Чёртик из табакерки

— Как получили травму? — Да фиг его… ну, я вчера прыгал. Высоко прыгал. А вообще… ну, лет в десять упал с лестницы, кубарем катился, и тогда примерно там же болело, только в дохренельярд раз сильнее. Это может быть связано? — Может. Если тогда произошел надрыв, и ему не дали достаточно времени для заживления, то, конечно, это могло всплыть сейчас. Какой диагноз у вас тогда был, помните? — Не. Диагноза не было. Его не водили в больницу — воспитательница дала отлежаться пару недель, и на этом все. Кроули ненавидел эту мерзкую суку: именно она потянула его за руку, когда он бежал по лестнице. Видите ли бегать по коридорам запрещено… — Это связка, мистер Кроули. Растяжение задней крестообразной связки точно есть, — врач отпускает его колено, возвращая ногу на лежанку, и смотрит на Энтони с некоторой долей тревоги. — Надо будет сделать КТ, но я почти уверен. Ранее были еще какие-то проблемы с суставами? — Ну… — Кроули напрягается, привставая на локтях. — Вроде нет. А че такое? — Видите ли, дело может быть несколько серьезнее, чем одно только колено. Судя по той крови, что вы сдавали, у вас сильно завышен титр С-реактивного белка, высокий уровень СОЭ и не очень хорошие анализы печеночных ферментов. Это все неспецифичные маркеры, и, не имея на руках ничего больше, я не могу конкретизировать, с чем именно связаны такие результаты, но, учитывая вашу проблему с коленным суставом… мистер Кроули, имеет смысл досдать кровь на ревматоидный фактор и АЦЦП. Возможно, мы имеем дело с ранней стадией ревматоидного артрита. — Чё? — он садится на кушетке, пугаясь последней фразы, натягивая джинсы и ненавидя зазнайку-врача. — А можно по-нормальному объяснить? — Эм… да, конечно, — доктор натянуто улыбается, вспоминая про заявленный в визитке клиники пункт «клиентоориентированность». — Проще говоря, внутри вас сейчас протекает какой-то воспалительный процесс, и мы не знаем, с чем он связан. Повышение СРБ и СОЭ происходит и при стандартном ОРЗ, и даже просто при стрессе, но я не вижу, чтобы вы были больны, операций в последнее время также не переносили, а по поводу стресса… в общем, не вдаваясь в подробности — этот вариант можно исключить. Так что, судя по внешнему состоянию, воспаление такого масштаба вызвано другими причинами. Тем более, затронута печень, что при вашем исключительно здоровом рационе вызывает еще большие подозрения в том, что имеет место аутоиммунное состояние. Учитывая симптомы, с которыми вы обратились, а именно — постоянная ноющая боль в суставе и эпизодическое покраснение зоны колена — можно предположить ревматоидный артрит. Не переживайте, с этим можно жить… — Так-так-так-так, стоп, — Кроули нахмуренно смотрит на врача. — Вы ж сказали, растяжение. Причем тут артрит? — Это могут быть две различные проблемы, связанные одна с другой. Или даже причина — то есть дебютировавший артрит, и симптом — то есть растяжение связки. — Ага. Понятно. «Нихрена не понятно» — А почему это тупо не может быть стресс? Врач смотрит на него выразительно: что-то вроде «боже, какой болван». — …да и по поводу ОРЗ — я приболел вроде