Чёртик из табакерки

Волосы Кроули были буйной, непослушной стихией — они лежали так, как им хотелось, и постоянно выбивались из пучков и хвостов, как бы туго Энтони не затягивал резинку. Стричь их он упрямо не хотел — ему нравилось выглядеть круто, пусть даже это и означало постоянно переделывать прическу и мучиться с париками. В конце концов, он тоже был буйным и непослушным. Фелл хотел, чтобы они стояли по стойке смирно (вернее, лежали) — его Ангелу совсем не подходил этот апельсиновый взрыв от макушки до плеч. Поэтому в вечер четверга он сражался с непокорной копной, решив, что правильно заплетенная косичка-другая вполне способна удержать общую буйность на нужное ему время. Пока что дело шло совсем плохо: он не мог даже толком прочесать густые рыжие волны. Кроули был весьма молчалив — то ли от того, что умел терпеть боль, то ли от того, что грыз яблоко. Эзра склонялся ко второму варианту, потому что время от времени он все-таки едва слышно шипел. — Не, я серьезно, лучше не будет, поверьте на слово. Сегодня еще дождь (впрочем, в этом болоте ведь всегда дождь), они пушатся. — Да, дорогой, наверное, правда, — отложив гребень, Фелл взглянул на результат своего труда и, недовольно цыкнув, вновь вооружился деревянной расческой с редкими зубчиками. — Нет, это... ну ни в какие ворота… как вы вообще с этим справляетесь? Господи, да, здесь же всегда дождь! — А я не справляюсь, — Энтони хрустнул яблоком, откусывая особенно сочный кусок. — Я профто фмерилфся уже. Ай! — Где теперь? — Справа... а-ай! Блять, ну я ж не лошадь, куда так тянуть! — Ох, простите, — он отпускает прядку, перемещаясь к беспорядку в левой части головы. — Просто они так спутались... Кроули потирает свободной рукой горящую огнем кожу, морщась от боли. — В вашей орде детей что, нет ни одной племянницы, которую надо заплетать? — недовольно бурчит он. — Так и без скальпа остаться можно... — Нет. Только мальчики, — он обречённо вздыхает, когда только пристроенная прядь вновь пружинисто выскакивает обратно. — Ну вот оно и видно. Оставьте так, чего вам вперлись эти волосы. — Простите, но я не хочу, чтобы мой ангел выглядел так... чудаковато. Кроули становится смешно. Он медленно поворачивается назад, не обращая внимания на тихий недовольный бубнеж, и смотрит на Фелла снизу вверх. Еще в самую первую их встречу Энтони бросились в глаза его волосы: тонкие и белые, похожие на тополиный пух, они трепались от малейшей непогоды и ещё сильнее завивались от дождя. Они пушились, стоило расчесаться не тем гребнем, и совершенно не хотели поддаваться укладке, несмотря на свою мягкость. В идеально-бежевом образе Эзры Фелла они единственные отвечали за хаос. Очаровательный хаос. — Ну что такое? Кроули, пожалуйста, вы не помогаете. Повернитесь обратно, и... — Вы же знаете, что у вас волосы... ну... — Что? — Эзра замирает, склоняя голову вбок в недоумении. — Немного, ну... чудаковатые.... — О… — он не сразу соображает, как правильно реагировать на вид глядящего снизу вверх Кроули с горящими в глазах чертятами. — Ну знаете что, мой дорогой… это не я ведь сейчас буду позировать, а вы. Развернитесь, я прошу вас. Кроули повинуется, хихикая себе под нос и вгрызаясь в яблоко. — Не, это не плохо если что, и вам идет. И очень так по-ангельски как раз. В хорошем смысле. Такой, знаете, рождественский херувимчик с откр... а-ай! — Херувимчик... Думаю, все-таки нужно принимать серьезные меры, иначе это все бессмысленно. Вы позволите мне сделать вам укладку? — Уфлафку? Да конефно, делайте фто хотите, только не тяните