Чёртик из табакерки

— О, вы проснулись! Он был ребенком, неловким, необутым и непричесанным, и жил в теплой сухой деревне, а за спиной у него были крылья, но он не летел, а бежал, и рядом бежали его друзья — такие же босые и непричесанные, и у них всех тоже были крылья… — Я не стал вас будить, простите. Жар нагретой летним солнцем кожи хранился еще под тяжелым пледом. Шотландская клетка пахла луговыми цветами и сладкими фруктами, а тело казалось по-птичьему легким и великолепно готовым к полёту… — В свою защиту могу сказать, что вы совсем не выглядели так, будто осуждаете меня за моё бездействие. Хотите чего-нибудь? Эзра тоже был там — меньше остальных, громче остальных и любимее остальных. Белые перышки волос похожи на мягкий подпушек крыльев, голые мальчишеские икры исцарапаны колючками. Он бежал совсем рядом, перелетая через кусты крыжовника, и смеялся так звонко, что солнце отвечало ему бликами света на зеленой траве. — Кофе нет, но, может быть, я могу предложить вам чай или горячий шоколад? У него единственного из всех детей вместо пустого бежевого экрана было настоящее человеческое лицо. — Кроули? — Фелл выжидающе посмотрел на гостя. — Вы на связи? — А? Да-а-а… Он совершенно некультурно зевнул, сообразив закрыть рот рукой только ближе к концу зевка, и медленно сел, кутаясь в плед, чтобы сохранить остатки тепла. Мастерская была погружена в темноту почти полностью — за исключением горящей настольной лампы, в желтоватом свете которой Эзра подтачивал грифели карандашей наждачной бумагой. Неспешные движения его пальцев сопровождались тихим звуком — шорх, шорх, шорх — и Кроули захотелось лечь обратно, баюкаясь этим звуком, как речным журчанием. — Я что, заснул? — Да. И вы проспали почти три часа, мой дорогой, сейчас двадцать минут одиннадцатого, — он виновато посмотрел на Энтони поверх смешных очков с круглыми стеклами. — Мне стоило разбудить вас, но вы так умиротворенно спали, что я подумал — может быть, лучше мне вас не трогать. Ох, я надеюсь, вы никуда не опаздываете из-за меня? — Что? — забавная мысль пришла Феллу в голову — будто бы может быть такое место, где кто-то ждёт Энтони Кроули в двадцать минут одиннадцатого ночью и (вот умора!) беспокоится за него. — Не-не-не, все в порядке, я не… эм… никуда не тороплюсь, да… кхм. Спасибо. — За что? — мужчина отложил карандаши и непонимающе посмотрел на Энтони. — Ну, что не разбудили. — О, — он кивнул, улыбнувшись, — всегда пожалуйста. Отлично, я рад, что никакие ваши планы не нарушились. Вы, может быть, хотите чего-нибудь? Есть чай и горячий шоколад. Он хотел родниковой воды с привкусом горных трав и хрустящими на зубах песчинками, и солнечного лета, и нагретого теплого камня, на котором можно распластаться брюхом, и легкого ветерка, и еще чего-то нежного, чего-то путающегося у него в чешуе мягкими прикосновениями и бормочущего под нос отрывки из «Бракосочетания ада и рая» наизусть. — Чай. Эзра кивнул и вышел из мастерской, оставив Энтони досыпать с открытыми глазами. Божьи коровки вились вокруг красными крапинками, а кора дерева была шершавой и сухой. На огромном суку удалось удачно развалиться, повторяя гибким позвоночником все неровности древесины, и дремать, болтая хвостом в воздухе. А вокруг — лишь птичья болтовня и это еле слышное «шорх… шорх… шорх», и запах кондиционера для белья с луговыми цветами… А потом он принес чай — целый френч-пресс чего-то приятно-травяного с нотками ежевики («Я взял на себя смелость предложить вам мою недавнюю находку, мистер Кроули»), поставленный на поднос рядом с конфентницей, забитой круглыми прохладными профитролями. Он сел совсем рядом, так, что Энтони видел морщинки на мягких руках, когда Эзра, улыбаясь, подносил чашку к губам — и они болтали о каких-то мелочах, легко и непринужденно, и Кроули даже пару раз искренне смеялся хриплым со сна голосом. В последний раз так спокойно ему было под наркотой. — Нет, я серьезно — вот такенная дурында! — Энтони раскинул руки, показывая размер дурынды. — Боже, я думал она меня задушит и заглотит целиком прежде, чем кто-то успеет хоть слово сказать. А они стоят сзади и говорят: «Иди-иди, наша Горгона