Чёртик из табакерки

— А ты всегда так охуительно танцуешь, или только когда напьешься? Энтони гогочет, запрокидывая голову — это его лучший способ продемонстрировать свою длинную изящную шею. Энтони знает, что вид его шеи сводит некоторых людей с ума. Мерцающая вспышками прожекторов теснота ночного клуба делает своё дело: толпа вокруг извивается невпопад оглушительным битам, за которыми едва слышна музыка, а люди то и дело задевают друг друга телами, слишком, впрочем, торопливые, пьяные и веселые, чтобы извиняться. — Как тебя зовут, котенок? — Астарот! — он наклоняется чуть ближе к незнакомцу, пытаясь перекричать музыку. — Чего блять? — чье-то лицо в ярко-красной вспышке удивлёно улыбается. — Стёрт? Энтони хорошо: голова просто неспособна думать, пока тело находится в таком месте и таком состоянии, поэтому тревожные мысли перестают суматошно мигать неоновыми огнями, и внутри воцаряется благостная темнота. Здесь его наверняка никто не знает, а даже если и знает — вспыхивающие всеми цветами радуги огни клубного света скрывают лицо почти надежно, так что он может отключиться от привычного мира и притвориться кем угодно. Отдаться моменту и просто ненадолго побыть юным, легким, беспечным и желанным. — Стёрт, ага! — Я Том! Он высокий, подтянутый, длинноволосый, с тонким андрогинным лицом и красивой светлой кожей. Он смотрит на Кроули сверху вниз и довольно ухмыляется: ему нравится то, что он видит. Непринуждённая ловкость и гибкость, изящество движений, пьяный бешеный взгляд, тонкий обтягивающий топ, открывающий прямую спину танцора. Он смотрит — и сразу же без сомнений подписывает Стёрта словом «секс». — У тебя обалденные движения, Стёрт! Научи меня! Энтони заглядывает новому знакомому в глаза. Зрачки сливаются с черной радужкой, длинные ресницы накрашены белой тушью и, если бы не комочки да несколько красных лопнувших капилляров на склере, выглядело бы очень даже ничего. Кроули думает, что он пьян, что он красив, что у него приятный грудной голос, что он сын богатых родителей и что ему нет двадцати трех. — Да запросто! Энтони обвивает его руками, увлекая за собой ближе к краю танцпола, где есть место для двоих и где можно развернуться на полную, показывая, как хорошо он двигается на самом деле. Том прижимается к нему сзади, словно хочет втереться в его голую кожу, и поэтому Энтони знает, что у Тома стояк. — Пойдем добьемся?! — он жарко шепчет в самое ухо, чтобы перебить музыку. — Угощу тебя чем-нибудь хорошим. Хочешь? Энтони гогочет, запрокидывая голову. Опирается затылком о его плечо и почти ложится на крепкое тело, по-змеиному извиваясь, чтобы заглянуть в черные насмешливые глаза. Он чувствует на себе чужие теплые руки, быстро скользящие вверх-вниз — от ребер до тазобедренных косточек — и по-хозяйски припечатывающие к пританцовывающему сзади Тому, заставляя еще сильнее ощутить его возбуждение. От Тома пахнет кожаной курткой, алкоголем и цветочно-альдегидными духами, он двигается по-пьяному неуклюже, но уверено. Танцуя с ним, Кроули хочет только чувствовать себя живым и желанным, раствориться в моменте и ни о чем не думать, но всё-таки оказывается неспособен позволить себе такую роскошь: мозг его привык постоянно оценивать ситуацию, и сейчас он лихорадочно соображает, подкидывая не самые приятные мысли. Том на самом деле просто богатый малолетний дурень; Том поверхностный, глупый, но понимающий цену своей красоты мальчик; Том знать не знает, что такое прятаться от себя в ночном клубе — в его понимании все здесь просто тусуются, подзаряжая свою золотую молодость после нудного учебного дня. Том похож на только сегодня сдавшего сессию третьекурсника. — Иди ближе, котенок! — Я не Котенок, Том, я Стёрт! Помнишь?! Кроули пьян, и ему смешно от того, что Том пытается казаться крутым и от того, что он зовет его котёнком. Кроули не понимает (и никогда не понимал), почему вчерашние дети, опьянев и обнаглев, постоянно принимают его за своего. Иногда ему кажется, что это все его прикидики: например, этот топ куплен в женском отделе и выглядит на его тонкой мужской