Чёртик из табакерки

Открыв глаза, Кроули не узнал в белом полотне потолка потолок своей спальни, и это чудесным образом выветрило из его организма остатки алкоголя за считанные секунды. Голова болела нещадно, и все вокруг было поэтому слегка звенящее и нереальное. Он посмотрел направо (слева была стена); медленно, потому что боялся, что там может быть кто-то такой же сонный и голый. Но, вопреки всем опасениям, вместо этого Кроули увидел только серый ряд кухонных тумб. Он лежал на полу, и это как раз объясняло тянущую боль в пояснице. Потолок оказался потолком его кухни. Стена оказалась спинкой его дивана. Он этого не помнил, но по всему выходило, что вчера был вечер субботы, и он смалодушничал, и выбрал умчаться в клуб, и выбрал напиться там до безобразия. Раскалывающаяся голова не подкидывала ни единого воспоминания из самого клуба. Впрочем, потолок ведь был свой, хоть и кухонный, так что скорее всего он просто долго и печально накидывался у барной стойки, кляня себя за побег от Фелла прошлым вечером, а потом поехал домой. До спальни, правда, не дошёл, но не всё ведь за один раз… Только вытерпев контрастный душ и почти залпом выпив двойной эспрессо, несколько посвежевший и повеселевший Кроули дотянулся до своего телефона. Время было послеобеденное, по-субботнему вялотекущее, и Энтони был уверен, что сегодня он точно нахрен никому не сдался. Да, у него вчера случилась вдруг незапланированная попойка, но на редкость спокойная, а завтра был еще целый выходной, так что жизнь вроде как пока что не била его под дых. Надо было наслаждаться этими моментами! В следующую секунду он увидел на экране ночное сообщение от мистера Фелла — непрочитанное, оно высветилось сразу же, и наслаждаться больше не получалось. Вместо этого Энтони отчаянно вдруг захотел переродиться полуслепым, именно сегодня потерявшим свои очки, чтобы можно было списать висевшее в шторке наименование контакта «Бибоп» на какое-нибудь другое и беззаботно забить на него хер. Это мог бы быть например «бирпонг» — он собирался пару раз в одной приятной компании, или «билл бог» — Билл был человек, но он всегда откуда-то выискивал запчасти на горячо любимую старушку Энтони. Да Кроули даже готов был стать почти слепым, лишь бы это помогло, и согласен был видеть там вообще кого угодно! Хоть «чел сбилльярда», хоть «злаясука небрать трубу», хоть еще кто, но только не «Бибоп»! Не позволяя себе думать (о, это он умел), Кроули развернул уведомление и бегло прочёл: 03:07 Бибоп: Мой дорогой, просто иди спать. Завтра мы обо всём обязательно поговорим. Да, это определенно был не кто-то с бирпонга, не Билл, не «чел» и уж точно не «злая сука». Кроули мучительно застонал, плюхаясь на диван и утыкаясь лицом в подушку. Видимо, вчерашняя ночь выглядела немного иначе. По всему выходило, что вечером пятницы он смалодушничал и выбрал не выбирать жизнь, а умчаться в клуб, напившись там вхламину, а потом действительно напился в хламину и решил, что это самое подходящее время, чтобы объясниться с мистером Феллом. В общем-то, он действительно выбрал смерть, но только не скучную и унылую, а необычную и стыдную. Кроули всерьез рисковал стать первым в мире человеком, умершим от стыда. Энтони ненавидел писать ещё с начальных классов. Его почерк всегда был в удивительной степени косым и корявым, а еще он допускал миллион ужаснейших ошибок, от которых у людей более-менее грамотных по-настоящему слезились глаза. Вообще-то Кроули даже не был в этом виноват: с ним просто-напросто случилась дисграфия, о чем даже имелась бумажка от врача. Но кому и когда было дело до чужих оправданий? Мистер Фелл, конечно, может быть и сделал бы ему скидку — Кроули ведь видел, как терпелив мужчина был по отношению к своему дорогому... но, черт возьми, он же даже не был в курсе! Мистер Фелл, чопорный мистер Фелл с незримым пером за ухом — писатель с собственным книжным магазином и стопкой мягкой бумаги для старомодных писем — не знал о том, что Кроули вчера был до неприличия пьяным дисграфиком, которого разрывало ужасное чувством вины перед Эзрой и тоска по его особенной нежности. Кроули пришлось спешно идти на пробежку, иначе он рисковал