как, ну, зима все-таки, горло там… — Очень высокий уровень воспалительных маркеров, — доктор беспомощно пожимает плечами, будто говоря «мне жаль», но в глазах у него не видно и капли сожаления. — Извините, но если это было бы вызвано уровнем стресса, то вы наверняка были бы уже мертвы — или, по крайней мере, находились бы в состоянии крайнего истощения. По моему опыту: скорее всего, это артрит. Извините, — добавляет он еще раз. — Ну… ладно… ладно, и хрен с ним, — Кроули ловит удивленный взгляд врача и, сжав зубы, поясняет: — Ну, он же постепенно развивается, да? Дождавшись медленно кивка, Энтони продолжает: — Тогда мне все равно. Потом разберемся. Давайте переключимся на колено. Что можно сделать сейчас, чтобы оно заработало как надо? Врач смотрит на него с недоумением, и Кроули медленно, как полоумному, поясняет: — Я танцовщик. Мне нужно дотанцевать сезон. — Но вы не можете… — возмущение на молодом лице проявляется так сильно, что от постоянно царящего там самодовольства не остается и следа. — Нет, это совершенно исключено. Совершенно! Вы не сможете продолжать карьеру, если артрит подтвердится, Энтони — я сожалею, но это так, ваша профессия и больные суставы несовместимы, инвалидизация в этом случае стопроцентна. И вы, конечно, не можете танцевать сейчас, потому что связка растянута. Ей необходим отдых и время на восстановление, иначе ваше коле… — Да не могу я отдыхать! — Кроули зло шипит, подскакивая и даже не ощущая боли в колене от досады. — Ч-ч-черт, ну праздники скоро, это самое время премьер, какой отдых? — Но вы долж… — А обезбол? Врач смотрит на него пару секунд, слегка наклонив голову вбок, и Кроули облегченно вздыхает где-то глубоко внутри: он не ошибся. Этот врач ему подходит. Кроули хорошо знает этот взгляд — изучающий, оценивающий взгляд человека, клявшегося Гиппократу со скрещенными пальцами. Кроули несколько раз добывал таблетки для аптечных наркоманов и успел приметить то общее, что было у всех согласных на подобное противозаконие врачей. — Нет. Я не могу, мистер Кроули. — Но у меня же так болит нога. Я так мучаюсь, вы бы знали, — начинает канючить он, слегка наклоняя голову, скопировав доктора. — У меня ведь низкий болевой порог, и это колено, эта постоянная боль, мне так мешает жить… Вы точно не могли бы мне помочь? Я был бы вам так признателен… так признателен, — выделяет Кроули последние слова. — Ох! — мужчина мелко кивает головой: он понял. — Знаете, вы не уточняли про болевой порог. Это в корне меняет дело. Качество вашей жизни не должно страдать. Выходит, я мог бы выписать вам обезболивающее — на вашу жалобу таблетки в день будет с лихвой. Он быстро выписывает рецепт — видимо, боится, что начальство вездесуще — и прикрепляет его к направлению на дополнительные анализы, протягивая пациенту и незаметно меняя файл на банкноты через быстрое рукопожатие. «Такой молодой, а уже профессионал, блять» — отмечает про себя Энтони со злостью. Кроули недолюбливал врачей, сплавляющих зависимым «аптеку». — Не больше таблетки за раз. Всего хорошего! — доктор лучезарно улыбается. — И не забудьте про анализы, это очень важно!