добрая малышка, не кусается». А я думаю «БЛЯТЬ, ЭТОЙ ЗМЕЮКЕ ЧТО, ЕЩЕ И КУСАТЬСЯ ЕСТЬ ЧЕМ?!» — Они назвали добрую девочку Горгоной, серьезно? Ох… вам не следовало… а-ха-ха… — Фелл смеялся до слез и, весь покрасневший, слушал уже третью идиотскую историю из серии «зато будет что рассказать» за авторством Энтони Кроули, — вам не следовало соглашаться на эту авантюру прежде, чем они не раскрыли всех карт…о-ох… — Кто знал, что под «партнершей» этот юродивый имеет в виду змеюку! — Но вы справились? — Обижаете! Я ведь профессионал, мистер Фелл, конечно я справился! Мы с ней даже вроде как поладили — действительно, не стоило им называть её Горгоной, очень добрая малышка… ну, для змеи. Да и «малышка» она была килограмм шесть назад, честно говоря… — О, я заинтригован! Ну вот, теперь вы просто обязаны показать мне эти фото, Кроули! Энтони лукаво улыбнулся. — Playgirl за август две тысячи восемнадцатого, они там где-то ближе к середине. Вы не держите у себя в книжном такие раритеты, Эзра? Эзра морщит нос — как и всякий раз, услышав грубость — и делает занятой вид. Кроули считает, что он уморителен, когда делает занятой вид: он краснеет еще сильнее, крутит кольцо на пальце, спешно подливает чай — что угодно, лишь бы не встречаться взглядом с довольным своей маленькой шалостью Кроули. В сущности, а почему это вообще шалость — он просто поделился опытом позирования, это, в конце концов, можно даже назвать рабочим моментом. Он вовсе не планировал любоваться смущающимся Феллом, но ведь сам вечер предоставил ему такой шанс — и что теперь, не воспользоваться? Это было бы просто глупо. — Эзра, ты занят на выходных? — выпаливает он неожиданно даже для самого себя. — Раз уж я проспал нашу встречу, мы могли бы наверстать упущенное субботним или воскресным вечером. Учащенные моргания, говорящие об еще большем смущении, сводят Энтони с ума. — С меня ужин виновато-искупительного характера. Что скажешь? — Я… ох… — Эзра берет паузу: он делает глубокий вдох, затем выдох, потом сглатывает и, наконец, осторожно отводит взгляд, пряча от собеседника глаза, — я свободен в субботу, но только я не думаю, что мы… что нам стоит… мой дорогой, пойми меня правильно... Напряжение, проступившее в голосе и лице Фелла, болью отзывается где-то под ребрами. "Спокойно, – думает Энтони, – это ж всего лишь ещё один отказ, незачем так сильно нервничать". Но отказ от Эзры Фелла нельзя сравнивать с привычными для него отказами – это не про роль, не про грим и вообще не про театр. Это про возможность искупить свое существование. — Занят? Или напрягает такая публичность? Можно куда-нибудь ещё. Или просто не хочешь? — нетерпеливо сыплет он своими предположениями. — Только чур честно. Я не обижусь. — Нет, ну... ну что ты, — Фелл смущённо улыбается. — Глупости. Все хорошо, можно было бы. Но в другой раз. А теперь, мне кажется, тебе лучше всего отдохнуть за выходной, что скажешь? Прости ради бога мне мою бестактность, дорогой, но в последнее время ты такой уставший и — почти буквально, между прочим — спишь на ходу. Я начинаю беспокоиться. Фелл подливает чай: это совсем необязательно, потому что чай в чашках ещё есть. Энтони прекрасно понимает, что так он пытается скрыть заалевшие щеки. Белая тонкая кожа Эзры краснела моментально, стоило ему засмущаться, разозлиться или выйти на холодную улицу, и, должно быть, он стеснялся этого (от чего краснел ещё больше), так что всякий раз старался скрыть лицо от собеседника. Кроули находил это очаровательным. — И этот график... Что ты там делаешь шесть дней в неделю по двенадцать часов кряду? Или, наверное, проще спросить, чего ты не делаешь. Скажи, пожалуйста, ты вообще спишь? Если нужно чем-то помочь... Он затих, оставив «…я к твоим услугам» невысказанным, но очевидным. Кроули чувствовал, как начинает взвинчиваться (Не надо ему никакой помощи! Не надо жалости! Он и сам прекрасно со всем справляется!), но гнев и желчь застопорились где-то в начале, стоило ему взглянуть на Эзру, вся фигура которого выражала искреннее беспокойство. Это было… приятно. — Все окей, мистер Фелл, мы там работаем. Репетируем, — видимо, это вышло очень сухо: Эзра