меня больше. Это полный пифд... Не дослушав, Фелл спешно выходит из мастерской, чтобы найти помадку для волос. Растерев немного в руках, он принимается ерошить рыжие волосы до тех пор, пока они не начинают выражать чуть больше покорности. Когда напомаженные волоски охотно ложатся друг к другу, он удовлетворённо вздыхает — укладывать он умеет куда лучше, чем заплетать. «Вот, мой дорогой, так ведь не больно?» — говорит он тихим голосом, аккуратно пропуская пряди сквозь пальцы. Кроули не шевелится. Кроули узнает вдруг, что боится его пальцев. Кроули не знал, что у него такие ловкие пальцы. Кроули не знал, что у него такие мягкие ладони. Такие восхитительно мягкие, приятные, теплые ладони. Он почти стонал всякий раз, когда Эзра касался его за ухом. Это было случайно, невесомо и потому посылало ток по всему телу, заставляя неосознанно прикрывать глаза и осознанно сдерживать позорные стоны. Он не помнил, чтобы кто-то когда-то касался его так нежно. — Ну-ка, посмотрите на меня. Фелл обходит диванчик, рассматривая результат своей работы спереди. Кроули, напротив, старается не смотреть на него — ему впервые за очень долгое время отчего-то не все равно, что другой человек прочтет в его глазах. Он вперивается взглядом в угол мастерской, считая нагроможденные там альбомы, и чувствует исходящий от Фелла запах стирального порошка, табака и горячего шоколада. Разглядывая кляксы краски на набросках, Энтони думает только о том, что это скоро закончится — так он пытается не думать о том, что ему мучительно не хочется, чтобы это заканчивалось. Чтобы Эзра Фелл останавливался и оставлял его без своих чудесных рук и своего чудесного запаха. Энтони похож в этом отношении на пса, больше всего на свете желающего ласки. — Мой дорогой, что-то не так? — спрашивает он, замирая, и тихий обеспокоенный голос придавливает Энтони, как будто на грудь ему положили камень. — Вы как-то странно смотрите, я опять делаю вам неприятно? — Я… нет, наоборот, я просто... чёрт, хорошо... у вас хорошо получается, мистер Фелл. — Вы даже не видели результата, — Эзра легко улыбается — он заметил это выскочившее беспризорное «наоборот», за которое никто не захочет брать ответственности, но не подал виду. — Но, должно быть, здесь я и правда неплох. Опыт, мой дорогой — у меня много племянников, как я и говорил, и почти у всех странная любовь к вульфкату. Кажется, это ведь так называется, да? Когда всего много и ничего не хочет нормально ложиться. — он улыбается еще раз, на этот раз ловя взгляд Кроули. — Всё понять не могу, это у вас сейчас мода такая? — У кого — у нас? — Энтони щурится, непонимающе хмуря брови. — Ну... у вас, — Фелл неопределённо взмахивает руками, — у молодежи. — У молодежи?! — ему приходится подавиться своим удивлением, потому что Эзра тянется через него за гребнем, и рука его проходит совсем близко к лицу. — Какой еще молодежи? Я не... эй, я не какой-то... какая ещё "молодежь"?! Ззра замирает, чувствуя, что снова попал в какую-то рану. — Да, конечно. Я не это хотел сказать, — осторожно говорит он. Энтони кажется, что в глубине светлых глаз скачут лукавые искры, но снаружи Фелл — само очарование. С какой-то тупой злостью Кроули думает, что мужчина определенно не считает его слова правдивыми. Это задевает сильнее, чем должно было бы задеть. — Простите, я, наверное, слегка забылся и перешел черту. Не думал вас обидеть, — он примирительно улыбается, и, не дожидаясь ответа, отходит к стене, вытаскивая из кучи альбомов нужный. — Когда будете готовы — скажите, пожалуйста, и мы начнем.

