Чёртик из табакерки

Кроули нервничает, рассматривая свое отражение в зеркале. Скидывает воображаемую пыль с плеч, оглядывает себя с ног до головы. Кроули остается недоволен: его отражение опять имеет слишком много острых углов и ярких пятен. Уже второй час он маскирует их всеми силами своего вообще-то немаленького гардероба, но какой-то блядоватенький душок никак не желает испаряться с его кожи, несмотря на все старания Энтони скрыть себя за светлыми тканями и свободным фасоном. Он жалеет, что в реальной жизни так сложно притворяться — нельзя обозначить все гримом или, еще лучше, маской, как в античном театре. Ему бы сейчас очень пригодилась маска приличного человека, потому что, видимо, ни в его шкафу, ни в нем самом не было ничего достаточно приличного, чтобы Эзра Фелл мог представить его своей семье — и не сгореть при этом со стыда. С тупой злостью Кроули думает: отчего он раньше не замечал, что вся его осенняя обувь выглядит как реквизит БДСМ-сессии? Вся его одежда какая-то или слишком обтягивающая, или, наоборот, слишком просторная. Походка слишком вихляющая. Лицо слишком наглое, манера говорить — слишком вульгарная. Рост слишком большой, чтобы спрятаться, волосы — слишком рыжие и длинные, чтобы стать незаметным. Кроули непроизвольно сутулится. «Надо будет хотя бы взять с собой очки». Что подумает его семья? Что они непохожи друг на друга до абсурда? Что Фелл сошел с ума? Или что у него кризис среднего возраста? «Эзра, дорогой мой братишка, лучше бы ты просто купил мотоцикл…» Кроули, всем своим телом еще ощущающий тепло обнимающего его Фелла и холод тихой ночной улицы, одновременно мучительно хочет и мучительно не хочет, чтобы завтрашний день настал.

***

У собаки были несуразно длинные лапы, умные глаза и наглая душа. За те несколько часов, что они знали друг друга, Эзра Фелл успел выучить о ней главное: больше, чем есть, она любила только спать. Стоя у дома Кроули и докуривая вторую сигарету подряд — встречи с ним теперь требовали от мужчины большого нервного напряжения — Эзра Фелл думает, что в этом отношении щенок действительно очень подходит Адаму. Скорее всего, они сойдутся характерами. Когда опоздание потихоньку начинает перетекать в неприлично долгое (даже по меркам Кроули), и Фелл, переживая, уничтожает еще пару сигарет, виновник все-таки выходит из здания. Эзра сразу понимает, в чем причина такой задержки — чтобы выглядеть так, непременно нужно потратить на сборы добрую половину утра. Эзра оценивает его — не может сдержаться, чтобы на каких-то пару секунд не пробежаться взглядом сверху вниз — но этого хватает, чтобы Энтони заметил. Кроули становится неловко: он всем своим нутром чует, что прогадал с выбором, и теперь воротник оливкового цвета рубашки начинает душить, ремень брюк становится затянут слишком туго, а кожаные полуботинки натирают стопу. Эзра никогда не видел его таким выглаженным и аккуратным: от усмиренных рыжих волн, заколотых деревянной шпилькой, до широких, струящихся тканью брюк — достаточно ловкого (даже по мнению Фелла) современного ответа классике. Он улыбается, пытаясь скрыть свое удивление: Кроули одет явно не под детскую возню, не под прогулку с собакой и не под игры с мокрым декабрьским снегом. Размышляя, он прикидывает, что, видимо, в их семьях очень отличается представление о том, как должен выглядеть семейный праздник. Он не знает, что представление Энтони на корню отличается от его собственного тем, что оно полностью искусственное; оно сформировано фильмами, которые тот видел в детстве и героям которых тайно завидовал. — Что-то не так? — уже сев в машину, Кроули не выдерживает его тактичного молчания. — Не пройду фейсконтроль? — Нет, все хорошо, что ты. Замечательно выглядишь, — он улыбается, заводя машину. — Обещаю, я буду отгонять от тебя детей столько, сколько смогу. — В смысле? — Энтони фыркает. — С чего ты взял, что мне это надо? — Не надо? Удивление в голосе Эзры возмущает Кроули. — Вообще-то нет. — О… — Фелл шутливо поднимает брови, — ну, тогда позволь дать тебе дружеский совет: береги рубашку, мой дорогой. Кроули косится на водителя недовольно — он не понимает этого замечания сейчас, принимая его на свой счет; но он поймет эту житейскую мудрость несколькими часами позже, когда, вовлеченный в детские прятки, вынужден будет исследовать самые пыльные уголки чердака.