не выглядел убежденным. Поэтому для пущей уверенности он повторил: — я в порядке. Он лгал, и Эзра почувствовал его ложь — Кроули видел это по печальному вздоху и слишком серьезному взгляду, сосредоточенному на его лице. — Ну, знаете… сейчас репетиционный график чуть более напряженный, скоро рождественский сезон, плюс Адлер ставит «Минотавра», и он любитель попеределывать всё по тысяче раз, так что... Да и авитаминоз — ох уж этот гребанный витамин D, да?! — погода, опять же, то да сё… ну в общем, чего я вам тут рассказываю — беготня, как у всех. «Неся хрень, соблюдай важный вид и не спотыкайся в словах — тогда все поверят и никто не будет приставать с лишними вопросами. Не должен, по крайней мере. Ну, до сегодняшнего дня никто не приставал!» — Как у всех? И вовсе это не как у всех, это ненормально — вы очень много работаете. — Ну, я не против "Я за. Я всеми руками и ногами за. Я хотел каждую из этих ролей. Нет, не так: мне нужна каждая из этих ролей, пока я ещё могу быть на сцене." — Вы ведь живой человек, не машина — вы помните об этом? — Да… пф-ф-ф… да не, все в порядке, Эзра, правда. Это просто издержки профессии, — он не хотел напыщенно говорить про «призвание». — Кроме того, четверг это почти пятница, а пятница — почти суббота,конец недели и всё такое… в общем, не самый простой день. — Ох, так дело и в этом? Ну тогда давай мы отменим наши встречи до тех пор, пока у тебя не появится больше свободного времени! — Не! Не-не-не-не, не нужно! — возможно, он был слишком экспрессивен, потому что Эзра посмотрел на него с удивлением. — Ну, я имею в виду… не, ну а как же ваша повесть? Зачем брать перерыв, вам потом будет сложно сесть за письмо. Нехорошо бросать на полпути! Не нужно, не стоит так беспокоиться, это же нормально. По напряженному выражению его лица понятно было, что убеждать у Энтони сегодня выходило погано. — Это не нормально, — Эзра решительно хлопнул себя по коленям. — Решено! Остановимся на какое-то время. И, может, ты все-таки подумаешь над тем, чтобы снизить нагрузку? — Пф-ф-ф..! Чего он точно не хотел — так это тратить драгоценный вечер четверга на нотации! Тем более такие бессмысленные: Эзра не понимал этого, но если бы из карусели падений, слякоти, криков и пота, составляющих сейчас его жизнь, исчезли островки блаженства художественной мастерской, он бы наверное выкурил в трахее дырку от стресса. — Не буду я ничего снижать! Не надо нам ничего отменять! Всё окей. — Но почему бы не снизить? Думаю, в театре должны понять — в конце концов, ненормально загонять тебя до такой степени! Да и... — Азирафель ненадолго остановился, оценивающе разглядывая Энтони, прежде чем с осторожностью предложить: — слушай, если у тебя возникают какие-то проблемы с руководством, я мог бы... — Так, стоп! — Кроули поморщился, услышав собственный раздраженный голос, и закрыл глаза рукой. — Мистер Фелл, я не хочу ничего об этом слышать. Я знаю, что в ваших силах мне помочь, но я не хочу, чтобы вы мне помогали. Это вызовет реакцию, которая очень вряд ли нам понравится. Все сложнее. Давайте больше не будем об этом. Давайте поступим так: я пообещаю вам перестать уставать, а потом мы что-нибудь решим насчет выходных. Идёт? — Ох, ну послушай себя! — его голос, по-прежнему мягкий, зазвучал тяжело, приобрел теплые нотки — это заставило какие-то тяжи внутри Энтони скрутиться жгутом. — Что значит "все сложнее"? Ты ведь работаешь на износ — разве так правильно? — Ну… …ну нет! Он не нытик! Он не станет жаловаться кому-то (а тем более Эзре!) на детдом и на выбитое там колено, скрипящее сейчас, словно несмазанный шарнир при каждом прыжке. Он не будет показывать ему свои шрамы и татуировки — свои поблекшие убогие ошибки молодости, не будет показывать проявляющиеся на лбу морщины и пока ещё бледные пигментные пятна на шее. Не будет показывать, как сильно он боится этих морщин и этих пятен. Он знал, что через кожные поры кипящая молодость выпаривается наружу ежесекундно и — ничего не мог с этим поделать! Он боялся потерять свою гибкость и тонкость, потому что на общечеловеческом рынке товаров и услуг ему было больше нечего предложить — в припасах у