фигуре откровенно по-блядски — по крайней мере на его тридцатилетний вкус. Но, возможно, Тому пока что это кажется «крутым» или даже «клеееевым». На самом деле Кроули просто-напросто выглядит моложе своих лет. Он не знает об этом, потому что ему этого никто не сказал. Цепляющие его в клубах мужчины никогда не интересовались его возрастом. — Любишь мотоциклы, котенок?! — Я не Котенок! — А?!.. — он слегка наклоняется к Энтони. — Ты не че?! Том не расслышал. Рыжие волосы растрепались и лезут ему в лицо, вокруг суматоха из мелькающих рук, лиц и световых пятен, и он ничерта не слышит из-за грохочущей музыки — только чувствует жар танцующего рядом тела. Но ему, вообще-то, и не хочется его слушать — главное, что это тело красиво. Том считает, что рот этого тела неправильно использовать для болтовни. — Меня зовут Стёрт! Кроули ластится к нему, гибкий, тонкий и изящный, и Тому все больше становится похрен на мельтешащий вокруг хаос, и всё интересней кажется обтянутая джинсой задница, трущаяся сейчас около его члена. — Да, да! Окей, котенок, как скажешь! — он останавливает Кроули, вплотную прижимая к себе. — Ну так что, пошли, добьемся?!

***

В машине Кроули узнает, что Том плохо целуется. Его рот слишком мокрый, губы отдают химозным тинтом и мартини, а движения торопливые и быстрые. Том спешит: он наваливается всем своим тяжёлым телом прямо здесь, на заднем сидении такси, и, отбиваясь, Энтони гогочет, запрокидывая голову. Энтони думает, что Тому можно простить эту горячность: в конце концов, он ведь ещё молод. В просторной квартире, куда они вваливаются, слепленные в один клубок, Кроули по отрывкам фраз между поцелуями и укусами узнает, что родители Тома устали от осени и уехали в круиз. Дойдя до спальни, Кроули видит его голым: улыбаясь, Том скидывает с себя одежду за считанные секунды, обнажая свою красоту, и тянется к ремню черных джинс Энтони. Ложась на кровать, Кроули думает, что не даст ему трахнуть себя без презерватива: пойди разбери, чего этот мальчишка нахватался в клубах помимо шальных историй и вздутой печени. Энтони чудом избежал ВИЧа, сифилиса или гепатита в молодости, когда ещё не успел начать думать головой, а теперь уже был научен горьким опытом своих хороших, но мертвых знакомых. — Надень презерватив. — А? На кой хер тебе резинка? — Том удивлен, но не перестает жадно обцеловывать его торс, задирая топ до самой шеи. — Залететь боишься? — Либо так, либо никак. Том на мгновение останавливается и обиженно смотрит ему в глаза, но, увидев в ответ спокойствие и непоколебимость, понимает, что его уговоры и манипуляции тут бесполезны. Том возвращается к выпирающим ключицам, мелко покусывая нежную кожу у костей, и только раз ощутимо кусает длинную шею — в знак протеста. — У меня нету. — У меня есть, — Кроули жмурится от резкой боли: наутро наверняка будет синяк. — Возьми в куртке, левый карман. Тому приходится отлипнуть от уже почти голого тела и, матерясь и стукаясь о мебель, дойти до прихожей, где на полу валяется куртка Кроули, а после проделать тот же путь обратно. — Ты зануда, котенок, — говорит он, натягивая презерватив на член. — Знаешь статистику по заболеваемости? — Ты грёбанный зануда, просто прими это и расслабься. Энтони гогочет, запрокидывая голову, хотя, если честно, это совсем не кажется ему смешным. Том приподнимает его и торопливо стягивает топ через голову, больно зацепив волосы. Кусает обнажившиеся плечи, раздвигая рукой длинные ноги и легко закидывая одну себе на плечо. Налегает своей тяжестью и с удовольствием выясняет, что Кроули без проблем сгибается пополам. "Блять! Какой ты гибкий, котенок!" — восхищенно шепчет он куда-то в шею, и Кроули наконец слабо, но все-таки чувствует мурашки, чувствует свое возбуждение и свою красную, пульсирующую в артериях жизнь. — Тебе нужно время? — он тянется куда-то к изголовью кровати, и Энтони видит у него в руках бутылек смазки. — Нет, я... готовился. Всё окей, можешь начинать.., — Кроули выдыхает куда-то в сторону и натянуто улыбается, оглаживая Тома по безволосой груди. — Ох, ты