***

— Вот, возьми, — Эзра, попивая кофе, протягивает ему кофту на молнии. — А то это уже совсем никуда не годится. Под «этим» он имеет в виду краски, которыми дети хотят раскрашивать заготовки рождественных игрушек из папье-маше. За окном валит снег — впервые за весь год он набрался такой смелости, что внезапно для всех (в том числе и для метеорологических служб, не успевших выдать предупреждение) устроил настоящий снегопад прямо посреди дня, да так, что они еле успели добраться до начала ледового шоу на дорогах. Снег расстроил изначальные планы более юных, потому что теперь о том, чтобы пробовать собаку в беготне по лесу, не могло быть и речи. От этого более юные сами по себе тоже, конечно же, расстроились. К счастью, довольно быстро вспомнили, что веселиться можно и дома — и теперь праздник, кажется, не был испорчен. — Спасибо, — благодарно говорит Кроули, надевая кофту и подкатывая слишком свободные рукава. — Очень кстати. — Конечно. Они тебя не достают? Дети полюбили «друга дяди Эз» с первого взгляда: Эзра прикидывает, что, скорее всего, им понравились его шутки и его волосы. Эзра никогда не думал, что кто-то вроде Энтони Кроули будет рад такому вниманию, и потому несколько переживал, когда стайка дошколят облепила его, наперебой уговаривая играть или в прятки, или в шашки, или в детскую монополию. Переживания только усилились, когда Энтони согласился — Фелл хотел, чтобы сегодня он просто расслабился. — Не, — он улыбается, несмело и искренне, и Эзра желает только, чтобы вечно все снимающая Энн засняла и этот момент. — Мне с ними нравится, все такое дурацкое. Никогда таким не занимался. Фелл думает, что его предположение о разных традициях праздника в его и Кроули семье все-таки верно — и даже начинает обретать аргументы. — Точно, мой дорогой? — Точно. Он теребит собачку молнии, явно отчего-то смущаясь, и Фелл пытается его поддержать: — Джули говорит, ты наш спаситель: мы как-то не рассчитывали, что сегодня ребятни будет так много. — Ой, да брось… Правда заключалась в том, что ему до самого последнего атома нравилось находиться в этом доме, но он чувствовал легкий стыд от того, что прокрался в чужую сказку, сбегая из собственного кошмара. Семья Фелла — вернее, та ее часть, что собралась здесь (а именно: сестра Джулия с мужем Томом и его братом Ли, их дети и внуки, дядя Грег с женой Энн, их дочка, дочка их дочки, собачка их дочки, и несколько друзей Адама, которые хоть и не были частью семьи по крови, но очень много значили для Адама) — приняла его очень легко и просто, будто все они уже давно были хорошими приятелями; ни один из предполагаемых Кроули сценариев не сбылся даже частично. Здесь, в большом многолюдном доме, насквозь шумном и насквозь уютном, в зале, заполнявшимся попеременно то запахом горячего шоколада, то грушевого пирога, Кроули торопливо и неумело заряжал загнанное свое существо, впервые за всю жизнь дорвавшись до такой возможности. Он не чувствовал от людей вокруг ни осуждения, ни злобы, ни брезгливости — только доброжелательность и заботу — и ему очень хотелось отвечать им в такт. Очень хотелось быть подобным им. Словом, ему совсем несложно было взять на себя роль «няньки» для маленькой стайки дошколят. В последний раз он общался с детьми еще в детдоме, когда и сам был сильно младше, и с тех пор сложил о детях не самое лучшее мнение. Сейчас же с удивлением для себя он выяснил, что его, напротив, очень забавляли их смешные игры, дурацкие небылицы и несмышленые, но крайне деловые разговоры. — Принести тебе что-нибудь? — мужчина понизил голос, чтобы его не услышала пробегающая мимо крошка Полли. — Они там доварили глинтвейн, так что… — Не-не, спасибо. Лучше принеси воды. Нам для краски, — пояснил он. — Хорошо. Кроули, легко кивнув в знак признательности, вернулся к расположившимся прямо на ковре детям, с ходу принимаясь помогать рисовать морды и крепить ленты. Фелл пошел было на кухню — она находилась