Судьба свела нас за тысячу лье

      Смеркалось. Солнце постепенно тонуло в море, окрашивая пейзаж своими последними лучами в алый цвет. В окошках загорались первые огоньки, а народ всё прибывал на улицы.       — Арики, а какое расписание у праздника? — Юнван наконец прервал бесконечный монолог капитана о морских приключениях.       — А, понял, заговорился. В час Собаки будут выступления актёров, со Свиньи до Крысы — запуск морских фонарей и подношения морскому богу. А сейчас, если мне память не изменяет, уже вовсю проводят праздничные конкурсы. Если хочешь что-то попробовать, сейчас же отправимся туда.       — Можно. Только ты сперва скажи, какой конкурс твой любимый? — Юнван сам не заметил, насколько искренне прозвучал вопрос. От редкой насмешки в его голосе, которая проскальзывала с самого их знакомства, не осталось и следа.       — Мой любимый конкурс... Это пожалуй... — Арики лихорадочно пытался вспомнить, какие игры вообще проводятся в этом году. — Расписывание фонариков! У кого красивее выйдет, тому дадут приз.       Наездник Волн врал самым наглым образом, не давали там никакого приза, да и рисование едва ли было ему интересно. Но услышав о столь непиратском предпочтении, Шун расплылся в широкой улыбке.       — Сомневаюсь, что тебе интересно рисовать каракули на фонарях... — Арики поджал губы и принялся теребить кисточку веера. — Может, лучше сходим на кулачные бои? Если захочешь — померимся силами...       — Я бы посоревновался с тобой в росписи. Должно быть, ты весьма неплох в этом? — резко перебил его Юнван. — Я тоже люблю рисование, для меня было бы большой честью, если ты примешь вызов.       — Ну, значит решено, — Арики сложил веер, ударив им по ладони. — Идём раскрашивать фонарики.       В городе уже вовсю грохотала музыка. Даже на окраинах были слышны отстуки ручных барабанов и плавные переливы флейт, а в самом сердце Таона звуки инструментов окружали со всех сторон, заворачивая в кокон из единой весёлой какофонии.       Арики приблизился к доске, на которой находилось расписание конкурсов. Наклонившись к бумажке и близоруко сощурившись, он вытянул палец и медленно повёл его по строчкам — настолько мелким был почерк писавшего.       — Та-а-ак... — наконец палец остановился. — Нам, получается, надо на пристань. Неплохое место. Можно запускать фонарики сразу же, как подсохнет тушь. — капитан мельком взглянул на расписание выступлений, которое висело по соседству. Примерно через час-полтора он должен будет выйти на сцену, если верить его внутренним ощущениям времени. Нужно было ускориться.       О рисовании на фонарях в свою честь Юнван никогда не слышал, да и как-то странно было задабривать Повелителя Морей тем, что летит в небо. По его мнению, сундук с богатствами или яствами, сброшенный на дно морских глубин, был бы более ценным подношением. Но остальным божествам фонари отправлялись каждый год в сезон поклонения, и внезапно и самому богу захотелось разглядеть их красоту.              Впервые люди запустили фонарики по велению бога Ветра Ахвы, наследника Великой Хайны. У всего в этом мире было начало, есть жизнь, и будет смерть, даже у богов.              В начале начал, из великой пустоты явился Создатель – Парамонт. Он создал мир людей – Ао, и небесное царство – Моту-Ату. Изначально оба мира были пусты, а Верховный лишь созерцал то, чему посвятит свою жизнь. Из своих опавших волос Парамонт сотворил травы и деревья – так появилась природа. Всё начало зеленеть и цвести. После он одним взмахом руки вырыл моря и океаны, наполнив их своими слезами, поэтому вода в них была солёной; тяжёлым выдохом он сотворил ветра такой силы, что спустя тысячелетия они всё ещё сохранялись в обоих мирах; своим суровым взором он сотворил молнии, а словом – гром, и в конце, пролив свою кровь, он подарил Ао огонь. Так появились стихии. Но Создатель не хотел вечно держать их под собственным контролем, ведь иначе мир не мог бы существовать без него. Тогда он сотворил хуангов – богов-повелителей стихий. Прошли столетия. Парамонт наблюдал, как его творение начинало развиваться самостоятельно.              