готовился. Какой хороший мальчик. Энтони гогочет, запрокидывая голову. Пальцы у Тома длинные и холодные, а голос низкий и приятный, и сам по себе он похож на хорошего мальчика куда больше, чем Кроули. Том возится с смазкой, громко сопя, и Энтони понимает, что выпил недостаточно: он все еще видит, какой Том маленький и нелепый. — Давай я. Он тянется к бутыльку, и Том видит его руки. Скользит взглядом по тонкой кисти, предплечью, доходит до сгиба локтя — и, расширив глаза от удивления, вдруг восклицает: — Воу! Это чё?! Смазка приятно пахнет какими-то ягодами и живо вытекает на ладонь, а Энтони уже готов смириться с Томом внутри себя и даже намеревается получить от этого удовольствие. Сейчас он не желает видеть и каплю реакции на свои исколотые вены. Кроули вновь жалеет, что недостаточно выпил: если Том, этот золотой, облизанный родителями мальчик, хотя бы попробует скривиться в сторону его добытых в интернате шрамов, он не сдержится и сломает ему нос. — Ниче. Не надо об этом. — Не-не, погоди-ка!.. — Слушай, отъе..! — Да это ж круто! Он смотрит на Кроули восторженно, как дети смотрят на персонажей любимых мультиков. Видимо, Кроули только что стал равен его молодежным кумирам — и от его слишком милого, слишком чистого и слишком юного лица Энтони хочется блевать. — Вот, смотри! — Том тычет на белую точку на своем запястье. — У меня есть такой же, такой же есть! Энтони не знает, как донести до этого кретина, что его вызванное ленью баловство не идет ни в какое сравнение с торчащими пятнадцатилетними беспризорниками, неуверенными в завтрашнем дне, с самого начала лишенными жизни, в которой у них есть шанс стать человеком. Энтони гогочет, запрокидывая голову. Том, милый и несмышленый, низко гогочет в ответ — алкоголь дал в голову, и ему кажется, что он только что влюбился в этого рыжего беса. Кроули смеется очень долго — он не может остановиться, даже когда переходит на истеричную ноту — и, в конце концов, когда замолкший минуту назад Том смотрит на него с смесью вожделения, опаски и страха, он тоже замолкает. Сведенные судорогой мышцы расслабляются, на краткий миг давая Энтони долгожданный отдых, но после внутри всё будто сковывает льдом: так Энтони чувствует собственную никчемность. Заставив себя соскочить с кровати, он на на ходу натягивает джинсы и сгребает в охапку вещи. Схваченный у самых дверей Томом за руку, он только зло шипит на него: "Ой, да иди-ка ты нахуй, котенок!" Он не привык жалеть себя, но, бредя по тротуару и закуривая сигарету, Кроули думает, что он определенно жалок. Кроули знает, что никогда не любил кого-то конкретного, и знает, что кто-то никогда по-настоящему не любил его. Начальный его сексуальный опыт был настолько ужасен, что вспоминать об этом попросту было убийственно: подростком он лип к каждому, кому хватало дурости сказать ему теплое слово, а иногда мог отсосать за дозу — это было в те пол года, что он сам кололся. Потом балет вытащил его из этой ямы. Потом он затащил себя в другую: таскался по клубам, находя там кого-нибудь вкусно пахнущего, приятного и беззаботного, чтобы украдкой целоваться с ним где-нибудь в подворотне и надеяться, что потом он перезвонит. Потом такие люди сами стали находить его. Потом они платили за его алкоголь, потом тащили его заниматься сексом в самых неподходящих для этого местах, потом Кроули чувствовал ломоту по всему телу и стекающее по бедрам липкое болото. Потом у него болела поясница и телефон разрывался от назойливых, грубых, полных пошлости СМСок. Энтони никогда не спал с "поклонниками" — он любил балет всей своей гнилой внутренностью и, по большому счету, за все время своего существования счастлив был только тогда, когда прикасался к этому огромному и прекрасному, совершенно недосягаемому и необъятному за одну только человеческую жизнь. Он не мог допустить, чтобы единственная его любовь очернялась договором купли-продажи, деловито заключенным с каким-нибудь особенно возбужденным толстосумом. Кроули просто не мог поверить их признаниям в любви, как сильно не хотел бы этого где-то глубоко в душе.

