, полный облегчения и нового, ещё более сильного страха. Оминис отстраняется, и лишь одна только морщинка между его бровей выдаёт то, что он крайне сосредоточен. Себастьян знает это выражение — с таким же Мракс всегда пытался разобраться в зельеварении, что требовало от него, пожалуй, колоссальной концентрации. — Вот, — произносит он тихо. — Теперь ты знаешь мой секрет. Он говорит это так же просто, как если бы отвечал на очередной бессмысленный вопрос профессора Бинса на Истории магии. Себастьян молчит. Не может ответить, потому что всё его тело, обычно такое быстрое на реакцию, замерло в растерянности. Его ум, всегда острый, хитрый и изобретательный, сейчас был совершенно пуст, заполненный лишь одним — призрачным, обжигающим ощущением там, где губы Оминиса коснулись его кожи. Он чувствует, как пальцы Мракса медленно отрываются от его шеи, и это движение кажется ему невыносимой потерей. Инстинктивно, прежде чем мозг успевает вмешаться, его собственная рука подаётся вперёд и хватает Оминиса за запястье, не давая тому отдалиться. Он чувствует тонкие кости под кожей, частый, очень частый пульс. Себастьян не понимает, как Мраксу удаётся сохранять самообладание, потому что его лицо сейчас горит огнём. Оминис вздрагивает, но не пытается вырваться. Его глаза широко открыты, лицо — бледнее обычного, с тяжёлыми тенями, недружелюбно отброшенными на него дрожащим светом факелов. — Ты... — голос Себастьяна хриплый, сломанный. Он сглатывает, пытаясь вернуть ему твёрдость. — Ты понятия не имеешь, что ты сейчас сделал. — Кажется, я положил конец твоим сомнениям, — спокойно отвечает Оминис, и его губы трогает едва уловимая улыбка. — И, возможно, начал свои собственные. Себастьян сжимает его запястье чуть сильнее. Его взгляд скользит по бледным губам Оминиса, по линии его скул, по длинным светлым ресницам, обрамляющим его взгляд. Его аристократическая бледность — преступление против человечества. Себастьян теряет голову. — Ты уверен, что всё в порядке? — это был не вопрос, скорее последнее предупреждение. Последний шанс отступить, провести волшебной палочкой черту, которую никто из них никогда более не пересечёт. — Что это... нормально. Оминис на мгновение замирает.  Ты уверен, что это нормально, Оминис?  Ты уверен, что ты нормальный, Оминис? Он чувствует дрожь в руке Себастьяна, но не понимает, чья она на самом деле. Марволо лезет в голову, и это последний человек, о котором ему сейчас хотелось бы думать. Потому вместо того чтобы дать этим мыслям выбить себя из колеи, он чувствует странное, всепоглощающее спокойствие. Он сам в состоянии решить, какой должна быть его жизнь. Пошёл к чёрту Марволо и всё их проклятое генеалогическое древо.  Оминис наклоняется вперед, ведомый звуком чужого дыхания, и находит губы Себастьяна без единой ошибки. На этот раз поцелуй не был мимолётным касанием. Он был медленным, осторожным, но непререкаемо уверенным. Молчаливое, самое красноречивое признание, которое только мог придумать Оминис Мракс. Сэллоу роняет стон прямо ему в губы, и его хватка на запястье Оминиса превращается в мёртвую. Его свободная рука цепляется за рукав, притягивая его ближе, стирая и без того ничтожное расстояние между ними. Он отвечает на поцелуй с отчаянной, жадной потребностью, ещё не осознавая, сколько времени впустую они потеряли из-за собственных страхов. Когда они отпускают друг друга, губы Оминиса горят сильнее, чем в Выручай-комнате. — Вот чёрт, — выдыхает Себастьян, и в его голосе звучит сдавленный смешок, полный чистого, самодовольного ехидства. — Анна убьёт нас обоих. Ему ничуть не жаль. Оминис отвечает ему недовольным взглядом и лёгким ударом кулаком по предплечью. — Только если ты проболтаешься. А ты всегда пробалтываешься. — НАРУШИТЕЛИ! — раздаётся противный, визгливый голос полтергейста Пивза. — Ученики не в спальнях! Ученики бродят по школе! Сэллоу снова замышляет что-то нехорошее!