Чёртик из табакерки

«Браво!», «Браво!» а еще «Браво!» — вот три слова, которые тешили Энтони Кроули сильнее всего. Он любил пустые признания поклонников и шум аплодисментов из темнеющей глубины зала, потому что это питало его по ночам, когда не получалось уснуть в слишком душной и слишком серой квартире. Раньше у него никогда не было проблем со сном. Раньше он засыпал в любой позе и в любом месте, и спал по-юношески глубоко, но то ли Лондон накапал ему на голову чего-то токсичного своими извечными дождями, оно въелось в мозг, змейками разбежалось по нервам и истончило всю его нервную систему, то ли он просто постарел, но теперь ему редко удавалось уснуть в кровати — он все чаще вынужден был довольствоваться дремотным полусном на диване под монотонный бубнеж телевизора. Словом, он начинал уже применять стариковские приемчики, чтобы заснуть. Стоя на ярко освещенной сцене и все еще испытывая адреналиновый кайф, он думал, что любит всех безликих, восторженно кричащих ему из зала, и что вся его боль стоит этого шума. Кроули не знал наверняка, что именно любит: так вышло, что у него никогда не было примера, и потому он не уверен был в том, как ощущается любовь к кому-то, и как это – когда любят тебя. Но те, из зала, обожали его, осыпая букетами, поджидая на служебной лестнице, выпрашивая номер и написывая в соцсетях. Они любили его, пусть и на свой манер, и Кроули думал, что испытываемое им в ответ должно было быть именно любовью.

***

Кроули сидел за гримерным столом, из последних сил снимая плотный сценический макияж, когда в дверь осторожно постучали и мягким голосом Эзры Фелла сбивчиво попросили войти. Энтони не удивился: он знал, что всякий раз, когда он выходит на сцену, Эзра Фелл бывает там, в зале, спрятанный среди безликих. Энтони позволял себе верить в то, что, подобно остальным, он хлопает в ладоши и кричит "браво!", но в его сознании толпа никогда не носила лица Эзры Фелла. Эзра Фелл был правильный человек. Эзра Фелл приходил в театр ради правильных вещей. Конечно, Кроули впустил его. — Мой дорогой, это было безумие! — он стоял, радостный, растерянный, и в уголках глаз Энтони видел всё еще невысохшие слезы. — Вы… это было великолепно! Вы были великолепны! У Кроули чесалось лицо от пота и он содрал себе кусок ногтя на правой ноге: новая сцена все еще была ему непривычна, он неудачно поскользнулся, подпрыгнув. Или, может, нога просто не удержала его – пару дней назад она опять начала болеть. Кроули не чувствовал себя великолепным. Все, что он чувствовал — страшное желание выпить сладкий коктейльчик и принять ванну. И теперь еще, может быть, он хотел бы немного поболтать с мистером Феллом. Его присутствие — его мягкий голос и его истории из иной, неизвестной для Кроули жизни — успокаивали даже лучше телевизионного бубнежа. Эзра хотел подарить ему букет роз молочного цвета — «скучные» с точки зрения Энтони и «классические» с точки зрения Фелла. Кроули готов был спорить на что угодно: он и не подумал о том, как выглядит меценат с цветами, ищущий гримёрку премьера. Хастур был бы счастлив. Со стороны их отношения и правда совсем не напоминали что-то невинное. — Может, вы зайдете? — Кроули отлично понимал, как это будет выглядеть со стороны, но ему было плевать. — Тут сквозняк. — Зайти? — Фелл выглядел удивленно. — Да, конечно, я зайду, благодарю. Но прежде… Он неловко откашлялся и заставил себя смотреть танцовщику в лицо. И заставил себя улыбнуться, и даже почти смог заставить себя сказать: "Дорогой, ваши глаза такого редкого, замечательного цвета – будто закатное солнце, будто раскалённое ядро звезды", но вовремя одумался, и заставил себя этого не говорить. — Я могу...? Кхм… — он протянул Кроули букет, вдруг