Однажды Парамонт созвал всех хуангов и приказал принести ему в дар самое ценное, что порождает их стихия. Богиня воды Моана принесла жемчужины, которыми было усеяно морское дно; Создатель сжал их в кулак и бросил в небо – так появились звёзды. Бог ветра Техау преподнёс скалу, которую долгие столетия обдувала его стихия и выточила из неё прекрасную Плачущую Статую. Богиня грома и молний Уйра с помощью своей стихии захватила слово в громовые путы. Бог огня Ахи даровал раскалённый металл, а богиня земли и природы Венуя преподнесла глину, из которой Парамонт создал первого человека и нарёк его именем Марама.       Человек стал любимым творением Создателя, а каждый хуанг считал своей обязанностью оберегать и радовать его. Перед первым человеком были милости всех стихий, все их богатства и силы. Пребывая в вечном блаженстве, он всё меньше и меньше ценил дары хуангов и Парамонта, и так в его душе появилась первородная скверна. Со временем человек сильно изменился внешне и внутренне. Создатель был обеспокоен его судьбой, и когда явился перед ним, то увидел уже не Мараму, а демона, снедаемого изнутри неутолимым голодом. Верховный не смог убить своё дитя и отправил его в вечное изгнание, и тогда появилась Ревера – царство демонов.              Парамонту не хватало человека на его землях, и тогда он опять созвал хуангов. Он отдал на покровительство каждому из них по двести человеческих голов и приказал оберегать и любить их, а если народ хуанга перестанет видеть в нем благодетеля и спасителя, то бог умрет, а его место займет рави – человек, который после смерти будет удостоен чести стать его подмастерьем. Создатель вынес первое правило: богам нельзя показываться смертным, ведь иначе люди могли бы предаться скверне, как Марама.              Чтобы род человеческий смог развиваться и черпать знания о мире самостоятельно, из подношения богини грома Парамонт сотворил тухингов – богов знаний и литературы, которые покровительствовали бы светлым умам.              Прошли многие годы, но некоторые люди всё равно предавались скверне, из-за чего их неупокоенные души стремились в Реверу, где они перерождались в демонов. Однажды, ведомые голодом, демоны напали на народ бога огня, и тогда из дарованного им раскалённого металла Парамонт сотворил первое оружие, которое вручил богам стихий для защиты людей. Общими силами хуангов нападение было отбито, но народ огня понёс многочисленные потери. Тогда Верховный сотворил из оружия, окроплённого кровью демонов, богов войны – вхаваев, чтобы те защищали человека и ходили в походы на Реверу ради свершения мести.              Создав два мира, природу и законы в них, силы Парамонта истощились, с каждым днём он становился всё слабее. Тогда он выбрал шестерых самых достойных рави и раздал им равные части своей оставшейся силы, и так появился Совет рунгов – самых могущественных богов, которые являлись продолжателями воли Парамонта. Сам же Создатель заковал себя в Плачущую Статую, дар бога ветра, чтобы восстановиться и продолжить созерцать своё творение. На плечи рунгов легла задача регулировать мир богов и мир людей, следить за тем, чтобы приказы Парамонта соблюдались даже спустя тысячелетия. Саму же Статую они спрятали глубоко в катакомбах Верховного Дворца, и лишь изредка навещали её, чтобы доложить безмолвной скале о том, как живут два мира.              ...              