за лестницей — но уже у самой лестницы остановился, повинуясь порыву и оборачиваясь назад. Энтони смеялся. Что-то позабавило его — то ли в детских поделках, то ли в детских разговорах — и он искренне смеялся, широко улыбаясь крупными зубами, а глаза у него сияли, словно отраженные в воде закатные солнца. Лошадка, прихваченная тонкими пальцами, получала золотую сбрую из ловко скручиваемой проволоки, и Эзре отвлеченно подумалось, что золото очень пошло бы к его восхитительным волосам, его веснушчатой гладкой коже и его красивому лицу. А потом Эзре подумалось, что еще ему очень идет бежевый цвет; тот бежевый, что сейчас носил Энтони Кроули, по счастливой случайности принадлежал Эзре Феллу. Эзре Феллу подумалось, что его домашняя кофта великолепно выглядит на Тони — можно ведь называть его так хотя бы про себя? — или, вернее, Тони в его бежевой кофте выглядит великолепно. — Ты сегодня такой влюбленный. Непривычно. Джулия появляется внезапно — выскакивает откуда-то с лестницы, со второго этажа — и это заставляет Эзру, чертыхнувшись, вздрогнуть. Он укоризненно смотрит на нее снизу вверх, пытаясь противостоять лукавым искоркам в ореховых, как у матери, глазах. Глубоко внутри он теперь чувствует себя очень гадким человеком, будто бы только что гадко подглядывающим за кем-то совершенно не гадким из тени. — Не говори чепухи, — он старается говорить уверенно, чтобы убедить и ее, и себя. — Не смешно ни разу. — Ой, да ладно, — женщина спускается вниз и облокачивается на стену рядом с братом. — Какой ты стал серьезный, жуть. Не-до-тро-га, — протягивает она певуче. — Я могла бы прихвастнуть, что после стольких лет читаю тебя, как открытую книгу, мышонок, но тут не надо быть семи пядей во лбу, чтобы заметить, как ты на него смотришь. Он тебе нравится. — Нет. — А я разве спрашивала? Вот-вот, и зачем ты тогда отвечаешь. Ну не закатывай глаза, мы с тобой оба знаем, что я права. Хороший парень, — заявляет она одобрительно, кивая в сторону зала. — Милый. «Лучше всех, что были у тебя до этого», — кажется, скажет она сейчаc, и Эзра стискивает зубы, зная, что не успеет найти правильный ответ, но Джулия молчит. Видимо, небеса услышали его молитвы — пусть и с почти тридцатилетним опозданием — и его старшая сестра наконец-то стала чуть более тактичной. — Милый, — соглашается с ней мужчина, просто чтобы она знала: ему несложно нарушить тишину. — Симпатичный. — Ну, он танцует балет, так что… — И с детьми ладит. Он награждает сестру долгим осуждающим взглядом, но, как водится, это не действует и на самую малость — она только невинно улыбается в ответ, как бы говоря: «а что такое, разве я неправа? Разве я сказала что-то не то?» — Да и ты ему, видимо, нра… — Прекрати, Джули, — цедит он сквозь закрытые зубы, чувствуя, как лицо начинает краснеть. — Пожалуйста. — Сам ты прекрати! — она недовольно хмурится. — Мышонок, ну в чем дело? Тебе самому-то как было сегодня представлять его своим другом, не смешно? Будь посмелее! Чего плохого случится, если ты позовешь его на свидание? Он согласится — да ты же и сам это понимаешь. Эзра вздыхает, снова переводя взгляд на происходящее в зале. — Это не твое дело, Джули, и совсем некрасиво лезть туда, куда тебя не просят. Он знает, что она говорит это не из праздного любопытства — хуже всего было признать, что старшая сестра и правда читала его, как открытую книгу. Джулия всегда как-то удивительно точно чувствовала, какие проблемы копошатся в его голове, и вытаскивала из темноты черепной коробки те из них, в решении которых он сам заходил в тупик. — Если бы даже я и хотел пригласить его куда-нибудь — именно если бы, слышишь ты меня, настырная? — подчеркивает он, — это все равно не могло бы стать чем-то серьезным. Он слишком молод. Дюжина лет — большая разница… Разве я буду портить дружбу ради интрижки? Нет, я не такой человек. — Пф, и это твоя отмазка? — она насмешливо фыркает. — Очень слабо, мышонок, поздравляю: ты