***

— Вы уже ужинали сегодня? Мягкий голос Фелла раздался из темноты подсобного помещения, и Кроули, вздрогнув, чуть не уронил томик Байрона, который зачем-то взял в руки. — Я… Казалось, что он закидывал в себя какие-то бутерброды после репетиции. Или это было вчера? — Ага. — Э-эх… тут недалеко открылся ресторанчик, и он выглядит очень многообещающе. Я подумал, может быть мы... в общем, если когда-нибудь проголодаетесь и будете не против моей компании, мы могли бы… ну, впрочем... — Эзра, только что прятавшийся в тени, отвернулся от него, вновь скрывая своё лицо, — ладно, неважно… — Я бы выпил кофе. Фелл смотрит на него с удивлением («будто кофе пить законом запрещено блять» — раздраженно думает Энтони). Кроули не понимает, конечно, но Феллу кажется странным, что, несмотря на его недавний приступ агрессии, Энтони не против его компании. Кроули считает нужным пояснить: — Я сегодня просто отрубаюсь на ходу, мистер Фелл. — Не выспался? — он обеспокоенно окидывает Энтони взглядом. — Почему? — А, да там... мы репетируем много сейчас. Я устаю. Он не готов рассказывать Эзре о своих ночных похождениях — и думает, что вряд ли когда-то будет готов. Да и, в конце концов, они правда много репетируют, и он правда много устает, так что это даже не ложь. — Ох, вот оно что, мой дорогой. Постарайтесь отдыхать почаще, это очень важно, — он тяжело вздыхает, всё еще не отводя глаз. — Точно только это? Вы знаете, этот климат иногда бьет по здоровью, особенно если у вашего организма есть слабые места, особенно — если в дыхательной или иммунной системе. Сырость и холод, что тут сказать... — Я в порядке, — Энтони скалится в улыбке. — А вот кое-кто, помнится, говорил мне, что у природы нет плохой погоды. — Ох, да, это был я? Похоже на меня, — Фелл очаровательно улыбается в ответ, коротко кивая. — Да, так оно и есть, природа прекрасна, мой дорогой. Природа не виновата в том, что мы дышим пылью города и курим сигареты. — Тогда почему вы живёте в Лондоне? Фелл замешкался: Кроули показалось даже, что на мгновение он увидел лёгкую панику на его лице. — В Рае нет ни одной приличной кондитерской, мой дорогой. Пришлось переезжать. Он натянуто улыбается, и Энтони чувствует себя дураком, задающим глупые, ненужные, бередящие рану вопросы. Надо срочно выбраться из этой темы, и Кроули как можно более беспечно кидает: — Так что там насчет кофе? — В «Кофе или смерть» неплохо, — Фелл смотрит на него, поджимая губы. — это совсем недалеко, буквально через дорогу. Идём? В ответ из его глотки само собой вырывается слишком громкое и слишком веселое "идем!" Эзра неловко огибает танцовщика, направляясь к вешалке с верхней одеждой. Застегнув пальто, он оглядывается на стоящего в одной толстовке Кроули — и замирает, нахмурившись. — И что? Так пойдете? — Ну да, — Энтони быстро окидывает свою одежду, ища пятна, но не обнаружил ничего слишком уж ужасного. — У вас там что в этой кофейне, дресс-код? — Нет, конечно нет. Но там же холодно! Оденься, пожалуйста, на улице почти ноябрь. — Да нормально, это же недалеко, — зачем-то протестует Кроули. — Ну не настолько недалеко, нам все же придется выйти наружу, и ты там заболеешь. Накинь что-нибудь. — Да я... — Там, между прочим, сегодня порывистый ветер и мелкий дождь! Энтони честно хотел возмутиться, но, глядя на искренне обеспокоенного Фелла, не смог этого сделать. Волна нежности захлестывала его всякий раз, стоило Эзре оказаться рядом и вести себя так заботливо, нежно и слегка чудаковато — словом, вести себя по-Эзровски. Поэтому, когда мужчина протянул ему его куртку, терпеливо ожидая, чтобы ее забрали и надели, Кроули принял ее, не сдержав крошечной несмелой улыбки. «Не, а вот когда тут вообще нет порывистого ветра и мелкого дождя, каждый день одно и то же, хотя бы раз солнце выглянуло» — ворчал он как можно более сердито, накидывая куртку и направляясь к выходу.