самовоспламениться, как торфяное болото. Вообще он всегда был скорее марафонцем, чем спринтером, но сегодня явно был день спринта. Ненормального, безудержного спринта на пределе ЧСС, чтобы заглушить мельтешащие мысли равномерным стуком крови в висках. Энтони сомневался в том, что это было полезно его сердцу или мышцам, но зато его мозги остались в черепе, а не вылетели через нос во время особо яростного удара головой о стену. Пробежки оказалось мало, поэтому после он больше полутора часов мучил себя растяжкой, уходя в лучшие свои провисы в шпагатах и изгибаясь в позвоночнике, словно одержимый. Возможно, он даже что-то слегка потянул. Во всяком случае, что-то внутри выло и скулило от боли. Всё это подействовало на его истощенный организм как слоновье снотворное, но стоило набраться мужества и взглянуть на экран телефона еще раз, как Энтони мигом взбодрился: сердце бешено застучало, словно за сегодня он успел набегать себе аритмию. Шумно выдохнув и досчитав до трех, Энтони напомнил себе, что всё ужасное он совершил ещё вчера, и открыл диалог. Одно простое движение, похожее на шаг в пропасть — механически это ведь самый обычный шаг… 03:07 Вы: блтья я никтооо Ему потребовалось спешно скрести по сусекам оставшееся мужество, чтобы не бросить телефон и не заорать белугой, схлопываясь от стыда. Это было первое выхваченное сообщение из мучительно длинного диалога. Кроули быстро листал вверх, надеясь на то, что это был пик, и хуже уже не будет. Он был реалистом, но иногда втайне очень любил надеяться. Всякий раз это выходило напрасно. Этот раз тоже был из разряда «всяких». 22:40 Вы: что делаеш 22:41 Вы: хочу кольцо в нос мне пойдет 22:41 Вы: этобыл вапрос если что 22:43 Бибоп: Кроули, уже поздно. Какое кольцо? Где ты? 22:43 Вы: в пирсинг слоне 22:43 Бибоп: Зачем тебе кольцо в носу? Ты уверен? Ты и так красивый. 22:43 Вы: я же мниотавр 22:43 Вы: только ногаболит но вообщето минет авр 22:44 Вы: оооой пардон это Т9 22:44 Вы: минатовр 22:44 Бибоп: Милый, ты выпил? 22:44 Бибоп: Как это нога болит, ты в порядке? Ты один? 22:44 Бибоп: Где находится пирсинг салон? 22:49 Бибоп: Кроули, где пирсинг салон? Ответь мне, пожалуйста, я волнуюсь Потом было несколько пропущенных от Фелла. Потом — один принятый. Кроули не помнил ни слова из их диалога, но канва переписки не была прочитана еще даже наполовину, и это пугало его до тошноты. 23:23 Вы: ну вот все ядома и я целый и ненадо было так пережвиать за меня 23:23 Бибоп: Хорошо. Попей воды и ложись спать. 23:23 Вы: я уубежал в чнтвнрг прасти 23:23 Бибоп: Все в порядке, мой дорогой. Пожалуйста, иди отдыхать. 23:23 Вы: ты тако хорооооишй 23:23 Вы: тебя точно рядом со мной нормально??????? 23:23 Вы: я тако уебк прасти 23:25 Вы: точно все окей??? 23:30 Вы: ты подумал насчет выводных 23:30 Вы: выходныв* 23:30 Вы: вывходив* 23:30 Вы: бляяяяять 23:34 Бибоп: Я позвоню тебе завтра и мы обо всем этом обязательно поговорим. Сейчас ложись спать, я очень прошу тебя. 23:34 Вы: Харошо 00:27 Вы: аяправдаы твой дррогой? //??? 00:27 Вы: или уженет????? 00:27 Вы: я ткой хнйни нагворил в чтевег прастиии 00:40 Вы: всё я понля пойду утлапываться спкой нчои 00:41 Вы: ук 00:41 Вы: уттапливаться пойду 00:41 Вы: пора мне ужже Энтони оцепенел, напряжёно вчитываясь в последние свои сообщения: он в упор не мог понять, откуда взялись в них эти слова. Может, он и был последним придурком, но все-таки наверняка знал, что любит жизнь. Даже пьяный, виноватый и ненавидящий себя, он ни за что не захотел бы умирать — и уж наверняка не стал бы делать это с помощью воды. Утопленники с их раздутыми телами и сладковатым запахом гнили всегда вызывали у него чувство омерзения, смешанное с первобытным ужасом. Кроули боялся того, что подумал об этих словах Эзра: это ведь вполне тянуло на ту самую последнюю каплю, которая рано или поздно должна была случиться и переполнить почти безграничный сосуд ангельского терпения Эзры Фелла. Кроули не желал вновь обнажать его стальной скелет, потому что, во-первых, быть объектом его злости было ужасно неприятно и стыдно, а, во-вторых, Энтони в прошлый раз видел достаточно, чтобы понять, как больно это давалось самому Феллу. Начиная с этих слов переписка на несколько минут состояла из одних только мельтешащих сообщений от Фелла. Все они были однотипные и состояли из "стой", "не надо" и "я сейчас приеду" в различных вариациях. Кроули сгорал со стыда и просто не смог прочитать их все — только пробежался по верхам, выцепляя общий смысл. Потом он наткнулся на девять пропущенных. Потом переписка затихала на семь минут, и от них несло немой безнадежностью и страхом. Потом Энтони появлялся вновь, и опять вел себя, как угашенный. 