совсем разучился врать. Слава богу, что это тебе больше ни к чему, — она улыбается вдруг по-особенному нежно, и мужчина просто не может злиться, как бы он того ни хотел. — Я бы ни на секунду не поверила, что тебя заботят несчастные даты. Там Алан что-то увлеченно рассказывает Энтони, активно намазывая клеем кусок фетра, и Энтони чему-то согласно кивает, прилаживая пуговицы из смятой фольги к мундиру солдатика. Фелл думает, что, пожалуй, она действительно права: дело не в возрасте. Будь он хоть ровесником Фелла, хоть старше — его поломанности это бы не излечило. Если бы только Энтони Кроули всегда был таким спокойным, таким искренним и таким простым, как сегодня, то, может быть, он бы и предложил ему более близкое общение; но Эзра думает, что сестра попросту не видела еще в Кроули того, чего сполна успел насмотреться он, и что составляло, на деле, большую часть этого человека. Эзра не уверен был, что смог бы любить Энтони самого по себе, и что под эту любовь не маскировалась бы вульгарная любовь к его восхитительным волосам, его гладкой веснушчатой коже и его красивому телу. — Ты не понимаешь. Все намного сложнее. — Ой ли? Ох, у тебя всегда все намного сложнее, Эзра, потому что ты всегда все намного усложняешь. Ты не хочешь, но я все равно дам тебе совет, и дуйся потом, сколько влезет: хватит витать в облаках. Я знаю, тебе там обычно неплохо, но сейчас твои идеалы играют против тебя. Спустись, пожалуйста, к нам на землю, и посмотри на все своими земными глазами. Облегчи себе жизнь. Она всегда понимала его лучше всех. Может быть, потому что разница между ними была не такой большой, как между другими сестрами. Может быть, потому что единственная из сестер видела, как он растет — вскоре после его рождения их старшие уехали на учебу, и больше уже не вернулись назад. Может быть, потому что раньше он всегда рассказывал ей самые крупные свои секреты. Он часто думал о том, что целые браки иногда строятся на одной похоти. Что людям нравятся тела друг друга, а до души они даже не доходят. По сравнению с этим царившая в его голове каша из вожделения и обожания была еще вполне приличной. Он, по крайней мере, хочет узнать про Энтони Кроули всё, и ему кажется, что он готов принять большую часть того, что узнает. Но Энтони Кроули заслуживал только такого человека, который твердо уверен был, что примет все без остатка. Энтони Кроули заслуживал храброго. Энтони Кроули не заслуживал труса. — Ты сейчас что-то пишешь, да? И опять про своих небесных? Когда ты что-то пишешь, ты слишком сильно улетаешь в свой мир, и путаешь его с нашим. Необязательно так сходить с ума. Ты не ангел, помнишь? — Но я и не отец, — отрезает он решительно. — Я не собираюсь поступать недостойно. — О… — она замирает, как-то неестественно для себя улыбаясь одними только губами, но в карих глазах застывает жалость. — Так вот в чем дело. А мне казалось, мы уже проходили это. Ты все еще боишься, что похож на него? Какое-то время они стоят молча. Эзра, не желая больше продолжать этот разговор, направляется на кухню — ему нужно взять стакан воды для красок и стакан глинтвейна для себя. А еще ему нужно спрятаться от Джули и ее вечно правильных слов, потому что сканирующий взгляд карих глаз облучает его вроде рентгена, накапливаясь радиацией где-то в печёнках. Это, в конце концов, очень вредно для здоровья. — Он приедет на Рождество, — как бы невзначай кидает ему в спину сестра, и, видя, как в ту же секунду ее младший брат напряженно замирает, через силу заставляет себя говорить дальше: — Но ты все равно приходи, мышонок, ладно? Я знаю, у вас все плохо, но Ами говорит, папа совсем болен. Другого шанса может и не быть. — Другого шанса? Она не отвечает, делая вид, что не расслышала. — Другого шанса? Другого шанса чтобы что, Джули? — чеканит Эзра, и в его тихом голосе слышится металлический скрежет. — Чтобы помириться. — Я не собираюсь больше перед ним плясать. Хватит с меня.