Когда Парамонт создавал хуанга ветра Техау, он вытачивал его тело из огромной горы. Создатель отделил тело от камня не полностью, и вдохнул жизнь не только в бога, но и в гору. С тех пор Техау был навечно связан с этой горой, которая из-за огня жизни стала вулканом, а полость от вырезанного тела стала жерлом. Парамонт предупредил его, что отныне внутреннее состояние всякого хуанга ветра напрямую влияет на вулкан, и если бог потеряет внутренний контроль, то вулкан проснётся и уничтожит всё, что встретится на его пути.       Когда хуангам вручили их народы, бог ветра поселил своих людей у подножья того самого вулкана в знак того, что он готов ценой собственной жизни связаться с человеком раз и навсегда.       Своим преемником и новым покровителем народа Те-Хау хуанг-основатель назвал рави по имени Хайна. Она была доброй и сердобольной богиней, любила людей всем сердцем, но человек предал эту любовь, из-за чего его покарали. Когда Хайна вершила расправу над собственным народом, вера в неё практически угасла, поэтому Совет рунгов решил низвергнуть её с небес и предать анафеме.              В творящемся аду, учинённом бесконечными ураганами, лишь один оставался верным своей богине, лишь один искренне желал кары своему народу, что потерял веру и предался пороку – Вакапоно, послушник храма Великой Хайны.       Его изгнали из культа, так как только он был ярым противником исцеления плотью бога, он один не желал увидеть Хайну, предпочитая блюсти древние обычаи. Он пытался проповедовать народу Те-Хау путь смирения и признания потребности человека в боге, а не наоборот, но его гнали отовсюду, лишь заслышав его речи.       Когда рунги пришли за Хайной, она окончательно потеряла внутренний покой, и вулкан проснулся. Лава поглощала всё на своем пути, люди, пытаясь спасти свои жизни, сгорали заживо. Во всём творящимся хаосе лишь Вакапоно сохранял спокойствие. Он взобрался на нагромождение бочек и сундуков на главной торговой площади и начал свою последнюю проповедь. Его глаза горели, как и дома его родного города, с его лица не сходила кровожадная улыбка, он рвал себе горло, чтобы перекричать перепуганных людей и в последний раз в своей жизни восславить Великую Хайну. Он обвинял свой народ в жадности, трусости, что даже перед лицом смерти они не способны на перемены. Он видел спасение в божественной каре, он жаждал, чтобы каждый сгорел и в жутких мучениях наконец признал могущество Бога Ветра.       — Бегите!.. Бегите, еретики! Пришёл час расплаты за все ваши грехи! Примите свою погибель! Лишь огнём можно выжечь всю ту погань, что вы взращивали в себе все эти годы! Покайтесь в последние мгновенья своей жизни! Поблагодарите богиню за её милость к вам! Славьте! Славьте Великую Хайну и её праведный гнев! — и в тот момент Вакапоно был громче всех плачей и стонов, бурлящей лавы и грохочущего жерла.       Потеряв голос, но закончив проповедь, Вакапоно устремился по горящему городу к подножью вулкана. Земля под его ногами сотрясалась, на его пути лежали обожжённые тела, воздух переполнял запах горелой плоти, пожара, но даже тогда улыбка не сходила с его лица. Он вышел из города и устремился в глубь леса, что опоясывал вулкан, он не замедлял шаг ни на мгновение, а наоборот, ускорялся, перепрыгивал рвы, которые уже были заполнены лавой, и уклоняясь от падающих деревьев. Его тело покрылось ожогами, руки были усеяны волдырями, попавшие в глаза искры ослепили его, кожа пузырилась и сходила, но он всё наращивал темп. Наконец, он вырвался из леса, и перед его глазами предстало подножье вулкана, оплетённое тысячами рек низвергающейся лавы. Он упал на колени в изнеможении и широко раскинул изуродованные руки.       – За... бе... ри... – просипел он на последней уцелевшей голосовой связке. – Забери меня, о Великая Хайна... – земля снова содрогнулась, и с вершины горы с грохотом обрушились десятки огромных валунов и устремились в сторону истощённого проповедника. – Моя жизнь была твоей с момента моего рож-...              