став не уверен в том, что делает правильную вещь, — …могу же?.. — Конечно, — Энтони подхватил розы, дежурно улыбаясь и благодаря, — спасибо, мистер Фелл. Очень красивые. Заходите. Эзра всё же помешкал еще немного, прежде чем войти в гримерку. Это казалось чем-то слишком личным и, памятуя их первую встречу, Эзра думал, что Кроули мог не так понять этот его визит и легко встать на дыбы из-за любой нелепой мелочи. К сожалению, он как раз достаточно чувствовал свою неловкость, чтобы сотворить какую-нибудь нелепую мелочь. Он остановился посреди небольшой комнаты, не зная, куда себя деть. Энтони вернулся на свое место и теперь смывал густо подведенные брови, делая вид, что не слишком отвлекается на Фелла. Фелл поверил — и Кроули, следивший за ним через зеркало, заметил, как тот скользит взглядом по его распущенным влажным волосам. — Садитесь, — скрывая улыбку, танцовщик указал на стоящий у противоположной стены диванчик, — садитесь и рассказывайте: как вы меня нашли? Мне казалось, меня надёжно замуровали, поместив в этот лабиринт. Его гримерка была новой, и располагалась вдали от основных закулисных троп. — Я просто спросил. Да и не такой уж лабири… — У кого? — он резко оглянулся на усаживающегося мужчину, напрягаясь. — У какого-то парня, — Фелл пожал плечами. — Такой светлый. Из корифеев, кажется. Кроули сдержал стон, сдержал уже бегущее вверх по глотке «блять» и даже смог не вздыхать слишком шумно, но не уследил за лицом, и оно искривилось на мгновение. — Что такое, мой дорогой? Он описывл Хастура. Может статься, это был, конечно, и не он — блондин среди корифеев наверняка ведь был не один, и чисто статистически Феллу необязательно попался Хастур — но Энтони знал всё (и даже чуть больше) о своей удачливости, и потому не слишком на нее рассчитывал. — Кроули? Мне не следовало этого делать? — А? — он выплыл из фантазий, в которых все корифеи вчера покрасились в модный пепельный блонд. — Не-не-не, всё в порядке, всё окей. — Вы уверены? — Фелл посмотрел на Кроули виновато. — На вас лица нет. — А, да… Его голубые глаза выражали столько беспокойства, что Энтони понял: сейчас ему физически невозможно будет переступить через себя и словами через рот высказать Эзре, кто такой Хастур и что он думает об истинной сути их отношений. — …да я... — он постарался небрежно махнуть рукой, – я просто стопу отбил. Забейте. — Что? — Ну, «забейте», вы чего? Со своей литературой уже совсем от мира отвалились? Это типо как «пофиг», только «забейте». Как «не берите в голову», или… — Нет, это я знаю. Бога ради, Кроули, я же не на Луне живу! Что с вашей ногой? Кроули почувствовал беспокойство в этом голосе животом, будто оно имело материальную оболочку и впивалось ему в кишки маленькими тонкими иголочками. — А, про стопу… ну, я отбил, да, — он приврал, но не говорить же Феллу про свой кровящий ноготь. — Когда прыгал. — Ох..! Но как же вы..? — Не-не, это ничего страшного, это вообще постоянно, — его лицо всё еще было скрыто маской тонального крема, так что Энтони решил вернуться к этой проблеме, стыдливо отворачиваясь от обеспокоенного Фелла, — постоянно у нас тут такое, не переживайте, всё в норме. — Вы уверены? Может быть, врач или… Он выглядел серьезно — так, будто сейчас действительно пойдет за врачом — и Энтони ощутил вдруг нежность к этому его порыву. До знакомства с Эзрой он ни разу не испытывал нежности к взрослому человеку. Он просто не умел этого делать, и никогда не случалось с ним повода, заставившего бы его научиться, но появление Фелла, кажется, и было этим самым поводом. Кроули списывал все на собственное старение — он однажды услышал, что с возрастом люди становятся сентиментальнее, и сейчас решил, что это определенно