***

Сегодняшний ужин похож на те, что Кроули видел в кино. В доме Джулии есть просторная столовая с огромным столом, и сегодня каждое место за этим столом занято: вместе с подошедшими друзьями семьи их было теперь около тридцати человек взрослых и детей. Вся эта масса переговаривалась, шепталась и смеялась, хвалила блюда — о, Джулия действительно превосходно готовила — и подшучивала сама над собой. Они казались Энтони какими-то нереальными, потому что, по его опыту, такие славные люди просто не способны были выживать. Весь этот день напоминал ему прекрасный сон. — Положить тебе торт, милый? — спрашивает его тихо Джулия. — О, или ты, наверное, не ешь сладкое? Прости, я как-то не подумала… Она растеряно осматривает стол, прикидывая, что можно предложить в качестве альтернативы. — Я ем, ем. Ну, иногда. Это не проблема, — он улыбается, кивая на торт. — К тому же, выглядит великолепно. Спасибо. Ему дают кусок отличного бисквита и, поедая его, Кроули переговаривается о всякой ерунде с сидящей по левую руку женщиной — она, вроде, чья-то сестра… или невеста… Адам кратко инструктировал его еще до начала ужина, заменяя в этом смысле куда-то испарившегося Фелла («да он бате на драхете сердце перебирает, а то чета закряхтел с утра», — с деловым видом поведал подросток, и Кроули с деловым видом притворился, что понял его), но Энтони не запомнил и двух третей имен и, уж тем более, связей их между друг другом. Оказалось, впрочем, что это и необязательно. Эзра Фелл, уже вернувшись, сидел по правую руку и увлеченно доказывал подошедшему специально для этого Адаму, что нельзя учить мировую историю по комиксам. Адам так же увлеченно спорил с ним, приводя в качестве основного аргумента собственную четверку за полугодие. — Нет, ну это просто невозможно, каким ты стал упертым и совсем не слушаешь, что я тебе говорю. Кроули, — Фелл, улыбаясь, потянул соседа за рукав. — Кроули, скажи ты ему, ты для него теперь авторитет. — А? — мужчина отвлекся от раскрытия нюансов жизни в балетном интернате: его соседке казалось, что ее дочь непременно должна стать балериной. — Чего? — Скажи, можно, по-твоему, учиться по комиксам, или нельзя? Боже, да это даже звучит абсурдно… — Ничего не абсурдно! — Адам кинул на Энтони полный надежды взгляд. — Нормально это звучит! Вот, скажи ему! — Ну… — он виновато посмотрел на готового внимательно слушать его Адама, осознавая вдруг, что расположенный к нему подросток наверняка примет именно его слова за истину. — Слушай, лучше не надо. Читай книжки. Судя по дяде, у тебя должно неплохо получиться. — Да блин, — Адам расстроено уткнулся в банку газировки. — Стой… ну, а если я много комиксов прочту? — Не, — Кроули мотает головой. — Не-не, я бы все равно не советовал. — Ну и херня… — бубнит он, прикрываясь колой. — Эй! Следите за языком, молодой человек, — грозится Эзра. — Угу, вот… блин! Эзра Фелл весь вечер был улыбчивым и веселым — он чему-то мелодично смеялся, над чем-то подшучивал сам, и следил, чтобы в его части стола у дам и детей не заканчивались напитки. Словом, с виду он вел себя привычно галантно и настроен был привычно оптимистично, но Кроули не мог отделаться от ощущения, что что-то с ним не так. Кроули не слишком доверял собственным ощущениям — он далеко не всегда удачно считывал эмоции, тем более скрытые — но прикинул, что мужчина уходил курить шесть раз за ужин. «Шесть» звучало как весьма нервное число. Не доверять числам Кроули не мог.

***

Ближе к девяти гости постепенно начали уходить, и дом пустел, не теряя, впрочем, своей уютности. Энтони сидел на кухне: здесь они попрощались с Итаном и детьми, и потому некому уже было вытащить его в гостиную. Заприметив выходящую из столовой Джулию, нагруженную стопкой тарелок, он подорвался с места, направляясь в ее сторону. — Я помогу, — он снял большую часть стопки, оставляя женщине буквально пару тарелок. — Что-нибудь надо? Давай я загружу посудомойку. — Брось, — она поставила тарелки на столешницу и направилась обратно в столовую. — Ты же гость. Кроули считал себя скорее пришельцем, свалившимся на них сегодня, как внезапный, непрогнозируемый утренний снег. — Ну и что, — Энтони пошел за ней следом, — я хочу помочь. День был очень классный, и ужин тоже. Спасибо тебе. Джулия улыбнулась, облокачиваясь на стол. Он и правда казался ей чертовски хорошим. — Спасибо, милый. Слушай, — она склонила голову, будто оценивая его, и едва заметно кивнула своим мыслям, — если ты действительно хочешь помочь — отнеси-ка всю эту чепуху на чердак, ладно? До рождества еще месяц, не понимаю, зачем Том притащил сюда так много игрушек.