00:50 Вы: ааангел ты чево звонил всеёок??? // 00:50 Бибоп: возьми трубку 00:50 Вы: ящас немогу правсти тут шуууум 00:50 Бибоп: кроули 00:50 Бибоп: в смысле шум, ты где, у реки???? Бибоп: пропущенный вызов (х2) 00:51 Бибоп: кроули ну конечно ты мой дорогой что за глупости 00:51 Бибоп: ты мой самый хороший и самый дорогой прошу тебя ничего не делай 00:51 Бибоп: забудь про четверг 00:52 Бибоп: скажи где ты я приеду и тебя заберу 00:52 Вы: яв падших не пирезжай тут реально пппросто аадддище «Падшие» — здоровенный клуб с эротическим шоу-кабаре по пятницам в самом центре Лондона. Энтони выключил телефон и молча пялился в экран добрых полторы минуты. Там было сообщений еще на несколько свайпов вниз, но он физически не мог читать это дальше — в висках стучало, а глаза застилала пелена, и буквы кривились, будто были под кайфом. Он замер бы так на очень-очень долго — честно говоря, он не хотел отмирать больше никогда — но экран вдруг опять вспыхнул. Это звонил «Бибоп». Кроули был реалистом и любил жить. Реальность била его с самого роддома. Кроули всё понял — и стал мазохистом. Именно этот приобретенный мазохизм заставил его не отбросить телефон куда подальше, а — грудью на рожон и кричать погромче! — залпом ответить на звонок хриплым: «Да?» — Кроули? Энтони ожидал недовольства, крика и стального скрежета, но голос по ту сторону трубки был спокойным, мягким и баюкающим, как обычно. — У тебя всё в порядке, мой дорогой? — Э… ну... да?.. — Прекрасно, прекрасно. Я очень рад это слышать. Повисло молчание. Энтони не слышал никаких посторонних звуков с той стороны. Скорее всего, Фелл был где-то в помещении. Ну или у Энтони просто начали отказывать органы — и почему-то именно с ушей. — Эзра… — он все еще мог называть его по имени после такого? — …мистер Фелл, я вчера делал какие-то глупости? Я набухался как последняя сволочь, почти ничерта не помню. Он был лгуном. Отвратительным склизким головастиком, юркающим между камнями болотистого дна. Конечно, очень правдоподобно, Эзра точно поверит, все ведь экологично стирают свои пьяные сообщения в самом конце попойки, чтобы наутро не умереть со стыда... — Да, делал. Кроули зажмурился до белых мушек перед глазами. Спокойствие Фелла теперь казалось ему пыткой: он захотел, чтобы Эзра просто накричал, так, как пострадавший кричит на виноватого, а потом это все как-нибудь просто забылось бы. Как-нибудь замялось, скрылось под пылью времени. Но Кроули думал, что Эзра Фелл был до зубного скрежета честным и благородным, и потому не надеялся, что он захочет решать проблемы таким способом. — Ты сейчас дома? —...ну-у-у... — Энтони тянул время, не зная правильного ответа. — Кроули, что такое? Ты дома? — ...м-м-м... ну, я... ну, вроде того, да. — Откроешь мне дверь? — Что? — Я возле твоей квартиры. Энтони в недоумении уставился на входную дверь. Она была менее чем в пяти метрах от него, а, значит, менее чем в семи метрах был Эзра Фелл. — Открой, пожалуйста. Мне очень надо тебя увидеть. Кроули был мазохистом, а не самоубийцей, и потому выкинуть себя в окно показалось ему весьма жизнеутверждающей идеей. Да, лететь было тринадцать этажей, но шанс на выживание все же будто бы повышался… и он ведь до сих пор не хотел прославиться как первый человек в мире, умерший от стыда. — Ты еще здесь? — Мгх... — Милый, я просто хочу тебя увидеть, ладно? Всё в порядке, не волнуйся. Я не сержусь. Просто открой дверь. Как в тумане Энтони подошел к двери — его светом в конце тоннеля вело тревожно-мягкое «милый» с той стороны. Касаясь ручки, он поймал за хвостик мимолетную мысль о том, что ему чисто по-мазохистки было интересно, с каким лицом