***

Кофе и правда был ничего — на ореховом молоке, сладкий, с четкой вишневой ноткой — всё как и указано в описании на карточке. Вот только он совершенно не помогал взбодриться, а, значит, план Кроули по приданию себе мало-мальски живого вида терпел провал. Это заботило его поначалу, но, когда Фелл завёл шарманку про свою повесть и своего ангела, Энтони расслабился и отключился от разговора, участвуя в нём максимально пассивно — в роли благодарного слушателя, время от времени одобрительно кивающего головой. «…я думаю, что в самом начале он создал канву Вселенной — это такой своего рода набросок…» «…и, вы знаете, она ведь вовсе не любит всех своих детей одинаково! Что тут говорить — мы и сегодня это видим…» «…а его брат — он не может помочь, как вы думаете? М? Наверное, не может… я бы на его месте не смог…» «…нет, я не могу завтра… нет, послезавтра тоже не могу… сейчас? нет, прости, не получится… никуда я от тебя не бегаю!.. нет… нет!.. Гэб, погоди… ну потому что у меня встреча!..» Кроули, очнувшись, сфокусировался на сидящем напротив мужчине: он, оказывается, уже какое-то время говорил по телефону, повернувшись к Энтони боком. Вообще-то он в своей манере мило полагал, что тому хватит благородства не подслушивать (естественно, не хватило). «…может, просто откроешь дверь своим ключом и заберешь вещи? Они в коробке в шка…» Эзра напряженно замер посреди слова. «… что?.. да какая разница с кем?!» В ответ из трубки послышался раздраженный неразборчивый бубнеж. Лицо мужчины приняло страдальческое выражение. «…Гэб, послушай меня… чёрт, ну не начинай!» Он закатил глаза и тихо заскулил — впервые на памяти Энтони. Любопытное зрелище. Может быть даже слишком любопытное. «…бо-о-оже…» Стойко продолжая выслушивать какую-то гневную тираду, Фелл извинился глазами и, оставляя навострившего уши Кроули (он, конечно, деликатно не подавал виду) в одиночестве гадать, кто же такой этот Гэб и от чего у него есть «свой ключ», вышел на улицу, предварительно вытащив из кармана пальто пачку сигарет. Первая и самая очевидная догадка казалась и самой дикой: во-первых, Кроули самонадеянно полагал, что такие вещи его чуткая натура видит сразу, во-вторых, Фелл никогда не упоминал о наличии у него партнера, и, наконец, в-третьих — Кроули попросту не хотелось думать, что у Эзры кто-то есть. Наблюдая за беседой издали (слегка изловчившись, в окне можно было увидеть по-паровозьи активно дымящегося Фелла), Кроули понял только одно — в положительное русло разговор так и не потёк: лицо мистера Фелла становилось все отрешенней, он, замерев, гипнотизировал стекающие по стеклу капли дождя, и лишь время от времени вставлял в диалог короткие фразы. Казалось, будто ему скучно, будто всё равно на происходящее, но уже успевший узнать повадки Фелла Кроули видел, как у того собирается едва заметная морщинка меж бровей — это было нехарактерно для обычно улыбчиво и доброжелательного мужчины. Это значило, что он очень расстроен. Кто бы ни был этот Гэб, Энтони Кроули уже заочно считал его последним гадом и ненавидел всей своей прогнившей душой. Энтони терпел, когда Эзра вернулся, неся с собой запах холода и сигарет, и, извинившись, аккуратно сел в кресло. Когда он, сделав глоток остывающего кофе, уставился в окно, продолжая следить за дождевыми каплями, Энтони тоже терпел. Но когда повисшее между ними молчание прервал тихий вздох, терпение у Энтони кончилось — он, в конце концов, был просто невыспавшийся и влюбленный человек: — Мистер Фелл, что-то случилось? Эзра махнул рукой, словно говоря: «пустяк!», но меж светлых бровей опять залегла эта опасная морщинка. — М-м-м… Многозначительно молчание, отвратительно похожее на театральную паузу — Энтони зачем-то проверил уведомления на телефоне (видимо, это была попытка оживить это искусственное затишье), смахнул пару пустяковых сообщений, с важным видом посмотрел на цифры времени (18:17? 