***

Днем на чердаке пряталась Лилли — Кроули был водящим, и нашел ее хихикающей в шкафу со старой одеждой. Вечером на чердаке прятался Эзра — Кроули тащил наверх коробки с мишурой и шариками, и нашел его активно дымящим в круглое чердачное окошко. — Ты что тут делаешь? — Фелл оглянулся на шум, с удивлением обнаружив в дверях своего друга. — Да… вот, — Энтони красноречиво кивнул на коробки. — О-о-о, — мужчина стряхнул пепел с сигареты; на его посеревшем лице Кроули не мог найти и тени недавней легкости. Эзра подозрительно прищурился: — Так, ладно, давай быстро: тебя Джули послала? — Ну да, — он непонимающе нахмурился, не находя в этом ничего подозрительного, — попросила отнести коробки. — И всё? — Ну… да? Фелл испытывающе посмотрел на него, вызывая только еще большее недоумение. Сестра, с которой он не разговаривал с той встречи у лестницы, была по-своему коварна, и вполне в ее духе было послать на переговоры кого-то, кого Эзра не смог бы оттолкнуть. Но, похоже, Кроули ничего не знал, и не собирался уговаривать его прощать врагов и подставлять вторую щеку. — Поставь туда, — мужчина кивнул на полки одного из стеллажей. — И поехали отсюда. — Как, уже?! — А ты хочешь побыть еще, мой дорогой? Фелл тепло улыбнулся: пусть главный праздник года грозил обернуться самым одиноким днем в году, по крайней мере, его затея удалась, и Кроули явно понравился этот день. Такие семейные посиделки прибавляли желания жить, подпитывали силы — Эзра знал это по собственному опыту. Исключая сегодняшний, конечно же. — Без проблем. Если ты хочешь, то давай останемся. Если он хочет, то, конечно, Эзра сможет обуздать свои обиды и свой гнев, и еще немного попритворяться самим собой. На ужине он справлялся вполне достойно. — Ночью, правда, опять обещали снегопад, но, я думаю, в крайнем случае можно будет переночевать и здесь — гостевых комнат достаточно, так что… — А, не, — Кроули мигом потух, хмуря брови. — Не, тогда я не могу. У меня репетиция с утра. Лучше не рисковать. Я сейчас не могу пропускать, скоро премьеры… Он с грустью посмотрел за спину Фелла, туда, где в ночной темноте медленно кружились снежинки. Снег был, как всегда, не вовремя. — Еще полчасика, лады? Полчасика-то погоды не сделают. Да ведь? — Конечно, — мужчина мягко улыбнулся, старательно загоняя себя обратно в роль. — Иди вниз, я докурю и подойду. Кроули мялся. Заброшенность чердака не шла ни в какое сравнение с волшебством дома под ним, а за полчаса можно было еще успеть сыграть с кем-нибудь в карты или разнести Адама в настольный хоккей, но… сигарета в руках Фелла была уже, как минимум, седьмой за ужин, и Кроули хотелось узнать, от чего он здесь прячется. Энтони чувствовал, как Фелл смотрит на него с легким недоумением и каким-то странным подозрением — мол, чего это он не спускается вниз? Он неловко кашлянул, заправляя волосы за ухо и озираясь по сторонам в поисках чего-нибудь, что могло бы помочь ему завязать беседу. Среди полок с неинтересными пакетами, строительными инструментами и забытыми игрушками взгляд его зацепился за фотографию в рамке, валявшуюся поверх открытой коробки. Внутри коробки было какое-то тряпье. На картонному боку красовалась интригующая надпись «ЖИТИЕ :)». Каллиграфичность этой надписи не оставляла сомнений относительно личности подписывающего. На фотографии, сделанной «под винтаж», изображен был Эзра — слегка помоложе, непривычно небритый, широко улыбающийся на камеру. В руках у него был голубой конверт с новорожденным. Это было, очевидно, фото с племянником — небывалая удача для того, кто хочет ненавязчиво завязать разговор с Эзрой Феллом! — О, это ты? — начал Кроули, смахивая с фотографии приличный слой пыли рукавом. Эзра подошел к нему поближе, чтобы разглядеть фотографию. Лицо его, вопреки всем ожиданиям Энтони, вновь посерело, стало каменным; мужчина сделал длинную затяжку, выпуская клубы дыма в сторону окна. — Да. — А с кем? — Кроули сегодня узнал имена всех его племянников, и был почти уверен, что помнит имена младших из них: — Стэн? Или Роберт? — Отец. Энтони непонимающе смотрит на него пару