***

В крови у него не обнаруживается никаких специфических признаков ревматоидного артрита — выходит, нет у него никакого артрита, и Кроули ухмыляется, вспоминая самоуверенность врача («придурку поднабраться бы опыта»). Организм пока что не начал жрать сам себя — по крайней мере, буквально — и это приятно. Но повторные анализы стабильно показывают сильный воспалительный процесс. В этом приятного уже гораздо меньше — значит, это все-таки не лаборантская ошибка, а бунт его тела против излишне напряженной работы. Энтони ни на секунду не задумывается удовлетворить этот бунт по-мирному: ему уже почти тридцать, и он просто не имеет времени на отдых. Запивая третью таблетку водой и возвращаясь к станку, Кроули не может сдержать глупого смешка. «Извините, но если это было бы вызвано уровнем стресса, то вы наверняка были бы уже мертвы» — гудит у него в голове, пока он разминается.

***

«Этот абонент просит Вас перезвонить ему» Фелл по старой привычке цепляет карандаш за ухо и тянется к телефону. Сейчас среда, еще нет десяти утра, и это сообщение от Кроули похоже на град посреди лета. Спустя пару мгновений Эзра понимает, что, вероятно, его друг написал по ошибке, но все-таки решает проверить. — Здравствуй, мой дорогой. Ты что-то хотел? Мне пришло СМС… — Да, — Кроули делает паузу; что-то в трубке шуршит. — Ой, прости, ты упал. Я тут греюсь. Я думал, вдруг ты занят или спишь, решил не звонить. — М, — он понимающе кивает головой, забыв, что Энтони не может этого увидеть. — Ну… не сплю. И относительно не занят. — Пишешь? — Да. Он понимающе кивает головой, забыв, что Эзра не может этого увидеть. — Слушай, а… сможешь ненадолго отвлечься? — Смогу, — он замирает, настороженно прищуривая глаза. — А что такое? — Да ниче, я просто… у меня репетиция скоро, а я забыл дома сумку, и там очень нужная вещь. А я сгонять уже не успеваю, мне еще погреться надо, и это… — он вздохнул, пытаясь затормозить свое смущение. — Может, сможешь ее привезти? С меня… ну, я не знаю, что-нибудь хорошее. — Конечно, — Эзра улыбается непонятно чему. — Через минут пятнадцать буду у тебя, и потом в театр. — Угу, супер. Спасибо. С той стороны трубки раздается облегченный вздох. Эзра не знает — даже не задумывается, почему Кроули позвонил именно ему — но на самом деле Эзра был его первым и единственным вариантом. Всех остальных людей Кроули не потерпел бы в собственном доме. — Ключи у консьержа. Набери тогда, как зайдешь, и я тебе скажу, где искать.

***

«Маленькая такая, красная сумка, лежит на комоде в спальне» — Эзра Фелл считал самой никудышной инструкцией в своей жизни, потому что, во-первых, сумка была малиновая, во-вторых, это была не сумка, а скорее небольшой рюкзак, и, в третьих, валяться в адски спутанной куче из спортивных маек, бижутерии и канцелярских кнопок в комоде явно не равно было лежать на комоде. Впрочем, Фелла заботило не это: судя по состоянию квартиры, Энтони все еще переживал не лучшие времена. Если принимать выражение «что в доме, то и в голове» за истину, то в голове Кроули определенно царил бардак. В прошлый раз Эзра запомнил, что здесь было слишком чисто, даже стерильно — и с тех пор жилец, видимо, очень усердно исправлял этот недостаток. Кровать, отодвинутая в самый темный угол спальни, полностью скрыта была под грудой скомканных пледов и многочисленных подушек, формирующих своеобразное гнездо. На полу спальни то тут, то там валялись кучи одежды — видимо, Кроули снимал ее с себя и бросал тут же, не удосуживаясь донести до стиральной корзины или повесить в шкаф. У стены красноречиво стояли два свежих букета, под стол не менее красноречиво задвинут был еще один, с уже опадающими розами – по всей видимости, хозяин квартиры никак не мог донести его до мусорного ведра. На прикроватной тумбочке громоздились кружки с уже высохшими чайными пакетиками внутри. Кухня заставлена была пустыми бутылками двух типов: из-под воды и из-под диетической газировки. Посудомоечная машина приоткрыта, но не разобрана, а в раковине лежит неубранная горстка морковных очистков и две грустные косточки авокадо. Единственным чистым звеном здесь был холодильник: внутри него было очень много свободного места. Открывая дверцу, Эзра корил себя за невоспитанность, но, стоило ему увидеть удивительный набор: двенадцать жестянок с колой без сахара, наполовину раздетая пекинская капуста, погибающий лимон, восемь куриных яиц — всё! — и стыд был забыт, сменившись удивлением и нежданной злостью. Исследуя дальше — переходя к морозилке — Фелл не обнаружил там ничего, кроме, должно быть, в общей сложности сотни литров льда, разделенного по маленьким формочкам. «Может быть, для колы…» — все, до чего в растерянности смог додуматься он.