17:18? В любом случае, он забыл уже через секунду) и чему-то так же важно кивнул. — Не, если это как в... как в тот раз, то... ну, вы скажите, ладно? Я ж должен понимать... да и вообще, я ж беспокоюсь! Он молчал, слишком знакомым для Энтони движением прячась за стаканом с кофе. — Что-то на личном? Кроули говорил буднично, словно о погоде — конечно же потому лишь, что он был злым невыспавшимся хамом с ужасно болящим коленом, и ему вообще плевать хотелось на всякие там так называемые правила приличия (и уж точно ему было все равно на то, что у Фелла может быть кто-то «на личном», пусть даже и с проблемами). — На личном? Нет, ну почему же сразу на личном?! — Фелл вдруг высунулся из-за своего убежища и за мгновение закипел, словно белый фарфоровый чайничек; он хмурился теперь уже зло, а не обижено. — Боже, ну неужели даже вы верите этим желтушным газетёнкам? Вот уж от кого не ожидал! Меня теперь что, не может подонимать какое-нибудь телефонное хулиганьё? Или мне не могут позвонить из банка? Может меня, на худой конец, поотчитывать начальство, или нет?! Почему чуть что — так сразу на личном? Кроули не верил никаким газетенкам, хотя бы потому что не читал их. Он вообще не понял, причем тут какие-то газетенки. А еще Кроули не заметил, как это Эзра успел так раздракониться, и теперь не совсем понимал, что делать. — Так это чего, ваше начальство звонило? — неуверенно зацепился он за последнюю кинутую фразу. Энтони был уверен, что никто не может разговаривать так с боссом — иначе в чем вообще смысл боссовости. Тем более с боссом так не разговаривает кто-то, кто похож на одушевленный зефир (с запахом табака, но все же). — Боже, да нет, конечно! Ну, вернее… — он опять махнул рукой. — Нет, ну технически в каком-то смысле да, он пока что мой издатель, но мы уже не работаем вместе — я порвал контракт… — Фелл замолк ненадолго, непонимающе глядя на округлившего глаза Кроули, — … порвал контракт с его издательством, хотя сейчас это в… — Ты чё блять, крутишь с бывшим боссом?! — …овсе неважно… Они молча уставились друг на друга. Энтони, совсем не смущенный собственным наглым поведением, глядел на Фелла бесом, и тот чувствовал, как неумолимо краснеет под его нахальным взглядом и осуждающе-любопытными взглядами людей с соседних столиков, обернувшихся посмотреть, кто это там такой бессовестный. — Извини, но, п-по-моему, это совсем не т-твое дело. Он заикается, когда нервничает, а нервничает, когда чувствует необходимость защищаться. — Да-да, конечно-конечно, не моё, да-да-да-да, вы правы-правы… Кроули облокачивается на спинку кресла, нервно поглаживая подбородок и бешено посматривая на белокурого ангела, сидевшего напротив. Казалось, что ему — такому очаровательному и милому — совсем не подходили пошлые служебные романчики. Он был "его", но он был "черт, ну не начинай", и Энтони одновременно хотелось плакать и смеяться. Мельтешащий внутри кубарь из удивления, злости и какого-то безумного, садистского веселья вырвался наружу слишком громким вопросом через каких-то жалких пять секунд: — Не, серьезно блять?.. Ты? С бывшим начальником?! Фелл вздохнул. Он скривился, словно выпил горького, и, не желая демонстрировать собственную слабость, отвернулся к окну — смотреть на все так же лениво ползущие по стеклу капли. Спустя несколько секунд тишины он едва слышно произнёс: — Иногда вы бываете просто невыносимы, Энтони. — Ага-а-а, я в курсе, — Кроули попробовал нагло улыбнуться, но горечь, пропитавшая и голос Фелла, и всю его мягкую фигуру, наконец дошла и до него — и стёрла с лица наглость, заменив ее на беспокойство. — Эй, да ладно тебе, я ж просто прикалываюсь. Ну бывший начальник и бывший начальник, что такого, это далеко не самый худший вариант, уж поверь. Хотя определенно хуже будущего начальника. Но, наверное, лучше текущего… хотя черт его знает, вообще-то... вот у меня был случ... — Если тебе так интересно узнать — боже, да! Да, часть из того, что они про меня пишут — правда. Я не делал никаких открытых заявлений, но разве это кому-то интересно?! Все и так все