оставалась лишь наипоганейшая репутация педика-похуиста, слишком, впрочем, талантливого, чтобы гнать его прочь из профессии по крайней мере до тех пор, пока он сможет показывать свой талант. Вряд ли такой товар нашелся бы по вкусу кому-то вроде мистера Фелла. Сколько ролей он не успеет станцевать, выйдя из нужного возраста? Кладбище какого размера готовить для так и оставшихся мечтой принцев, факиров, джинов и божков? Как долго продержится его чертово колено? Боже, Фелл вышвырнет его в ночь и больше никогда не вспомнит о нём, если Кроули посмеет выблевать хотя бы малую толику гниющего внутри болота на его аккуратные бежевые туфли! — Черт… это всё внутренняя кухня, Эзра, я не буду посвящать тебя, — он нервно забарабанил пальцами по шершавой обивке дивана. — И всё-таки? Ты уверен? — Что? — У тебя ведь голова идет кругом от того, что ты в ней крутишь — я же вижу, мой дорогой, — мягкость руки, нежно останавливающей бешеный бег пальцев Энтони по дивану, одновременно и стопорила и разжигала у того дикое желание бежать без оглядки до самого Ковент-Гардена. — Расскажи мне, прошу тебя. Он был жадным и жалким. Он был отчаянно голоден до прикосновений, словно вшивая дворняжка — однажды уже прирученная и теперь вновь оказавшаяся на улицах, уже измятая человеческой рукой, но всё еще жаждущая от неё ласки. — Нет, — боже, он же умел отшучиваться! Он точно помнил, что умел это всю свою жизнь, ну почему под этим заботливым взглядом ничерта не выходит?! — У нас тут не сеанс психотерапии, мистер Фелл, вы не обязаны оказывать мне моральную поддержку и — как это там сейчас говориться, эмоционально обслуживать? Я вполне справляюсь со всем сам. — Что ж… конечно, мне стоило предвидеть, что вы вряд ли охотно будете делиться личными проблемами с вчерашним незнакомцем… впрочем, вообще-то иногда оно даже проще, знаете… — он убрал руку, вызвав у Кроули приступ челюстисжатия, и теперь нервно покручивал кольцо на пальце, собираясь с духом. — Ох, я только хочу сказать, что вы такой прекрасный молодой человек, мой дорогой! Я знаю, что вы сильный и что отлично способны справляться со всем самостоятельно, но все-таки если вдруг вам захочется поделиться чем-нибудь — пожалуйста, помните, что я есть рядом и совершенно точно будьте уверены, что я готов — и что я хочу! — слушать вас. Хорошо? Знаете, человеку иногда бывает нужен человек — и это совершенно нормально. Здесь абс… «…олютно нечего стыдиться!» — чуть не сорвалось с языка, но он вовремя остановился, прикусив губу. Кроули не нужно давать ни единого, даже самого призрачного, намека на жалость — это было бы фатально. — …абстрагироваться от проблемы — значит, привлечь новую, не решив при этом старой. Есть риск однажды проснуться в коме из проблем! — А... ага... — Энтони чувствовал, как его рассекретили, как сняли сто слоев одежек — и теперь остался один только комок нервов да лишенная своих маскарадных перьев правда. — Ага, Мистер Фелл, хорошо. Я вас услышал. Спасибо вам большое. — Мой дорогой… — Достаточно! В горле что-то мешало глотать, а глаза стремительно намокали. Такое предательство собственного тела ощущалось просто отвратительно и — Кроули уверен был в этом — выглядело также. — Что такое? — он машинально сжал предплечье Энтони в успокоительном жесте, но на Кроули это произвело совершенно обратный эффект. — Я обидел тебя? — Нет... все окей, я просто... Я пойду, Эзра, просто уже очень поздно. Спасибо за чай и за беседу, было очень приятно посидеть! Я звякну на днях, окей? Я п-побежал, мне надо… уж-же... н-надо б-бежать… И он бежал — не до самого Ковент-Гардена, конечно, но куда-то далеко-далеко, мимо мелькающих уличных фонарей и мигающих машинных фар, пока в легких не кончился воздух, а на щеках не высохли противные мокрые дорожки (должно быть, дождь). И ему казалось, что он вновь ребенок — неловкий, необутый и непричесанный — а вокруг лишь грязь, и темнота, и болото, мерзкое мокрое болото, пары которого волей-неволей приходится вдыхать воспаленными легкими, и крохотные крапинки светлячков, которые вспыхивают где-то в отдалении для всех-всех-всех людей на планете — для всех людей, но только не для него.