Эзра теперь называет его этими своими особенными, по-Эзровски нежными словечками. — Ох… Застывший на пороге Кроули запоздало подумал, что он действительно выглядит как «ох…”, и дело тут было даже не в похмелье — два часа спринта плюс полтора часа тяжелейшей растяжки выглядели… в общем-то, как «ох…» — Простите, мистер Фелл, я не прибран… — Кроули натянуто хохотнул, — …ну, кхм… может быть, хотите зайти?.. …блять, или он только что ляпнул что-то не то?! Энтони, проклиная свою неловкость, отчаянно покраснел, обращая всё внимание на ровный рубчик черных носков. — Я… — Эзра нахмурился, ненавязчиво стараясь заглянуть в темные глаза: ему очень не понравилось то, что Энтони с порога выглядел ужасно виноватым и, следовательно, закрытым для любой беседы. — Да, хочу. Кроули прижался к дверному косяку, пропуская гостя в прихожую. — Чай или кофе? — тихо пробубнил он. — Нет-нет, ничего не нужно, благодарю. Фелл обернулся, пристально разглядывая ссутулившегося виновника торжества. Он был ужасно зол на Энтони, и ненависть хлестала изнутри своими огненными кнутами, поощряя высказать всю накопившуюся за сутки тревогу в самом громком и неприятном ключе. Эзра сдерживался, призывая себя же к мудрости и благоразумию: он старался жить с верой в то, что любые проблемы могут быть решены пониманием, принятием и простым человеческим разговором. Энтони — его дорогой Энтони — даже замученный "отдыхом", растрепанный и стыдливо-алый, был прекрасен. Его спортивная одежда сделана была из тонких тянущихся тканей, через которые слишком легко угадывались все контуры стройного изящного тела. Это не было что-то вычурно-балетное или что-то лаконично-балетное — обычные спортивные шорты и легкий рашгард. Фелл на автомате отметил, что сейчас он выглядит по-домашнему мило но, в то же время, дико сексуально — и, тряхнув головой, тотчас постарался заглушить эти мысли. — Ты можешь мне объяснить, что это вчера такое было? Я жутко перепугался. Кроули избегал смотреть ему в глаза, и мужчина, оторвавшись от стройных бедер, перевел взгляд на веснушчатое лицо. Оно выглядело невозможно виноватым, будто именно на Энтони лежала ответственность за мировые катаклизмы и пластиковое засорение планеты. — П-простите, я н-надрался, и… я когда п-пьяный я очень н-неочень, и… и я-я м-о-оо… Его сбивчивый тихий бред прервался судорожным выдохом, после которого Кроули замер, по-прежнему разглядывая пол. Он не мог дальше извергать из себя слова. Феллу сложно давалось это выносить: Энтони слишком напоминал ему забитого мальчишку, вынужденного отчитываться за невыполненные им ожидания перед кем-то взрослым и авторитетным. — Все хорошо, не продолжай, если не хочешь, — он позволил себе сблизить дистанцию между ними до нескольких десятков сантиметров, и теперь видел, как подрагивали темные ресницы. — Э-эй, ну ты чего? Всё же хорошо? Он мелко кивнул и угукнул. Фелл не поверил ни тому, ни другому. Фелл знал, что Энтони хочет быть услышанным, но рот его залеплен противоречивой смесью гордости, стыда и ненависти к самому себе. — Ты напугал меня вчера. Это не упрек, я просто... — Эзра осмелился дотронуться до тонкой кисти, призывая Кроули посмотреть ему в глаза. — Ты уверен, что не хочешь поговорить? Необязательно сейчас, мы могли бы встретиться в любой другой день. Я знаю, знаю, ты сейчас весь в репетициях, но я мог бы приехать в театр… давай я приеду в театр, хочешь? Кроули потряс головой. Эзра упрямо поджал губы. Он просто ненавидел быть невоспитанным, а особенно — навязчивым, но сейчас ему в первую очередь необходимо было достучаться до этого пустоголового бронзового изваяния. По необжитой квартире и некоторым другим признакам (главным образом поведенческим) он начинал подозревать, что Кроули просто не имел кого-то, кому мог бы запросто доверить свои проблемы. — Хорошо, мой вечно занятой труженик, ты почти меня убедил. Но у нас ведь есть четверг, верно? Давай сходим куда-нибудь в четверг? Что-нибудь из оперы, может быть, а потом хороший ужин, м? Мне очень советовали послушать «Артаксеркса», но один я, честно говоря, побаиваюсь. И это как раз в четверг. Как у тебя с барокко? Он все еще не реагировал — только стоял