знают... Да, я был в отношениях со своим издателем. Да, да и еще раз да! Но, верь или не верь, никогда он не потворствовал моему продвижению, и — о, что бы ты не прочитал в этих ужасных статьях или еще где-нибудь, что бы ты не услышал где-нибудь в театре — всё это ложь, ложь до последнего слова. Я никогда не… — светлые глаза Фелла блеснули яростью, а подбородок мелко задрожал. — Я не был ничьей куклой. Никогда. Он отвернулся от окна, весь тусклый и посеревший, словно впитавший царившую за окном серость, и прямо посмотрел на своего собеседника: — Таким ответом ты доволен, или мне готовиться к продолжению интервью? У меня много чего осмеливались спрашивать, пока я не дошел до того, что игнорирую прессу. Может, еще хочешь знать, какого материала постельное белье он предпочитает, или тебе рассказать, как мой отец отреагировал на брак с мужчиной? Показать фото со свадьбы? Рассказать, что я думаю о суррогатного материнстве вообще и собирались ли мы с Гэбом избирать такой вариант – в частности? Дорогой мой, я ведь, вообще-то, книги пишу... почему бы им не спросить у меня про мои книги?.. Слышать обычно мягкий голос таким глухим и полным обиды было больно, и Энтони впервые за долгое время вспомнил, как неприятно умеет клеваться вина. Под строгим, почти даже жестоким взглядом светлых глаз Кроули неосознанно ссутулился, попытался спрятать лицо за чашкой, но это не помогло — он чувствовал этот взгляд каждым сантиметром кожи, как чувствовал и стоящее за ним негодование, разочарование и острую боль. Фелл был самым добрым человеком из всех, что когда-либо знал Кроули. Фелл полчаса назад беспокоился, был ли у него сегодня ужин, а потом терпеливо держал куртку, потому что ему важно было, чтобы Энтони не замерз. Фелл заразительно смеялся, писал письма на мягкой бумаге, а его тонкие волосы, когда не вились от влаги, становились похожи на пуховые перья. Он премило морщил свой нос всякий раз, когда кто-то — а особенно Кроули — говорил грубость, застегивал рубашку на все пуговицы и плакал, слушая церковный хор. Фелл дарил ему цветы после каждого выступления, и Кроули уже не знал, пахли ли его руки нежными розами или нежные розы — его руками. Однажды Фелл сказал ему, что он нравится ему сам по себе — единственный человек в жизни Кроули, когда-либо говоривший что-то подобное. — Что же вы замолчали, Кроули? — голос его звучал тихо, но твердо. — Неужели вам наскучили ваши попытки издеваться надо мной? Эзра вновь вздохнул — только теперь уже глубоко и протяжно, больше не скрываясь, не пытаясь выдать фальшивое безразличие за своё настоящее лицо. — Я… — Энтони замолк, чувствуя себя последним придурком. — Я не и-издевался… п-просто… мгх… — Просто что? Договорите, я очень вас прошу. Но, обессилев от заалевшего на щеках стыда, Энтони молчал, не находя вообще никаких слов — ни чтобы отшутиться, ни чтобы оправдаться, ни чтобы извиниться. — Я что, просто кажусь вам удобным объектом для насмешек? Кроули отрицательно помотал головой, пряча глаза за упавшими на лицо прядями волос. Боже, нет, нет-нет-нет-нет, конечно нет! Изначально он ведь совсем не хотел так шутить, он ведь... он хотел чего-то другого. Он думал о том, какой Фелл восхитительный и как не заслуживает всех этих криков с той стороны трубки от какого-то слишком нервного и громкого для его мягкости Гэба. Думал, что хочет послать этого Гэба подальше, желательно лично – он очень хорошо умел это делать, в разы лучше Фелла. Он хотел... как-то позаботиться о нем. Быть нежным — показать, что он может быть нежным настолько, чтобы не поранить паутинки его волос, если коснется их. Но, нет, нет-нет-нет-нет, конечно, ничерта не получилось — когда это его затхлая болотистая душонка способна была на такие человеческие вещи? — Ох, Кроули, иногда вы бываете таким мальчишкой, боже, это просто удивительно!.. — Эзра печально покачал головой. — Ну, в конце концов, вы что-нибудь скажете или нет? Он хотел, мучительно хотел, но боялся, что если откроет рот, то из