***

— О! — он спешит к мужчине с другого конца зала, широко улыбаясь. — Чёрт, спасибо! Я твой должник. Фелл сдержанно улыбается в ответ, протягивает рюкзак — и не может перестать смотреть на его лицо. После поездки в Тадфилд они не виделись около недели — Кроули отменил встречу в четверг, извинившись и сказав, что ему нужно «сгонять по делам» и что он очень занят в другие дни — но созванивались по вечерам, потому что Эзра теперь боялся оставлять его одного и всякий раз находил повод, чтобы позвонить и узнать его самочувствие. Голос Кроули и его слова таили в себе достаточно жизнелюбия, чтобы Фелл чувствовал себя чуть менее тревожно; этого хватало, чтобы спать хотя бы большую часть ночи. Но так было ровно до той минуты, когда Эзра увидел это обескровленное, исхудавшее лицо. До этого ему казалось, что скульптурно-четкие грани его лица просто не могут быть еще острее — но вот, пожалуйста, доказательство обратного стояло прямо перед ним. За несчастную неделю и так худой Энтони Кроули похудел. Скулы теперь стали еще острее за счет впавших щек, нос — тоньше, а глаза, напротив, будто бы стали больше и выделялись на фоне бледной кожи чернотой зрачков. Контуры его тела, явно просвечивающие сквозь светло-серый обтягивающие бриджи и тонкий невесомый рашгард того же цвета, стали еще изящнее. Еще точенее. Еще небеснее. Он выглядел хрупким и прозрачным, словно кости его сделаны были из прожилок стрекозиных крыльев, а натянутая на них плоть — из тусклого сияния звезд. — Что у тебя там? — шепчет Эзра, хотя в этом нет нужды: в зале они одни. — Таблетки, — честно признается танцовщик. — Ты заболел? — Слегка, — честности в нем никогда не бывало излишне. — Обычное дело. Он закидывает в рот двойную дозу обезболивающего — единичная уже не помогает — и спешно запивает водой, а после отходит от Эзры на пару шагов и продолжает разогреваться в бабочке, раскинув колени и полностью ложась телом на пол. — Я думал, у вас репетиция, — Фелл старается не слишком смотреть на его гибкую спину. — Где все? — Не знаю про всех. У меня репетиция. Больше никого не должно быть, — он елозит, перенося вес тела на руки и раскрывая бедра в сторону. — Адлеру опять вздумалось переделать мою вариацию. — Чего он так? Кроули ложится на пол, зафиксировав ноги в шпагате. Лицо его скрыто волосами и вытянутыми вперед руками; он смотрит в пол. Эзра чувствует себя невидимым. Сгорая от стыда и, одновременно, ненависти к себе, он не может удержаться от того, чтобы не изучать, запоминая жадно каждый сантиметр распластанного по полу тела. — Ну… Адлер это Адлер. Он легко смеется своим хриплым смехом. Фелл понимает вдруг, что эта поза дается ему без особого напряга — настолько гибкий, что может лежать так, почти расслабившись — и в горле пересыхает. — Чем ближе премьера, тем больше он мной недоволен, — Кроули хмыкает и, не сдержавшись, добавляет полушепотом: — За-е-бал. — Все будет хорошо. Уверен, ты прекрасно справишься. — Угу… — Энтони делает движение головой, которое должно обозначать кивок. — Он тоже так говорит иногда, в моменты просветления. Я вообще у него номер один на эту зиму, две премьеры и все такое… Да он так-то нормальный, просто трудоголик, и… ну, заебал. Сквозь ткань рашгарда видны позвонки — так, как если бы он был совсем без рашгарда — а тонкие бриджи неспособны сгладить мышечный рельеф его бедер. Теплые гольфы скатаны вниз по ноге — Кроули их ненавидит, но вынужден признать, что разогреваться в них лучше, чем без них — и обнажают мощные икры. Феллу кажется, что на ощупь они тверже камня. — Ты похудел, — оброняет Эзра, тут же чувствуя, как гулко и неспокойно звучат его слова в пустом зале. — Хм..? — он поворачивает голову, глядя на мужчину снизу вверх. — Ой, да брось, — на лице расцветает несмелая улыбка, — серьезно? Ты