застывшей статуей, и Эзра медленно начинал терять терпение. — Милый, ну хватит, я же сказал, что не сержусь… — он попытался ободрить Энтони, слегка сжав его ладони, но тот не дался, пряча руки в карманах. — Кроули, ну что такое? Он врал. Он очень сильно сердился — так сердит он бывал в последнее время только разве что на Гэбриела. Этой ночью его нервы серьезно поистрепались: он боялся за Кроули так сильно, что впервые за много лет даже ощутил душащие волны паники, но ничего не мог сделать, чтобы успокоить их, потому что Энтони попросту не позволял себе помочь. Энтони не отвечал на сообщения вовремя, не брал трубку, не говорил точного адреса — он только испугал Фелла своими намерениями, а после оставил его с этим один на один. Но это всё ведь был Энтони. Энтони — нервный человек, похожий на хохлящегося забитого ангела. Эзра хорошо знал, что просто не может злиться на него по-настоящему, и так же хорошо знал, что обязан ему помочь — хотя бы ради собственного спокойствия. — Что-то случилось? Не говори мне, что это репетиционный график, прошу тебя. Если нужна какая-то помощь... Энтони ожил резко и дергано, словно заклинивший заводной механизм наконец заработал. Извернувшись, он легко отпрыгнул от мужчины, одним огромным прыжком оказавшись у стены. — Чёрт! Ну куда ты?! — Фелл не успел скрыть злость и раздражение, и они по гортани добрались до его языка. Заметив, как Энтони вздрогнул, он чертыхнулся про себя и заставил голос вновь звучать мягко и успокаивающе: — Кроули? Кроули, детка... Что-то внутри него переворачивалось всякий раз, когда Эзра находил какое-нибудь новое ласковое слово заместо "Энтони", и он плавился, как оставленное под солнцем мороженое, но "детка" было чем-то отличным от всего остального. Кроули желал только, чтобы Фелл больше никогда не говорил это слово, потому что оно царапало давным-давно залатанные раны так сильно, что от одного раза уже начинало кровить. — …ну-ка посмотри на меня, давай. Я не сержусь. Честно. Эзра мог теперь только один за другим пересчитывать бугорки костлявого позвоночника, прыгая по ним взглядом, как по кочкам, и терпеливо ждать. Мучительную минуту спустя Энтони всё же осмелился слегка повернуть голову в сторону голоса и едва слышно прошептать: — Мне так с-стыдно, п-прости… н-не знаю, ч-что эт-то я... — Ох, ну это алкоголь, мой милый, он никого не щадит, — Эзра рискнул сделать осторожный шаг к застывшей фигуре, — я видел и похуже, сильно похуже, не волнуйся. Я не сержусь... Фелл подкрался к нему еще на один крошечный шаг, не отрывая взгляда от напряженной длинной шеи. — Кроули? — Да? — Ты устал? Не хочешь сейчас говорить? — еще один шажок. — Может, я должен уехать? Это была уловка. Это был мухлёж. Отвратительное отцовское воспитание все же имело один жирный плюс: Эзра неплохо научился угадывать людские мысли и обманывать с пользой для себя. Это было необходимо, чтобы выжить в отчем доме первые двадцать лет — тогда он ежесекундно прятался за выдуманной маской, каждое мгновение прикидывая, что надо сказать и как надо сделать, чтобы это сошло за истину. — Не знаю, — Энтони говорил так тихо, что Феллу приходилось задерживать дыхание, чтобы расслышать этот шепот, — как ты хочешь... — Как я хочу? — еще один шаг, и тонкая поясница была совсем близко, на расстоянии вытянутой руки. — Я хочу остаться с тобой, детка. Мне можно остаться с тобой? — Да, — он повернул голову еще немного, боковым зрением различия белый силуэт Фелла. — Боже, да, конечно… — Хорошо, мой дорогой. Хорошо, — Эзра чувствовал себя птицеловом, загоняющим добычу в клетку: один неверный шаг, и она мигом улетит, не оставив и намека на второй шанс. — Ты большой молодец, ты очень сильный, я это знаю. Не нужно стыдиться того, что ты вчера сделал, ладно? В конце концов, я тоже проходил через пьяные пятничные переписки во времена учебы, это иногда даже забавно. Все в порядке, правда. Все еще скользя взглядом по выпирающим позвонкам, Эзра вспомнил про шрамы. Где-то под этой тонкой тканью наверняка скрывались несмываемые метки прошлого, и, может быть, они были даже чем-то похожи на оставленное его отцом клеймо: пусть и незримое, оно все же