секунд, а потом до него доходит. Он помнит про отца Эзры только что-то неприятное — не принимал сына? не любил сына? может быть, бил сына? — и в общем чувствует о нем что-то плохое, складывая это ощущение из обрывков сказанных Эзрой в разное время и по разным поводам фраз. Их внешнее сходство — или лучше сказать, их внешняя идентичность — поражает его, потому что мягкое, ангельское лицо Эзры Фелла совершенно не идет к этому неприятному и этому плохому. Фелл тушит сигарету о стоящую на полу пепельницу, которую он, очевидно, принес с собой снизу, и мягко, но настойчиво, вытягивает рамку из чужих рук. — Давай сюда, — он почти шепчет, извлекая фотографию из стекла. — И на кой черт она это все хранит, просил же выбросить… все надо делать самому. Он достает фото изнанкой наверх и рвет на части, сминая каждую и запихивая в карман. Все это занимает у Эзры меньше пяти секунд, но Кроули кажется, что он делал это по меньшей мере час: иначе почему его лицо врезается в память так сильно, что Энтони может описать каждую скорбную морщинку? — Это все, что уцелело из моих вещей после того, как он вынес всю мою комнату и сжег. Увидел меня с парнем, и... в общем, я убежал. Все вещи за первые двадцать лет жизни здесь, представляешь? — едва слышно шепчет ему Фелл, указывая на коробку. — Валялась в подвале, ей лет сто уже. Джули зачем-то привезла этот хлам сюда из Рая и продолжает его хранить, хотя я говорил ей донести все это до ближайшей свалки. Я в эти вещи все равно уже не влезу, — пытается пошутить он, и Кроули узнает в этой попытке собственную манеру храбриться на публику. — Не знаю, зачем я тебе все это рассказываю, мой дорогой. Сегодня такой хороший день… не стоит его портить. — Все в порядке, — Энтони замолкает на несколько секунд, набираясь смелости, чтобы осторожно взять Фелла за руку. — День и правда хороший, лучше не бывает. Спасибо тебе большое. «Мне понравилось. Ты много для меня значишь. Я хотел бы, чтобы тебе сейчас не было больно» Рука у Кроули холодная. Кожа на ней сухая, на первой фаланге большого пальца виднеется тонкий белесый шрамик, а нарощенные ногти имеют заостренную, когтеобразную форму и черные матовые наклейки со стилизованным изображением делающих йогу котов. Фелл улыбается — он только сейчас видит его ногти так близко, и находит их очень забавными. Он думает, что они емко описывают всего Кроули: коты черные, ногти длинные, и издали этот маникюр выглядит стильно и дерзко на его изящных мужских руках, но вблизи видно, что это коты. И что они делают йогу. «Хватит витать в облаках» — Ты как? — Энтони пытается заглянуть ему в глаза, но Фелл неотрывно смотрит на его руки. — Эзра, что-то случилось? Ты немного… выглядишь расстроенным. — Нет, ничего такого. Просто мой отец решил заскочить на Рождество, а Джули зачем-то согласилась. Будто она не помнит, что он вытворял… Он оглаживает шрамик, скользя по нему вверх-вниз большим пальцем. Один из котов — тот, что на среднем пальце — показывает язык. Эзра фыркает, морща нос — этот кот кажется ему особенно смешным, и он даже думает показать язык ему в ответ. «Ты слишком сильно улетаешь в свой мир» — Ну, наверное… — Кроули чувствует себя так, будто идет по толком непромерзшей реке. — Наверное… знаешь, мне кажется, она бы не стала просто так. Может, есть причины? — Да, конечно есть, — соглашается Эзра. — Она думает, что этого хотела бы мать, — он отрывает взгляд от тонких рук, и в светлых глазах Кроули, вопреки своим ожиданиям, видит спокойствие. — Чтобы мы его простили. Думает, что у матери было ангельское терпение и всепрощающая душа — о, она постоянно прощала отца. Ну, это Джули так думает. А я думаю, что нет никаких ангелов, и нет никакого ангельского терпения, и что моя мать просто не могла никуда уйти, потому что родился еще один ребенок — я. Кроули не знает, что можно сказать, чтобы поддержать его, и потому просто стоит, чувствуя себя глупо из-за собственной беспомощности. — Может, она была бы счастлива, сложись все иначе, — в по-прежнему спокойных глазах Эзры Фелла Энтони с нарастающим ужасом видит слезы. — Может, даже