мне льстишь. Фелл хочет сказать ему, что это не лесть, не комплимент — не тогда, когда он выглядит таким изможденным и прозрачным, таким звонким, словно разбивающийся хрусталь — но Кроули смотрит с надеждой, и, хоть есть в этом много чего-то очень нездорового, Эзра малодушно не может расстроить его. — Я никогда не говорю тебе лести, мой дорогой. Только правду. — Ну, — прячет он лицо, утыкаясь обратно в пол. — Если это правда, то хорошо. Я так раскабанел за этот год, просто жуть… Эзре хочется смеяться и плакать. Эзре надо бы закричать, что он прекрасен — надо бы, потому что иначе это вырвется из него каким-нибудь другим криком, или какой-нибудь чернильной кляксой — но он молчит, запоминая, как именно торчат его коленки и где именно на каждой из них есть шрам. Да и как он мог бы это сказать? «Перестань, Кроули. Я никогда не видел никого более…» более какого? Стройного? Красивого? Сексуального? Но они — их отношения — с самого начала ведь не были такими, чтобы он волен был говорить подобное вслух. Он, вроде как, заверил, что не хочет хотеть его тело. Он, вроде как, считал, что достойно хотеть хотеть его душу. «Я знаю, что у тебя проколот пупок — знаешь, мой дорогой, по-моему, именно это твое качество делает тебя таким замечательным другом.» «Этот твой шпагат… никогда не видел человека с настолько растянутым — ой, то есть развитым! — благом» «Трико замечательно на тебе сидит: очень подчеркивает, как остро ты чувствуешь несправедливость» — Эзра? — М? Он выплывает из своих мыслей, фокусируясь на настоящем. — Я тебя не слишком отвлекаю? — М..?! — Фелл краснеет, удивленно поднимая брови, но вовремя соображает, что Кроули имеет в виду. — Нет-нет, ну что ты, я рад быть полезным. Тем более, все равно плохо шло. «Тяжело писать без рисунков» — чуть не вырывается у него, но Эзра ловит слова, не дав им соскочить с языка. Кроули точно воспримет на свой счет. — Должно быть, вся эта предпраздничная суета не дает мне сосредоточиться на работе, — он старается улыбнуться как можно более непосредственно, на случай, если Кроули видит его сквозь волну выбившихся из пучка волос. — Ладно… Он встает, потряхивает ногами, скидывая напряжение, и неспешно идет в угол зала. — Ну, Адлер, сука, ну черт его знает, куда пропал… — Кроули вздыхает, проверяя непрочитанные сообщения. — И вот надо было тащить меня сюда вместо массажа, чтобы самому в итоге опоздать. Придурок… Танцовщик, тихо бурча ругательства, достает из сумки два мягких блока и возвращается на прежнее свое место. — Потянешь меня? — Что?! Фелл, все больше напрягаясь, наблюдет за тем, как танцовщик осторожно подкладывает под пятки блоки и после замирает, давая себе время привыкнуть к шпагату в провисе. — Да ладно, чего ты, — он говорит тише, чем прежде, глубоко и размеренно дыша. — Ладно, не надо. Я пошутил. Через минуту его тело начинает подрагивать — Эзра знает это, потому что смотрит на выгнутые иксом голени, напряженные бедра и теперь еще больше изломанную поясницу, не отрываясь — но Энтони не поднимается ни на сантиметр. Только начинает дышать еще глубже. — Расскажи что-нибудь, — просит он. — Помогает отвлечься. Эзра выхватывает одну из мельтешащих в голове мысле — она оказывается связана с собакой Адама — и, считая ее подходящей, рассказывает, на ходу превращая в историю. Кроули тихо, лающе посмеивается на выдохе — и, видимо, это действительно отвлекает его, потому что несколько минут спустя он уже касается пола. Его гибкое тело прекрасно. Его тонкость, пылающая в рыжем огне, его оливкового цвета вены и даже его звенящая худоба — его костистый позвоночник и острые коленки — все это прекрасно, и, рассказывая глупости, Эзра Фелл не может перестать смотреть, пусть даже этой ночью стыд и ненависть к себе окончательно сожрут его неспокойный сон.