существовало, и было неотъемлемой, неотрывной и неотделимой частью Эзры Фелла, как сильно он ни желал бы обратного. Эзра чувствовал его удушающее действие всякий раз, когда из зеркала на него хмурился непривычно трезвый и одетый во все чистое отец. — Хочешь, я тебя обниму? Это могло бы показаться странным, будь на месте Энтони кто угодно другой, но на месте Энтони был Энтони, и в его случае хорошие объятия могли бы решить многое — Эзра знал это почти наверняка. Кроули шмыгнул носом. Он не собирался плакать — в конце концов, он уже давно считал себя слишком взрослым (и даже слишком старым) для такого — но это вышло как-то само собой. Ему хотелось быть обнятым, но признаться в этом было выше его мелочной человеческой гордости. — Так, ну всё, иди ко мне. Одним движением преодолев оставшееся расстояниями и разворачивая одеревеневшего Энтони за плечо, мужчина аккуратно обнял его. Эзра чувствовал теперь и почти что юношескую тонкость сильного тела, и хрупкость выпирающих костей, и владевший им стыдливый жар, и тихий вздох облегчения. — Ну-ну… на тебя просто много навалилось, детка, да? Ты переехал, новое место, много работы, а тут еще и эта вечная серость, эта вечная осень плачет, и как тут не устать… Ты просто устал, вот и всё, да? Ну, ничего, это бывает… Фелл медленно поглаживал напряженную спину и продолжал нашептывать успокаивающие глупости, гадая, сможет ли Энтони принять его тепло. —... и ты обязательно однажды со всем справишься, потому что ты сильный и смелый человек, мой дорогой. Просто это ведь всегда длинная дистанция, не нужно спешить. Надо бы себя поберечь. Надо отдыхать. Нет ничего ужасного в том, чтобы отдыхать, когда тебе сложно, милый. Может, тебе просто надо иногда брать передышку, м?.. Энтони хотел расхныкаться от переполняющих его стыда и облегчения, чтобы всё его болото утекло через глаза и растворилось в огромном нежном облаке любви и прощения, слоисто окутывавшем Эзру Фелла. Он хотел, мучительно хотел, но не мог себе позволить такой роскошной слабости. — ... и что это ты такое вчера хотел с собой сделать? — он осторожно подкрадывался к набатом гудящей у него в голове мысли, сильнее прижимая Кроули к себе, чтобы он больше не смог ускакать. — Что это за ужасные мысли в твоей голове? Откуда они? — Я не… я не з-знаю. — Если это была шутка, то очень жестокая, я испугался за тебя, — Кроули рвано задышал, шумно сопя носом. — Но ты бы не стал так шутить, я знаю, знаю, тише… ты помнишь то, о чём я тебе говорю, мой дорогой? — Н-не знаю, я не... я такой ужасный, п-прости... — Неправда. Ты чудесный, детка, — Фелл прижал его к себе еще крепче. — Самый чудесный. Давай, может, передохни немного, а потом мы с тобой прогуляемся? Тебе надо бы развеяться... Это было слишком для Кроули. Эзра называл его так ласково, словно они были любовниками — а Кроули никогда не был чьим-то любовником, потому что его никто никогда не любил. Кроули только мечтал об этом, и то когда-то давно, в юности, до тех пор, пока не понял, как наивно это с его стороны: ведь нельзя всерьез желать того, о чем, на самом деле, не имеешь никакого представления. Нежностью Эзры Фелла наверняка пытали в раю. — Я п-просто… да я просто не могу уже! Я заебался в край, вот что, понятно?! Энтони чувствовал, как его накрывают одновременно сразу несколько волн нестыкующихся друг с другом эмоций, и ему не хватает сил выплыть на поверхность. — Я просто не могу, это всё сыпется и сыпется, и никогда ничего хорошего, и ты еще тут, а я же... а я такой придурок, боже, это просто ужас! П-прости меня, что я такой придурок, я не буду больше. Что мне сделать, чтобы ты п-простил? — Тише, милый, я же сказал, что я не сер… — Нет, ты сердишься! — Кроули попытался вырваться, но его держали очень крепко. — Я же тебя заебал уже, ну! Чёрт, ну скажи, что я тебя заебал! И что мне сделать, чтобы всё стало нормально! Я хочу как раньше, Эзра, как мне сделать как раньше?! Кроули был сильным. Легким и стройным, но сильным, как часами летающие птицы. Его трубчатые кости забились свинцом за годы ежедневных тренировок. А теперь у него была истерика, и он не понимал, что его суматошные дерганья из стороны в сторону