***

«Энтони Кроули в щелкунчике : что общего у балета и БДСМ?» Когда-то очень давно, когда он еще жил с родителями и сестрами в маленьком городке Рай, графство Суссекс, его отец говорил: тринадцать — несчастливое число, его присвоил себе дьявол. Эзра верил. А потом Эзра осознал свою гомосексуальность — это произошло, когда ему было тринадцать — и, действительно, начался ад. Его отец всю жизнь был автомехаником, а последние тридцать лет — ещё и алкоголиком и лжецом. Сестры говорили, что в молодости их отец был не таким — тогда он мало закладывал за воротник, потому что еще чем-то горел и к чему-то стремился. Эзра не застал его молодости, и, всякий раз, глядя на пьяное рыхлое тело, думал, что сестры просто дразнят его по-сестрински. Он обожал кричать на телевизор и обсуждать формы телеведущих, гоготал над пошлыми анекдотами и играл в футбол. Он ненавидел мужской парфюм, геев и медленных пешеходов. Он свёл в могилу мать Эзры, высосав из неё все жизненные соки. Обложка августовского Playgirl за две тысячи восемнадцатый год, горящая на экране ноутбука (вероятно, адским пламенем), разительно отличалась от обложки октябрьского за тысяча девятьсот восемьдесят второй — а ее Эзра будет помнить в самых мельчайших подробностях до конца своих дней. Когда-то он питался этим журналом два года (с тринадцати до пятнадцати лет), и изучил каждую страничку, особенно нежно любя разворот с каким-то безымянным юношей в очаровательном летнем венке. Этот журнал был добыт в ходе многоступенчатой логистической операции — за ним пришлось ехать аж в соседний город — потому что он не мог просто так заявиться в магазин и купить себе пару жвачек, кока-колы и номерок Playgirl на вечер. Отец бы обязательно узнал... Тогда все было так ужасно сложно! Но теперь — теперь нет! Интернет способен был удовлетворить информационный голод любой природы — а именно так, смалодушничав, окрестил это чувство мистер Фелл, лихорадочно выискивая тот-самый-номер-за-август субботним вечером. Да, ему просто любопытно. Обычное. Человеческое. Любопытство. Именно оно не давало ему уснуть, надоедливо зудя внутри черепной коробки. Он ведь не был ангелом — он только писал об ангелах. («Да боже правый! Я же просто посмотреть. Просто интересно. В конце концов, он сам мне позволил.») Итак, оказалось, что у Энтони Кроули проколот пупок. Оказалось, что в приглушенном теплом свете кожа у него бронзовая, а волосы медные, и он весь — раскаленный металл, кедровое дерево и похоть. В нём нет лишнего жира — сплошные кости, мышцы и жилы. Торчащие ребра, выпуклые позвонки, острые ключицы. Точеные широкие плечи, красивые длинные бицепсы. Сильный рельеф живота. Обвитый змеей на одной фотографии и касающийся губами ее раздвоенного языка на другой, распластанный на деревянном полу и изогнутый бронзовым лебедем, раздетый почти до наготы, насмешливый и прекрасный, он выглядел как само воплощение греха. К этому всему была написана какая-то статейка, но Эзра перепрыгнул ее, не читая. Эзра смотрел на гибкого инкуба, бесстыдно прикрывающего свои кошачьи глаза, и чувствовал только дикое желание обладать. Чувствовал, что хочет его. Чувствовал, как хочет его — липко, тягуче, слишком шумно и слишком бесстыдно, слишком порочно, совершенно по-человечьи хочет Энтони Кроули. Хочет гладить его стройные узкие бедра. Хочет пробовать на вкус бронзу его кожи, хочет убедиться, что на шее она мягкая и тонкая, словно листки потали, а на икрах — жесткая и твердая, как гоплитские щиты. Хочет узнать, оставляет ли плотный бандаж красные полосы на его тонкой пояснице — потому что если да, он хочет зализывать их до тех пор, пока они не исчезнут. “ — У тебя есть какие-нибудь бодимодификации? В балете такое не очень приветствуется, но