Умирающая Хайна, бессмысленно сопротивлявшаяся рунгам, услышала зов последнего человека, ещё не утратившего свою веру. На её глазах выступили слёзы; она оступилась, и в то же мгновение её пронзили сразу шесть мечей. На последнем издыхании Хайна приняла Вакапоно в рави и окрестила его своим преемником. Только что раздавленный проповедник переродился и предстал перед Советом рунгов в чертогах богини ветра. На его глазах Хайна рассыпа́лась в пепел, а из её стеклянных глаз всё продолжали литься слёзы.              Новым Повелителем Ветра стал только что вознёсшийся человек, которому дали имя Ахва, – покровитель Тангаты и всех уцелевших представителей народа Те-Хау.              Впервые люди запустили фонарики по велению бога ветра Ахвы. Когда он наблюдает за сотнями маленьких огоньков, поднимающихся в небо, ему чудится, что это не подношение, а поднимаемый ветром раскалённый пепел с ещё не потухшего вулкана с ненавистной ему родины.              ***              Несколько минут толкучки, пара крутых поворотов и срезов через подворотни, и капитан вывел своего спутника к морю. Пристань в эту пору уже была окутана светом множества разрисованных фонарей.              Юнван подошёл к палатке, через брезент которой пробивался яркий свет, и увидел в ней сидящего на огромной пуховой подушке, сшитой из разноцветных лоскутов, дряхлого улыбающегося старика. Лицо его было усеяно морщинами, веки от тяжести лет опустились и наполовину закрывали блёклые глаза, а завершала композицию редкая седая бородка. В худых губах старик зажимал длинную трубку, и из её чаши медленно поднимался густой дымок.              – Здравствуй, старик. Мне нужно два лучших фонаря, которые уважили бы бога морей и помогли бы выиграть приз за лучшую роспись.       – Хо-хо, плохих и не продаём, – проскрипел в ответ торговец и обвёл сухой ладонью свои товары. – Милости просим, выбирайте любой! А о призе слышу впервые за долгие года торговли. Может, кто-то вас разыграл? – Юнван безмолвно указал на два самых больших, которые стояли поодаль от остальных. – О-о! Губа не дура! Что ж, надеюсь они принесут вам счастье и милость богов, – не вставая с подушки он извернулся, умудрился захватить одной рукой сразу оба блистающих фонарика и протянул их юноше.       – Позвольте я уплачу за этого человека, – из-за спины Юнвана вынырнул Арики и расплылся в приветливой улыбке.       – Тогда я обязан сделать вам скидку, – похихикивая, отмахнулся рукой старик.       – Уверяю вас, в этом нет нужды, – горсть звонких монет ударилась об прилавок. – С праздником вас, будьте здоровы. – капитан схватил Шуна за рукав и потащил прочь от светящейся в ночи палатки.       – Я вижу, что каждый тут вооружен кисточкой и старательно что-то вырисовывает на фонарях. Что обычно люди пишут? О, морской Бог, дай мне прекрасную жену, приключений да побольше денег?       – Что пишут другие, я не знаю, – Арики пожал плечами, усаживаясь на просыревшие доски пристани. Он взял из лежащей под рукой шкатулки большую заячью кисть, быстрым движением обмакнул её прямо в море и поудобнее устроил меж пальцев. – Но, наверное, стоит писать то, что ты, м-м... Желаешь больше всего.       – Торговец ничего не слышал о призе, – прервал его Юнван. – Ты солгал мне?       – А... Насчёт этого... – капитан прикусил нижнюю губу. – Ну, раз обещал – будет. Не огорчайся по этому поводу. – он задумчиво провёл кистью по дощечке с чёрной тушью, но нахмурился и замер, так и не коснувшись лёгкой бумаги фонарика.              Чего он хотел больше всего?       Арики почему-то вспомнилось детство. Родители, родной дом, брат. Вспомнился день, когда они всей семьей отправились прочь из отчего дома на торговом корабле в поисках лучшей жизни. Вспомнился ужасный шторм, который потопил корабль и погубил родителей Арики. Закрученные волнами, мальчики-сироты были выброшены в неизвестной части света, и единственными, кто у них остался, были они сами.       