давались Феллу огромным трудом: он едва мог удерживать всё нарастающую дикую мощь, запертую в подготовленном теле танцовщика. — Скажи..! Блять, ну скажи! Почему ты такой хороший?! Тебе что, сложно с-сказать?! Он почти вырвался, и Эзра мог только сдаться. Прижавшись губами к рыжему виску, он быстро проговорил: — Ну ладно, хорошо-хорошо, тише, мой милый, тише! Сейчас, сейчас... — метания в его руках подуспокоились: Энтони замер в ожидании. Фелл глубоко вздохнул, впуская в легкие спокойствие и разгоняя по жилам холодную кровь заместо горячечной лавы. — Просто будь собой, когда я рядом. Воспользовавшись тем, что Кроули застыл в недоумении, он перехватил его за талию, удерживая теперь скорее цепко, чем любовно. Это было уже не объятие, но почти полноценный захват — Эзра Фелл был человеком, а еще он был зол и не выспался. Он всерьёз терял терпение. — Это тебя устроит? — ...чего? Энтони оцепенел в недоумении, шумно и рвано переводя дыхание. Голос сверху был не похож на привычный голос Фелла — он отдавал металлическим привкусом, лязгающими цепями и перезвонами похоронных колоколов, пусть и сохранил свою выученную мягкость. Кроули помнил про железный скелет, прячущийся под белой кожей, и сейчас понял вдруг, что объятиями его держали в стальной клетке. — ...в смысле? — В прямом. Просто перестань притворяться, что ты всемогущий, и я перестану на тебя злиться. Это ведь не трудно. — М... Это был не вопрос. Он не спрашивал — он приказывал. Энтони почувствовал, как по спине у него побежали мурашки, а древняя обезьяна заметалась по тесной комнатушке грудной полости, отчаянно и пронзительно крича: она испугалась до смерти, она требовала бежать от хищника со всех ног, не оглядываясь и не поддаваясь его уловкам, его обманчивому сладкому запаху и его продуманной мимикрии. Кроули резко отстранился, заглядывая в светлые глаза напротив — и его окатила нежность. Нет, конечно, ему послышалось и показалось — и металл, и колокола, и цепи, и клетка, и вообще... Чистые светлые глаза — чистый светлый Эзра Фелл. Мягкий, нежный, ласковый, любимый Эзра Фелл, неприспособленный к переходу через трясину, но зачем-то этого желающий. Это говорило в нём глупое благородство, вычитанное в романах, и Кроули просто не мог позволить болоту захватить его чистоту. — Я не м… — он осекся, скривившись на мгновение от собственной тупости. — Я и не притворяюсь, у меня просто всё схвачено. Я в норме. — Но ты же сказал, что ты устал, и… — Я не говорил. — Гово… — Нет! Он рявкнул. Грубо и нагло рявкнул на Эзру Фелла, и тут же зло ощетинился на него, пораженный самим собой. — Ох, мой мальчик... — Фелл устало опустил руки, проскользив ладонями по выступающим ребрам. — Ну какой же ты иногда всё-таки... Освобожденному из захвата Кроули было как-то слишком холодно и слишком обидно, но он не подал виду, всё так же волком глядя на Эзру. Эзру бесила эта глупая самоуверенность: он считал, что сделал уже довольно, чтобы заслужить толику доверия и получить наконец ответ на свой вопрос. В конце концов, почему его можно доставать всю ночь леденящими душу СМСками, но нельзя наутро объясниться, что это вообще такое было? Тем более он ведь старается быть добрым — он держит себя на коротком поводке, чтобы не вспылить ненароком, он выискивает силы на понимание и принятие, он делает первый шаг, а потом второй, а потом — третий, и так до тех пор, пока не стираются подошвы, но Энтони почему-то все еще стоит на месте, и это неимоверно раздражает. Но сейчас Эзра не может просто взять и уйти, потому что он боится. Воображение дарило ему картинки прекрасного тела Энтони Кроули, раздутого грязными водами Темзы, и его поеденного речными рыбами лица, так что ему срочно надо было что-то сделать, пусть даже сам Энтони был против, а Фелл устал и ужасно хотел спать. Поэтому он позволяет себе только короткую передышку: устало прикрывает глаза на пару секунд и тут же растирает лицо руками, прогоняя эту усталость. А после возвращается к тому, что было неприятно, но чертовски важно — к их разговору. — Ладно, всё, успокойся, я понял. Ты занят сегодня вечером? Кроули молчит, и, вопреки своему раздражению, Эзра хочет рассмеяться