тебя ведь знают как местного плохиша, верно?» После статейки есть совсем крошечное интервью — буквально пара вопросов (этот журнал не предполагает длинных бесед). Фелл никогда еще не радовался так сильно мерзкому курсиву на протяжении целого диалога. “ — Ну, как вам сказать — я давненько уже дободимодифицировался до гран жете, и пока что никто в театре не жаловался… а так — у меня есть пара проколов…“ (Но Эзра на его голом торсе видел только один — в пупке. Приглядевшись к лицу и ушам Кроули ("…ох… кажется… да, точно… абсолютно точно… ни намека на хотя бы самую крошечную серьгу…"), он на миг задумался, а потом густо покраснел) “…и пару татушек — ну, может, не пару, может чуть побольше, ладно-ладно — но их я вам не покажу, ха-ха… гримеры просто ненавидят дни, когда я должен танцевать в открытом костюме — им сразу прибавляется мороки“ “ — Чёрт, но мы хотим видеть тебя в открытом костюме! Эй, кто-нибудь, умаслите гримеров Энтони Кроули!“ “ — Ага, спасибочки, ребята будут просто в восторге…“ “ — А что насчет пирсинга? Мы тут подсмотрели фотки со съемки и узнали, что у тебя серьга в пупке. Экзотично! Когда ты это сделал и, уж извини за настырность, где же твой второй прокол? Мы его что-то не увидели.“ “ — Где второй (смеётся)? Ну всё, девчонки, баста — это секрет, его я вам тоже не покажу. И, чисто для протокола, его я и гримерам не показываю, кто бы что ни говорил. А про пупок — ну, в пятнадцать я хотел носить топики летом, как настоящая клевая девчонка, что тут непонятного?“ “ — Ого, Энтони! Да ты настоящий любитель экстрима! И, наверное, знаешь, что такое шрамирование?“ “ — Да.“ Эзра напрягся. Он не знал, почему именно, но он живо представил это сдержанное «Да» — Кроули кивает и застывает, напряженный и настороженный, но продолжает играть свою роль крутого парня — и интервьюеры прут дальше, словно танки по сухим веткам, не замечая оглушительного хруста. “ — Многие считают, что это чересчур. А ты как думаешь?“ “ — По-моему, это круто. Классный способ перекрыть дефекты“ “ — Дефекты? Ну ты жесткий! Ты вообще слышал что-нибудь про толерантность?“ “ — Это чё, какая-то залупа из литературы? Не, я прогуливал.“ “ — И какие например дефекты по-твоему можно круто перекрыть шрамированием?“ “ — Круто? Никакие, это ж блять дефекты. Но можно, например, скрыть уродливые шрамы шрамами посимпатичней“ Иллюстрации к его повести не предполагали обнажения — и Эзра впервые жалел о том, что никогда не просил своего натурщика раздеться. Он не знал наверняка, может ли быть такое, что под растянутыми толстовками помимо проколотого пупка и пары (ну, «пары») татуировок есть еще и шрамы — шрамы, которые Энтони считает дефектами. Но, задумавшись менее чем на пару секунд, Эзра решил, что, пожалуй, это может быть похоже на правду. “ — А у тебя и такое есть?“ “ — У меня? Шрамирование? Пф-ф-ф-ф, девчонки, да вы чё, гримеры меня б сожрали!“ Фелл хмурится — это всё, даже обличенное в шутливые нелепые предложения чёртовым курсивом на глянцевой бумаге, пышет типичным для Энтони защитным отшучиванием. Он возвращается на пару страниц назад, к практически полностью голому Кроули, и рассматривает все его тело — но на этот раз не с вожделением, а с придирчивостью полицейской ищейки. Конечно, он не находит ни шрамов, ни даже намека на татуировки — гримеры и ретушеры творят чудеса, и бронзовый демон, изваянный ими, совершенен, будто бы даже он и не сам демон, а лишь очень умело сделанная статуя демона. Но это застревает в мозгу — не может не застрять — и Феллу стыдно становится от собственного настырного желания залезть в чужую душу и выкорчевать, пусть даже и с мясом, правду о том, есть ли в самом деле на теле Кроули хоть единый сантиметр, который этот ангел считает дефектным.