была бы еще жива… нечестно это всё, что он жив, а она — нет. Он задирает голову, часто моргая — и слезы Эзры Фелла исчезают. Однако ужас Энтони растет. — Ох, боже… прости, — дотронувшись до шрамика в последний раз, Эзра вытягивает свою руку из захвата, отходит к окну, делая вид, что ищет пачку сигарет. — Прости, дорогой, меня что-то понесло. Эти долгие поездки так меня выматывают, я потом сам не свой целый день, да и с… — Она бы тобой гордилась. Фелл замирает — ненадолго, даже не на пару секунд — но этого хватает, чтобы Кроули заметил промелькнувшую на его лице гримасу скорби. Такие лица бывают у людей, когда они вот-вот заплачут. Но мужчина быстро справляется — он натренирован не давать волю эмоциям. Заглатывать обиду. Держать лицо. Его мать не успела увидеть его успех — умерла раньше, чем опубликовали первую книгу — но всегда верила, что этот успех будет. Энтони, сам того не понимая, ударил по очень, очень больной точке — но Эзра натренирован был очень, очень хорошо. Он похлопывает себя по карманам и с напускной радостью говорит: — О, да вот же они! А я все ищу. Ну, пошли вниз? Кроули не двигается, настороженно наблюдая за Феллом. Ему кажется, что он только что понял о нем одну очень важную вещь. — Знаешь, — медленно и осторожно говорит он, — тебе необязательно быть таким идеальным. Можешь притворяться, конечно, если хочешь, но… ладно, просто знай, что я тебе точно не судья. Он делает несколько шагов навстречу, подходя совсем близко, так, что чувствуется исходящий от Эзры запах табака, и переходит на полушепот: — Я ведь твой друг, ты сам так сказал сегодня. Можешь злиться, когда я рядом. Можешь плакать. Полный порядок. Я все понимаю. Энтони тянется к нему — скользит по тонкой шерсти джемпера, отмечая, как сбивается у Фелла дыхание — и, обнимая мужчину одной рукой, достает из его заднего кармана сигареты. — Хорошо? «Спустись, пожалуйста, к нам на землю, и посмотри на все своими земными глазами. Облегчи себе жизнь» — Хорошо. Эзра думает, что есть в его согласии что-то неправильное. Или, вернее, в нем есть что-то правильное, но очень мало, потому что основная часть есть неправильное: ему нельзя быть собой, тем более рядом с кем-то ценным. Его природу необходимо держать на привязи. Она схожа с обезумевшей от злобы собакой. Но он думает об этом мельком, иначе не смог бы выплюнуть этот ответ так просто: он слишком занят тем, что использует свои земные глаза прямо по назначению — чтобы смотреть. Его земные глаза видят, как изящные пальцы Энтони Кроули играют с пачкой, как вспыхивает на секунду пламя зажигалки, как его сухие губы с кровавыми трещинками подрагивают, когда он берет сигарету в рот. Видят, как кривится его красивое лицо, стоит ему сделать затяжку. — Ох, черт, — шепчет он, и эти губы — сухие, с кровавыми трещинками — размыкаются; сигарета выскальзывает обратно. — Как ты это вообще куришь, ангел? Они ж на вкус как земля. — Люблю покрепче, — так же тихо отвечает ему Фелл; он останавливает руку Кроули и, скользя по пальцам, забирает сигарету. Эзра затягивается, не вполне осознавая, зачем это делает: курить — совсем не то, чего он хочет сейчас. Кроули вмиг краснеет, но не отрывает взгляда от мужчины, от его лица и от его сигареты. Он не привык краснеть и не думает, что его смущение так заметно. — Я не ангел, Кроули. Далек от ангельского. Не называй меня так больше. Отвернувшись к окну — конечно, только чтобы не пускать дым Энтони в лицо — он курит, пытаясь унять внутреннюю дрожь. Он не хочет, чтобы Кроули ошибался на его счет. — Неправда. Ты самый лучший из всех, кого я знал. Это признание дается ему неожиданно легко — может, потому что он признается белому затылку Эзры Фелла, а не его прозрачным глазам. Эзра Фелл странно оценивает эту искренность: из его горла вместе с очередной порцией дыма вырывается нервный смех. Кроули стоит рядом еще несколько минут, ожидая, когда Эзра соберется сказать что-то, но он молчит. Он не поворачивается даже после того, как сигарета кончается — и так Кроули понимает, что кроме этого нервного смеха у Фелла нет никакого ответа.