от вида его насупленного лица. — Ну, что такое? Ты теперь со мной не разговариваешь? Может, еще язык мне покажешь? — Не занят. — Ладно. Тогда ты идешь со мной ужинать в Ритц — столик будет, не беспокойся — а потом мы гуляем по парку, шутим шутки и наслаждаемся жизнью. Хорошо? Кроули чувствует себя паршиво: так говорили с ним воспитатели в балетном училище, когда раздавали указания на день. Он вырос уже очень давно, и никому больше не позволяет такого тона по отношению к себе, но только Эзра Фелл ведь особенный — он может делать с ним всё, что заблагорассудиться, и Энтони не сможет заставить себя гавкать в ответ. — Милый, хорошо? Ужин через пару часов, тебе надо думать шустрее. — Мне не нужна нянька. Я не суицидник. Фелл смотрит на него нечитаемым взглядом, но Энтони впервые за время их знакомства видит, как ходят желваки на круглом лице. — А я и не нянька, Кроули, — чеканит он спокойно, но уже без всякой нежности. — Я твой друг, и очень не хочу проводить субботний вечер в скучном одиночестве. Ты не соизволишь составить мне компанию, раз уж так сложилось, что столик у меня чудесным образом оказался на двоих, а ты как раз нихрена не делаешь или, того хуже, занимаешься хрен пойми чем? Тебе что, так сложно поддержать друга? — Нет, не сложно, но... — Ну вот и отлично! — ...но я... — Спасибо, что согласился, это очень мило с твоей стороны, мой мальчик, очень мило, я теперь перед тобой в долгу. Эзра продолжает смотреть на него своим нечитаемым взглядом, и Кроули понимает вдруг, что у него на самом деле нет права выбора. Это должно раздражать, но — странное дело! — вместо злости он чувствует только облегчение и благодарность. — У тебя есть аллергия на собак? — Что? — Есть аллергия на собак? — На собак? — Да, бога ради, на собак! Собаки, знаешь, бегают такие, гавкают, виляют хвостом и всё такое. Знаешь? Энтони столбенеет. Вообще-то он принадлежит к "бей", иногда к — "беги", но "замри" никогда еще с ним не случалось. — Я... ну, я... з-знаю, конечно.. — Отлично, мой дорогой, это отлично, — он не моргает, сверкая светлыми глазами, — ну и? Как там с аллергией?! — я... н-нету? — Ты не знаешь, есть ли у тебя аллергия на собак?! Ох, а подумай-ка еще, мой дорогой, подумай-ка хорошенько, это важно! Кроули только мотает головой, еле выдыхая тихое: "нет, мистер Фелл". — Отлично! Ну вот и договорились! — Эзра окидывает взглядом его ссутулившуюся фигуру с испуганно вжатой в плечи головой. — Я завтра дарю Адаму собаку, мой дорогой. Ты поедешь со мной. — Чего? П-почему я? — Потому что это будет очень славно и ужасно весело, а ты как раз что-то какой-то невеселый, — он пожимает плечами и, видя недоумение Энтони, устало выдыхает: — ну просто поедь со мной за псом, Кроули, это же не сложно. Там красивый лес, и моя сестра вкусно готовит. — … ну… не, мне не сложно, то есть я п-прос… — Вот и отлично! Спасибо еще раз. Тогда я заеду за тобой в десять утра, будь готов. Фелл опять вымученно прикрывает глаза и тяжело вздыхает, сразу после этого надевая обратно свою приятную улыбчивую маску: — Ох, боже, а что же ты не рассказывал мне, что у тебя тут целая оранжерея! А не проведешь мне небольшую экскурсию? Я просто страсть как любил ботанику в шестом классе, ой, а это что, альстрёмия!.. Так Кроули понимает, что вопрос с собакой решен и не терпит никаких корректив. По крайне мере, с его стороны. *** Правда, которую им так никогда и не удастся выяснить, состояла в том, что Кроули смалодушничал только единожды — когда выбрал медленную смерть. Медленную. Алкоголь не убил бы его за одну жалкую пятницу, и он знал это наверняка. Он никогда не был суицидником, каким тяжелым не был бы его крест. Но зато он был пьяным влюбленным дисграфиком — и потому он просто-напросто натыкал не туда по слишком маленькому в тот вечер сенсорному экрану. Он не хотел «утапливаться» среди ночи в черной Темзе, он всего лишь хотел совершить маленькую ложь, успокоившую бы его ангела — он хотел сделать вид, будто ему пора «укладываться» спать. Кроули был реалистом, но втайне он отчаянно любил жизнь — пусть даже она и вырвала ему крылья, почетно навесив на их место шлейф из легких мазохистских наклонностей.