***

В четверг Кроули не приходит к назначенному времени. Эзра ждет, выстукивая «Песнь Солвейг» по бедру — выходит нервно, хотя, казалось бы, это попросту невозможно. Он заваривает чай, думая, что нечего так переживать. Сейчас обязательно надо делать Кроули небольшую скидку: Кроули готовился к премьерам, Кроули уставал, Кроули, в конце концов, среди прочих дурных привычек имел и привычку приходить на пятнадцать-двадцать минут позже обговорённого, так что… Но не через пятнадцать, не через двадцать минут Кроули не появляется, и Эзра, сжав зубы, заставляет себя взять в руки телефон и набрать его номер. Гудки идут, но, ожидаемо, Кроули не берет трубку. Эзра ждет еще немного — а потом еще немного, и еще… Эзра никогда не был паникером, но вкус перезаваренного остывшего чая доканывает его расшатавшиеся за последние месяцы нервы. Подхватив пальто, он выходит на улицу, надеясь, что пробки уже разошлись.

***

Фелл стучит в дверь скорее для приличия — Энтони не ответил ни на один из, должно быть, десятка звонков, так что мужчина не слишком намерен терять время. Он открывает выпрошенным у консьержа ключом — Эзре повезло, и сегодня на первом этаже работал тот же человек, что давал ему ключи несколькими днями раннее. В квартире царит полумрак: включенный в гостиной второй свет рассеивается, кое-как доходя до прихожей, и мужчина осторожно ступает внутрь. — Кроули? — зовет он, проходя через гостиную на кухню. — Мой дорогой? На столе поверх скомканной футболки лежит телефон. Не дав себе времени на размышления (потому что после них он наверняка бы решил, что такое нарушение личных границ совершенно неприемлемо — даже в исключительных ситуациях), он нажимает на кнопку включения — и первым делом видит все свои пропущенные звонки, а вторым — сообщение от неизвестного абонента, начинающееся с «Энтони, вы меня не знаете, но я большой ваш поклон…» Эзра перебарывает себя и не дочитывает сообщение — он не готов прочесть ни что-то мерзкое, ни что-то прекрасное. «Выходит, звонки шли, но Энтони их не слышал». Эзра озирается, прикидывая, что во всей квартире необследованной осталась только спальня. Дверь в нее приоткрыта, и он заходит, ловя себя на том, что тревога бьет в нос, и дыхание становится тяжелым, будто легкие вновь дали сбой. Будто — если только он увидит в спальне что-то такое, что заставит его учащенно вдыхать эту колкую сухую пыль тревоги! — его легкие не помогут ему больше жить, иссохнув и отмерев. Но в спальне пусто. Все та же одежда на полу, гнездо на кровати, заставленная кружками прикроватная тумбочка — места на ней совсем не осталось, и пара кружек уже ютилось на полу — но Кроули нет. Эзра облегченно вздыхает. Вернее, он хочет облегченно вздохнуть, но замирает на вдохе, будто делает компьютерную томографию грудной клетки. Он нашел Кроули. Он нашел Кроули, сделав всего пол оборота от кровати — теперь он знает, что Кроули лежит в ванной. Дверь открыта настежь, но свет еле-еле пробивается туда из гостиной, и Эзра различает сначала его длинные блестящие волосы, а потом — и его самого, слишком бронзового и слишком тонкого во всей этой игре теней. Эзра старается не паниковать. Эзра никогда не видел самоубийств и не знает, может ли самоубийство выглядеть таким умиротворенным. «Вдохнуть и не дышать» — слышится в голове противный машинный голос, преследовавший его с самого детства, и, сделав большой вдох, Фелл идет к нему. Руки у Кроули холодные, как у трупа, но крови совсем нигде нет, а грудная клетка мерно вздымается, и в ритм этому дыханию он неспешно сопит. Кроули спит, привалившись к стенке — мокрые волосы разметаны по бортику ванны, ресницы подрагивают, одна рука свесилась наружу. Фелл становится зол настолько, что готов самолично притопить его в ванной как глупого непутевого щенка — в качестве наказания — но в следующий миг злость замещается в нем чем-то другим: чем-то гораздо более спокойным, более далеким от записанных на подкорку отцовских методов воспитания. — Эй? Он присаживается рядом с ванной, осторожно трогая Энтони за плечо, но тот отвечает только легким мычанием. — Дорогой, проснись, — Фелл тормошит его сильнее, поражаясь, как можно так спокойно спать в настолько холодной воде. — Черт, да проснись ты! Только когда Эзра ощутимо хватает костлявое плечо, Кроули резко выходит из сна. Резко — резко открывает глаза, резко скидывает с себя его тяжелую руку, подбирая ближе ноги, чтобы быть готовым бить или бежать — но, сфокусировав взгляд на мягком белом лице Фелла, разом расслабляется, шумно выдыхая. — Эзра?.. — шепчет он скрипуче, и морщится от звука собственного голоса. — Что ты… — Ты заснул. Давай вылезай скорее, а то заболеешь. Кроули щурится спросонья. Садится ровно, отлипая от стенки — и тут же жалеет об этом, потому что мир начинает ходить ходуном, и Энтони кажется, что его сейчас стошнит. Голова у него ужасно болит, где-то в районе колена пульсирует что-то напряженное и вздутое, а стопы неприятно сводит от холода. Фелл, склонившийся рядом и обеспокоенно рассматривающий его, кажется каким-то неправильным, будто его нахождение здесь не предполагается никакими людскими законами и природными порядками. Он говорит что-то, все такой же обеспокоенный, но Кроули слышит только набор звуков, не различая их смысл, и думает, что, может быть, это все просто причудливый сон. — … мой дорогой, ты меня вообще слышишь? — Эзра заглядывает ему в глаза, нахмурившись. — Да ты что… ты что, что-то принял? — Че? Да не-е-е, — тянет он, попытавшись помотать головой и тут же об этом пожалев. — А, черт… блять… — он смотит на мужчину и чувствует, как шестеренки внутри начинают нехотя переваливаться, царапая гранями череп изнутри. — Бля-я-ять, сколько времени? — Уже много. Ты опаздывал, не отвечал на звонки, я тебя не дождался и приехал сюда. — Эзра старается не слишком давить на него медленно бурлящей злостью: надо еще совсем чуть-чуть времени, и она окончательно умрет. — Вылезай. Вода уже совсем холодная. Кроули вздыхает еще раз, и, прошептав что-то неразборчивое, но очень похожее на «прости», опирается на бортики, ловя равновесие и медленно вытягивая себя из воды. До этого момента Эзра полагает, что слишком обеспокоен, чтобы волноваться еще и из-за его наготы, но стоит слабому свету заблестеть на мокрой коже худых мышцатых бедер — и Фелл чувствует, что начинает краснесть. Он спешно отворачивается, ища, чем занять глаза. Кроули встает на кафельный пол — за более чем полгода он как-то не удосужился купить коврик — все еще сонный и болящий как-то сразу и везде. Вода стекает с него неприятными холодными змейками, и, разминая окоченевшие ступни, он пытается согнать лишнюю влагу с волос руками, но они слабы и непослушны, будто во время болезни. — Спасибо, — шепчет он, когда Фелл накидывает ему на плечи большое мягкое полотенце. Когда Фелл, очень молча и очень хмуро, ведет его в спальню, усаживая на пледы, обкладывая пледами и укутывая пледами, Кроули все еще чувствует себя слабым, больным и болящим, но ему на удивление хорошо. Когда Фелл начинает промакивать его волосы полотенцем, мягко ероша у самых корней и прочесывая спутанные пряди, Кроули думает, что умер и по ошибке попал на небо.