После смерти родителей Арики перестал верить в богов.       Спустя два года пропал Кайпуки, его брат. Просто в один день исчез, ни записок, ни следов, – его словно никогда не существовало. Арики тогда даже не думал, что умеет так кричать и плакать. Он решил бросить всё и уйти в плавание с надеждой на то, что ему, может, повезёт и волны заберут его в свои глубины, как забрали когда-то отца и мать. Арики попал на Матте Хоарири, пиратский корабль, переживший тысяч моряков на своём борту. Матте быстро стала его новым домом. Сначала Арики был простым мальчиком на побегушках, потом встал на место убитого врача, а после побега труса-капитана взял командование на себя. Тогда-то и был его расцвет. Он взлетел, подобно фейерверку – яркий, цветной и обжигающий. Счастье от моря и свободного ветра в ушах заглушило боль потери. Года пролетали короткими вспышками. Но однажды он просто не смог снова взяться за штурвал и тогда решил покинуть Матте. Чтобы не вызвать гнева команды, Арики тайно сошёл с корабля, вверив свои полномочия такому же буйному мальчишке, каким когда-то был и он сам.       Конечно, больше всего он хотел найти своего брата и уже потом вернуть свою любовь к морю и снова взойти на Матте... бороздить бескрайние синие просторы, как раньше. Обременить жизнь высшей целью, наверное, тоже не помешало бы, но для этого у него впереди была ещё вся жизнь.              Капитан украдкой взглянул на Шуна. Тот выглядел даже слишком отстранённым, однако уши пылали как закат морозным вечером. Он полностью погрузился в свой фонарь, без конца обмакивая кисть в тушь и широкими взмахами нанося штрихи.              Чего я желаю больше всего?              Вопрос неоднократно повторялся в голове Юнвана, он гудел, словно разъярённый рой пчел, заглушая все остальные мысли. Отвернув фонарь от Арики, бог начал рисовать всё, что приходило ему на ум, погружаясь в себя всё глубже. Он хотел выразить своё желание кратко, но уместить в нем всю тяжесть и боль, которую он нёс сквозь столетия. Сегодня, в этот странный летний день, рядом с тем, кто впервые за долгое время смог пробудить в нём истинный интерес к опостылевшей вечной жизни, он не мог размениваться незначительными жестами. Закончив роспись, ровно в центре фонаря он аккуратно вывел причудливый иероглиф, на языке вымершего народа его морского королевства означавший “покой”.              – Ну, – Арики тоже отложил кисть, подвинулся ближе к Шуну и с торжеством на лице повернул к нему свой фонарик. – Полюбуйся на шедевр живописи, – на фонарике красовались немного неровные и подтекающие иероглифы, а под ними – три волны, объект гордости капитана, в этот раз вышедшие особо удачно.       – Недурно, – сдержанно оценил работу Юнван. – А вот моё. – перед Арики предстал чудесный пейзаж: на склоне отвесной скалы росло пышное цветущее дерево, его опавшие листья поднимал ветер и кружил в воздухе. По стволу дерева стекала смола, а корни его обвивались вокруг камней. А в небе, возвышаясь над всем этим пейзажем, парил прекрасный дракон, который, казалось, вот-вот вырвется с бледно-жёлтой бумаги и взмоет в небо уже в реальном мире. В центре композиции находился изысканный иероглиф, значения которого капитан не знал.       Арики застыл в изумлении.       – Да ты надо мной издеваешься... – всё, что смог он выдавить из себя под весёлый смех Юнвана.       – Немного занимался рисованием в свободное время, так, по чуть-чуть набил руку. У тебя тоже чудесно получилось, – решил подбодрить Шун, видя потерянность собеседника. – Ну что, пошли их запускать?       