него опять хлынет болотистая жижа. Ему приходилось молчать, ненавидя себя и сжимая губы до белой обескровленности. — Ну..? Ну всё, хватит, не молчи, я прошу тебя. Я наверное слишком вспылил, но я не сержусь на тебя, просто мне важно проговорить это сейчас. Что это такое было, милый, ты ответишь мне? Тебе кажется забавным хамить людям, которым ты дорог? "Дорог" – эхом пронеслось в голове Энтони. "Я должен был его поддержать, – запоздало понял он. – Господи, я же должен был его поддержать! Как нормальный человек, как его друг, как... как кто-то достойный, в конце-концов! Должен был просто сказать, что этот Гэб мудак, что он кричит в трубку, как потерпевший, и что вот он совершенно недостоин быть его дорогим" – Я... я не хотел б-быть... эм... Он замолчал, потому что горло схватило спазмом. — Не хотел быть таким грубым? — помог ему Фелл. Энтони едва заметно кивнул в ответ, все так же пряча глаза. — Конечно, не хотел, — затихший, пристыженный, похожий на провинившегося школьника, он вызывал теперь у Фелла лишь нежные чувства взамен недавнему раздражению. — Ты ведь на самом деле совсем не такой человек, я знаю… Ничего, дорогой мой, всё в порядке, я понимаю, что ты не хотел меня обидеть. Это просто очень личное для меня, это очень… очень-очень больная тема. Знаешь, мы были вместе пять лет, и он… словом, мне казалось, что это было про любовь, но я ошибся. Просто ошибся, это нормально, все ведь ошибаются, но всем отчего-то очень понравилось обсуждать наш развод – представляешь, повсюду эти напоминания, эти статьи и эти вопросы, которые мне и по сей день пытаются задать. И будто бы даже это им куда интереснее, чем книги, которые я пишу... А мой отец вообще не знал про мой брак до того, как этот брак не развалился. Он прочел в утренней газете про какую-то нашу перепалку из-за собаки, а у нас и собаки то никогда не было, представляешь? Зачем надо было писать об этом, тем более в газете... из-за них меня теперь в Рае совсем не жалуют, – он вымученно улыбнулся. – Поэтому я так вспылил. Но ты не репортёр, ты мой друг. Я бы рассказал, если бы ты спросил хорошо. — Мне нужно перестать быть таким придурком, да? — Кроули наконец посмотрел ему в лицо и со всей серьезностью пообещал: — Я перестану. Честное слово. — Только не увлекайся слишком сильно, — он усмехнулся, — растеряешь шарм.

***

Кроули ненавидел читать. У него с книгами всегда были какие-то особенно сложные отношения: он путал буквы между собой, получая неправильные слова, и затем путал эти слова в предложениях, получая полную несусветицу. Тем не менее, на выходных он честно пытался ознакомиться с купленном в книжном у дома сборником рассказов Э. Фелла – и даже вымучил до конца несчастное "Грехопадение", считавшееся лучшим его произведением. Там опять было про ангелов — что-то про их жизнь среди людей, про невозможность слияния ангельского и человеческого... Кроули не слишком понял частности, но общую суть уловил. Дальше он пытался читать другие рассказы, потому что чертов сборник был прямо таки огромный, "Грехопадение" занимало семьдесят страниц (без учёта рисунков), а "перестать быть придурком" можно было, наверное, только где-то ближе к концу книги – так, по крайней мере, решил для себя Кроули. У Э. Фелла были, конечно, и другие книги – и повести, и романы – но Кроули знал, что не осилил бы что-то длиннее рассказа – он совсем не умел концентрировать свое внимание, сидеть неподвижно и, главное, смотреть на буквы на протяжении долгого времени. Он не мог заставить себя интересоваться литературой Эзры Фелла больше, чем самим Эзрой Феллом, чтобы не быть похожим на тех журналистов и читающую их толпу, но мог хотя бы проявить усердие и вбить посильную для себя часть этой литературы себе в голову. Это точно было лучше, чем ничего. Помощь пришла неожиданно – знакомая костюмерша, заметив его усердно корпящим над "Сигаретным ожогом" в перерыве между репетициями, открыла Энтони Кроули мир аудиокниг. И наступил, наконец, покой.