***

Мерзкая морось била все рекорды, не прекращаясь более чем на двенадцать часов вот уже почти месяц. Колено Энтони все это время ныло так же «моросяще»: вроде и зонт доставать не надо, но и не обратить внимание нельзя. Он периодически начинал делать согревающие компрессы, но это обычно продолжалось до первых улучшений (даже мнимых) или, что чаще, до первой попойки, после которой до какого-то там колена дела уже не было: все-таки в двадцать девять походы по клубам начинают постепенно переходить в разряд мероприятий, после которых нужны беспорядочные и отвязные девять часов качественного сна. — Ну и как оно? Хастур подкрался незаметно, протягивая Энтони кофе, купленный в автомате этажом ниже. Кроули оторвался от созерцания капель дождя на оконном стекле (на самом деле он просто обмозговывал, сколько стоит операция по замене сустава) и развернулся к парню, расхлябано опершись на подколокотник. — Что оно? — Ну, оно… — черные глаза Хастура озорно блестели, но Кроули только непонимающе молчал в ответ и, не выдержав его оловянности, парень прошептал так, чтобы в людном холле его услышал только Энтони: — ну блять, ты тупой или притворяешься? Нашёл тебя твой Дягилев или нет? — Мой Дя…? — Кроули прервался на полуслове, укоризненно взглянув на собеседника. — Ой, иди-ка ты нахер, Хастур. Все не так. — Да ну, вот прям не так? Так разве бывает, чтобы было "не так"? — Конечно, бывает, не все же такие оз-забоченные, как ты! — Энтони зло зашипел, старательно скрывая, что и сам впервые встречает такого человека. — Кто-то и правда сюда ходит ради искусства, веришь? Хотя кого я спрашиваю… — Спорим, он к тебе клеится, а ты и не замечаешь? — Хастур, пропустив мимо ушей оскорбление (он наивно думал, что это в шутку), протянул Энтони свою узкую ладонь. Кроули задумался на несколько долгих секунд, привычно оттягивая время за глотком кофе. Он всё-таки не стал бы спорить. Не то чтобы Фелл давал какие-то поводы, просто... Просто он бы не стал. — Знаешь, Хастур, кто спорит, тот говна не стоит. — Ха! — он даже не пытался скрыть своей радости, и этим взбесил Кроули еще сильнее. — Ну ладно, понятно всё. Мне пора. Бывай! Провожая его взглядом, Кроули думал о том, какой же он все-таки был противный — что в своем идиотском желтом комбинезоне, что без него. Эзра и он встречались раз в неделю на пару часов вот уже на протяжении месяца, и он никогда не переходил даже ту границу, после которой начинается дружба — не говоря о чем-то большем. С трудом привыкнув касаться Кроули, пока раскладывал позу, он отворачивался в те редкие моменты, когда Энтони переодевался в белый «ангельский» балахон — это казалось особенно нелепым, учитывая, что на сцену Кроули иногда выходил полуголым. Энтони ни дня не скрывал от себя, что он гей, что ему нравятся мужчины — это был далеко не худший его грех, далеко не наибольшая его проблема, и потому это было легко принять. До встречи с мистером Феллом он считал, что так же легко умеет видеть, когда кто-то хочет его. Но Эзра заставил его метаться от "он хочет меня прямо здесь" до "да он знает вообще, что секс уже придумали?", и, учитывая его вечно парящее где-то в построенных им же самим мирах состояние, Кроули было интересно, были ли у мистера Фелла вообще отношения? И если были, то с кем? Кроули мог представить самых разных людей — от таких же чудаковатых созданий с миловидными кудрями до брутальных любителей монстр-трака, пива и собачьих ошейников (в последнее время ему нравилось думать, что противоположности притягиваются). Допив свой кофе и потянувшись по-кошачьи, Кроули, пополз в раздевалку — сбрасывать с себя остатки сна, потрепанные джинсы и всплывшие в голове неприличные картинки мистера Фелла, одетого в один только собачий ошейник.