Пристань горела в тысяче огней. Отовсюду раздавался смех, люди, подходящие к пристани, чтобы узреть прекрасное небо, окрашенное тысячами фонариков, поголовно замирали в восхищении. Арики и Юнван шли по пирсу в молчании. В этой тишине они находили то, чего так долго искали: один – присутствие товарища, второй – забытый душевный покой. Наконец дойдя до края, они отпустили свои фонари в небо, через мгновение растворившиеся в море таких же ярких огоньков, но оба они понимали, что самые яркие точки на небе сегодня были зажжены их руками.       Вдруг Арики схватил Шуна за руку и потянул за собой, ловко продираясь сквозь плотную заставу людей. Он изредка поднимался на цыпочки, чтобы определить, правильно ли они движутся и точно ли туда им надо. Рядом пару раз мелькнули танцовщицы, взмахнув своими прелестными ручками с тонкими запястьями и мило улыбнувшись под вуалью. С каждым шагом лицо капитана всё сильнее мрачнело, а глаза то и дело нервно бросались к городским часам.       – Так, сейчас нам надо будет разделиться, – обернулся он к Шуну и остановился у подхода к площади. – Иди вон к той лавке, – Арики вскинул руку, указывая на поднимающийся из-за голов людей дымок почти у самого края площади. – Там я тебя встречу, – сказав это, он тут же растворился в толпе.       – Почему я не удивлён очередному твоему исчезновению... — буркнул себе под нос Юнван и двинулся к обозначенной лавке.       Арики стремительно лавировал между телами, пробегая всё дальше, пока наконец не остановился возле высокой женщины, чуть не сбив её с ног и судорожно вздохнув.       – Госпожа Сюи Ли! – выкрикнул он, резко склонившись в поклоне.       Знакомая старушка обернулась. Тень улыбки тронула её губы, и она мягко придержала Арики за локоть. Она поправила тугой пояс на своём пурпурно-жёлтом одеянии и расправила сбившийся воротник.       — Пришёл наконец. Я уж думала отменить твоё выступление. Идём, мои помощницы уже заждались.       Арики нервно теребил край бездонного рукава. Он впервые за долгое время чувствовал себя так некомфортно. Все эти разлетающиеся на ветру многослойные одежды, праздничные украшения, яркий грим... Он бы с большим желанием выступил голый, нежели примерял на себя образ недосягаемого божества.       – Очень хорошо, – удовлетворённо кивнула Сюи Ли, поправляя нефритовую шпильку в его волосах. Арики болезненно скривился, когда острый край воткнулся в кожу головы. – Надеюсь, ты выступишь достойно.       – Всё будет в лучшем виде, госпожа, – пробормотал он в ответ, отводя поганую шпильку.       ***       Юнван простоял в одиночестве порядка пятнадцати минут. Ранее Арики не оставлял его на столь долгий срок. Повелитель Морей буквально помирал со скуки, поэтому, недолго думая, решил пробиться поглубже в толпу, чтобы хоть краем глаза увидеть выступление, которое разворачивалось в самом сердце площади. Ценой немалых усилий Юнван сумел пролезть в первые ряды. Скрестив руки на груди, он скучающе наблюдал за танцующими девушками в причудливых костюмах, которые изображали богинь стихий.       Когда стихла последняя нота, “Венуя” и “Уйра” замерли в конечной позе, народ загалдел, одаривая танцовщиц одобрительными выкриками и аплодисментами. Кто-то отчаялся даже свистнуть, но наглеца быстро приструнили стоящие рядом. Когда публика притихла, девушки подхватили свои пышные юбки и начали бешено кружиться по кругу, подобно заведённой юле. Зрители тут же вскричали в восхищении. Но стоило только им скрыться со сцены, не прекращая вращаться, как перед глазами изумлённой публики, откуда не возьмись встал прекрасный юноша в бело-голубых одеждах. Народ сразу же затих, восхищённо разглядывая актёра. Юнван тут же признал в выступающем разодетого капитана.       Арики медленно вытащил из ножен меч и плавно взмахнул им, словно приветствуя противника. По толпе прокатился шёпот. Первая низкая нота прорезала воздух, и танец начался.