подходит под его случай. —Не смешите... Он замешкался: ему не было смешно, ему было... как-то иначе, как-то так, что Энтони не смог бы подобрать слов, попроси кто-нибудь описать его это чувство. — Это всего лишь легкий ушиб. Я в порядке. Эзра смотрел на него несколько мучительно долгих секунд, хмурясь, будто на огромную грозовую тучу. — Я не заметил… — Что, что я в порядке? О, ну, спасибо… Он понимал, что Эзра имел в виду что-то другое, но всё-таки иррационально боялся, что его ночные перекусы будут заметны — этой осенью он опять начал заедать стресс, но теперь его организм, кажется, уже не сжигал калории с прежней скоростью. Костюм был отвратительно тонкий, он ложился поверх второй кожей, и под ярким светом наверное можно было разглядеть пару набранных килограмм даже с бельэтажа... — Нет, я хотел сказать, что не заметил, когда вы поскользнулись. — А! — он вздохнул облегченно. — Не, ну блин, это хорошо, потому что я вообще-то надеюсь, что никто не заметил. Вряд ли это сильно поднимет мой рейтинг, знаете ли… — А где это было? — Во втором акте, ближе к концу. После сцены у дуба, есть момент, где надо развернуться и лететь к моей прекрасной Утрате — а я поскользнулся на развороте и чуть не шлепнулся на задницу. — Хм... ну, думаю, это по крайней мере подняло бы ваш рейтинг как юного влюбленного... — Ага, очень мило, — Кроули улыбнулся одними губами, — только я не хотел бы из-за этого потерять место, — он уставился на свое отражение, обращаясь теперь всего более к себе самому, и холодно отчеканил: — Это было совершенно по-идиотски, и мне просто чудовищно повезло, что я словил баланс. Обычно я не такой везучий. — Мой дорогой? Холодный свет гримерного зеркала бил прямо в лицо, и Энтони видел каждую морщинку уставшей от грима кожи. Последнее время он все чаще недоумевал: когда это морщинок стало так много? Потекшие от пота стрелки, осыпавшаяся с ресниц тушь, смазавшаяся помада в оттенке "ещё не блядь, уже не монашка" – Кроули казалось, что больше всего он похож на уставшего, постаревшего, сгорбленного от тоски Пьеро-людоеда. Юные влюбленные точно выглядели не так. "И когда это я стал поскальзывается на сцене? А когда я начну на ней падать? Это будет скоро? Мне не хватает времени, да?" — Кроули? — Фелл обеспокоенно заглядывает ему в глаза через зеркало. — Кроули, ты чего? — Задумался, — он моргнул, оторвавшись от разглядывания носогубных складок. — Извините, мистер Фелл, я, видимо, всё-таки устал. Что вы там говорили? — О!.. — Эзра вмиг покраснел. — Да так, неважно... с моей стороны, наверное, нагло было караулить вашу гримёрку вместо того, чтобы дать вам спокойно отдохнуть, — он нервно улыбнулся, — но я не хотел вам надоедать, честное слово. Я тогда, наверное, пойду. Он встал, отряхивая пиджак. Отряхивать там было не от чего, но он все равно делал так всякий раз, когда вставал откуда бы то ни было – Кроули успел уже выучить эту его привычку. — Ты не надоедаешь, — Энтони поморщился от того, насколько тихо он смог это сказать: будто бы что-то стыдное. — Мне нравится твое... ваше... ваше общество. "Мне нравится, что ты, лучший человек, смотришь на меня так, будто я ещё лучше. Мне нравится, что ты споришь с этим зеркалом – что говоришь, будто я красив – потому что я совсем не умею сопротивляться ему, но могу верить тебе. Мне нравится, что ты, если всё-таки и хочешь меня, то боишься этого, и не подаешь виду. Мне нравится, что, по-твоему, нет ничего стыднее и ниже, чем тискаться с танцовщиком только потому что он — танцовщик" — Оставайтесь, если хотите. "Оставайтесь и, пожалуйста, успокойте меня ещё немного: я боюсь, что сегодня опять не смогу заснуть". — Расскажите мне что-нибудь, мистер Фелл. Как там ваши племянники?