***

«Александр Македонский сжег Персеполь не от большой ненависти к персам, а просто потому что у него случился приступ гребанной подагры!» Кроули не чувствовал себя минотавром, как ни старался представить себе древние лабиринты Кносса и зловещие религиозные обряды обычно жизнерадостных минойцев. Минотавр — инфернальное чудище, олицетворение необузданной, неодолимой, бушующей стихии, невольный пожиратель всего светлого и чистого, что посылается ему трепещущими от ужаса критянами в пакетиках, коими служат тела юных напуганных жертв. У Минотавтра не может болеть чертово колено! — Да ёбана…! — Энтони, не удержав равновесия, с размаха разложился на полу. — Знаешь… — хореограф хотел было что-то сказать, но, глядя на драматично раскинувшееся тело, отложил мысль. — Знаешь, отдохни-ка ты лучше, а потом продолжим. — Зачем? Не надо! — Энтони, ты сегодня весь день падаешь, и… — Да я сейчас всё сделаю! — Кроули резво встал, распрямляя плечи и вставая в исходную позицию. — Это я так, не вошел в поворот. — Ты скорее свалился в кювет, несколько раз перевернулся, а потом еще и загорелся напоследок, — мужчина спокойно выдержал испепеляющий взгляд танцора. — От того, что ты сейчас расшибешься в лепешку, проще не станет. Энтони, что-то случилось? — Чё? — разгоряченный, он разминал ступни, чтобы хоть куда-то деть запал. — В каком смысле «случилось»? — Ну, знаешь, всякое бывает… иногда таланты начинают сыпаться, если у них что-то случается. Или Лондон съедает, или на личном… вспыхивает, — хореограф, тряхнув черными локонами, склонил голову к плечу. Голос его был пугающе спокойный. — У тебя что, что-то случилось? Кроули помотал головой. Он не маленький, сам как-нибудь разберется — и с мерзкой сырой столицей, и со своей личной жизнью, и вообще... — Нет. — Тогда почему ты не можешь танцевать? Он стоял посреди огромного танцевального зала совершенно один, словно выросшее в поле из залетного семени дерево, и чувствовал себя абсолютно голым под проницательным взглядом черных глаз. Он знал, отчего: такой могла быть только ненависть. Ненависть витала в воздухе, ненавистью пропитан был весь сегодняшний день — много боли, пота и чёрной, гуталиновой ненависти. Хореограф Адлер Курт был человеком крайне амбициозным: ему надо было, чтобы его постановка еще долго была на слуху после того, как будет оттанцовано последнее выступление — оба они понимали, что Кроули способен обеспечить это, если отдаст себя всего, без остатка, как он обычно и делал. Он был готов отдать всё и в этот раз, но вот только колено сейчас бунтовало не желало отдаваться ни за какие коврижки. Кроули очень хорошо знал, что балетный мир жесток, и даже сильнее, чем мир обычный. Здесь совсем нельзя давать слабину, потому что даже самые сильные в конце концов заменимы. Энтони считал, что он реалист: он никогда не причислял себя к лучшим. Его старт — сирота из богом забытых мест — плохой старт. Его старт — интернат, грубость, разбитые костяшки — значил только, что он всегда брал трудом и упорством, игнорируя боль и страдания. Сейчас, дойдя до вершины — он стоял теперь в танцзале крупнейшего театра мира! он был теперь премьером Королевского балета! — совершенно идиотским казалось останавливаться хоть на миг из-за какого-то там колена. Адлер все еще испепелял его взглядом, требуя объяснений, и Кроули все еще чувствовал себя голым, вот только последние крохи стыда он растерял уже очень давно. Энтони мог бы и в самом деле сейчас снять с себя всю одежду — и внутри ничего бы не дрогнуло. — Да какие проблемы! Я просто пиздец как курить хочу, трясучка у меня — вот и вся проблема, — он оскалился и развязно развел руками. — У всех свои зависимости, знаешь ли. Пойду пыхну, что ли, а? А потом продолжим. Идёт? Дождавшись медленно кивка от несколько ошарашенного мужчины, Кроули, стараясь не хромать, побрел на улицу, захватив с собой пачку сигарет.