***

Вечером пятницы очень хотелось быть легким на подъём и уехать кутить куда-нибудь в полутемный клуб, чтобы после напряженной недели совершать непонятно как названные танцем дрыганья под музыку, накачиваясь сладкими коктейлями. Но в этот раз Кроули оказался по-взрослому серьёзным: подхватив под мышку спортивную сумку, он умчался на съёмную квартиру, служившую ему очередным временным пристанищем. Уставшему от постоянных репетиций телу явно нужен был отдых, и Энтони не чувствовал в себе достаточно юношеской дурости, чтобы заставлять его отрабатывать еще и ночную смену. Подыскивая себе съём, Энтони выставил незатейливые критерии: поближе к центру, подальше от земли, наличие двуспальной кровати и ванны, плюс всякие очевидные блага цивилизации, вроде быстрого интернета, хорошей звукоизоляции и адекватного арендодателя. Удивительно оказалось то, что всему и сразу соответствует только один вариант — небольшая двухкомнатная квартира, вся очень стильно-прямоугольная и стильно-серая, расположена была на севере Ковент-Гардена. Тринадцатый этаж делал ее еще более привлекательной. Несмотря на то, что Энтони пробыл в этом городе уже почти полгода, часть вещей так и осталась нераспакованной, а другая часть удачно попряталась в шкафы, так что квартира выглядела бы практически нежилой, не утопай она в цветах. Кроули был премьером, и у него было немало поклонников (в их числе и мистер Фелл, конечно), поджидающих танцора на служебной лестнице и стабильно одаривающих букетами. Судя по яркости и роскоши этих букетов, среди этих самых поклонников проходило какое-то вечное негласное (а, может, и гласное) соревнование, о котором Кроули не знал, но промежуточными результами которого был, в любом случае, крайне доволен. Он обожал цветы, а теперь они всегда стояли просто повсюду, даже на полу, и хоть немного, но скрашивали его паршивое настроение. Энтони Кроули болел, и (что удивило его этой осенью) это была не простуда, не грипп и даже не пневмония — он просто всецело болел каждой нервной клеточкой своих уставших мышц и связок. Через несколько месяцев было Рождество, потому последнее время неофициальный репетиционный график бил все рекорды рабовладельческого строя, выставляя танцорам невообразимые двенадцать часов работы (за вычетом часа на обед — вот она, забота!) К концу недели его тело ощущалось как тряпичная куколка, из которой через разорванные швы вытащили добрую часть набивки и в таком виде дали поиграть какой-то крайне шаловливой детворе. Надо было как-то возвратить в себя жизнь за два жалких выходных: Энтони планировал начать с расслабляющей ванны, а после… он не привык думать наперед, но точно знал, что в ближайшем будущем его ждёт много-много часов спокойного и безмятежного сна. Уже набрав воду и раздевшись догола, он застыл вдруг у огромного зеркала в пол, устало рассматривая свое отражение. «Если бы мистер Фелл видел меня таким, то сразу вычеркнул бы из своей фантазии — какой тут ангел...» Когда Энтони в последний раз смотрел на себя так же — один на один, а не в суматохе танцзала — он явно был не таким жалким. Кроули, нахмурившись, выключил основной свет и взглянул на себя еще раз: тени скрыли синяки и ссадины, но очертили выпирающие ребра и плотные, длинные тяжи мышц жилистого тела. Полумрак творил чудные вещи: теперь в фас он казался слишком тонким, а в профиль — слишком плоским и одновременно рельефным для настоящего человека. Плавные движения в зеркале никак не сочетались с ощущением собственного тела: свинцово-тяжелого, грузного и распухшего. Будто утопленник, с того света все еще хранивший связь со своей физической оболочкой, Энтони чувствовал себя огромным, рыхлым и отекшим. Тело его, безвольное и мёртвое, за дни лежания впитало в себя тягучие воды поросшего тиной болота, и теперь вздулось от скопившейся жидкости и газов, как вздуваются поднятые с глубокого дна рыбы. Странно, но сегодня, следя за движениями своего зеркального двойника в зале, он не чувствовал такого внутреннего противоречия, как сейчас. Хрупкое, но сильное тело в отражении — прекрасное тело! — никак не могло принадлежать ему. Это была какая-то ошибка! Где-то там, наверху, напутали, и запихнули его мерзкую, пропахшую тиной душонку в сосуд, явно предназначенный для других целей — варвару вроде него нельзя знать, каких именно, но очевидно было, что цели эти крайне достойные. Тьма давила на зазеркальное создание, но оно стояло, гордое, несломленное и неподвижное, и Кроули захотелось вдруг отчаянно закричать — от того, как неистово желал он быть на него похожим и как, в то же время, бесконечно сильно они отличались. С ним творилось что-то странное, что творится иногда с очень пьяными или очень уставшими людьми. Тряхнув головой, Энтони решительно отвернулся от зеркала и, в два широких шага преодолев комнату, включил свет — сразу стало поспокойней. Подумав секунду, он выключил воду в ванной («Не хватило еще радости отключиться да захлебнуться вместо выходных») и, стащив суппорты, встал под струи обжигающе холодной воды. Когда зубной скрежет сложно уже было сдерживать, он резко выкрутил кран горячей воды, заставляя себя терпеть покалывания мигом краснеющей кожи. Проделав так несколько раз, он, измученный, вышел из ванны и поплёлся в кровать, не отираясь и не одеваясь — контрастный душ забрал последние силы, и единственное, о чём он мог сейчас думать, был сон.