***

— Сделать тебе чай? Очень хотелось уснуть, но бедра Эзры Фелла оказались слишком мягкими, а пальцы — слишком нежными, чтобы позволить Кроули забыться: даже в его жалком, полуживом состоянии он до боли ясно понимал, что все эти касания взялись из ненадежного, из мимолетного, из случайного, и что они не смогут повториться вновь. Он пытался запомнить каждое в попытке придать их эфемерности хоть немного плоти: в конце концов, то, что сохранено в памяти, можно ведь представить почти реальным. — Ну, ответь… — пальцы застывают в еще влажных волосах. — Я же вижу, что ты не спишь, мой дорогой. — М-м-м, — мычит Кроули недовольно. — Не надо. Посиди еще немножко. Эзра смотрит на него с печалью. Эзра надеялся, что они смогут поговорить за чашечкой чая — надеялся, что, может быть, его друг хотя бы немного прислушается к просьбе поберечь себя. Но вместо этого Энтони лежит на его коленях, уткнувшись щекой в бедро — тихий, непривычно незаметный, и дыхание у него ровное, хоть и неглубокое, и весь он по-сонному совершенно расслаблен, но будто бы и обманчиво расслаблен. Будто бы есть во всей его расслабленности что-то тяжелое и гнетущее, как в застывшей перед грозой природе. Его волосы — сухие прядки смешаны с мокрыми — разметались по светлым брюкам, и в темноте спальни выглядят как темно-красное пятно еще влажной крови, струящееся тысячей ручейков. Кроули, онемевший и неподвижный, выглядит зарезанным в спину. Фелл вздыхает. Ему мучительно начинать этот разговор, но еще хуже — не начинать его. — Тебе нужно отдохнуть, — тихо говорит он, зарываясь в самый центр кровавого пятна, чтобы разрушить эту иллюзию. — Ты слишком много работаешь. — Ну… я отдыхаю сейчас, если тебе интересно знать. Настороженность в хриплом шепоте чувствуется как первые признаки зарождающейся грозы. Эзра задумчиво гладит тонкую шею, ощущая подушечками пальцев твердость позвонков. — Ты понимаешь, о чем я. — Я в порядке. — Кроули… Прежде, чем он успевает закончить, Энтони встает, как-то весь разом отталкиваясь секунду назад полностью расслабленным телом. Полотенце соскальзывает с его плеч – он успевает подхватить ткань на уровне бедер – и перед собой Эзра видит часто вздымающиеся ребра и четкие тяжи мышц пресса. — Ну и вот зачем ты опять это начинаешь?! «Почему мне нельзя просто полежать так еще немного?» Он почти кричит, пытаясь сделать свой голос холодным и уверенным, но Фелл явно чувствует в нем панику и уязвимость. Эзра уже даже не сомневается, но четко констатирует: он действительно ужасно похудел. — Потому что я волнуюсь. Ты мой друг, и ты устал… Ключицы его нового, скинувшего последний жир тела, выглядят уязвимо. Квадратные плечи с аккуратным мышечным рельефом выглядят уязвимо. Узоры татуировок, выцветшие и размывшиеся, покрывают всю его грудь и уходят на бока. Там есть едва отличимые друг от друга сплетенные терновые ветви и вьющиеся лианы с чем-то, отдаленно напоминающим цветы. Их серость покрывают тело так плотно, что за ней почти не видно кожи. Глупая, наивная попытка скрыться за неснимаемой кольчугой — она совершенно не помогает, потому что через нее Эзра Фелл все еще отчетливо видит всю его хрупкость. — Это моя работа — ус-с-ставать! Тонкая талия выглядит уязвимо. Торчащие косточки таза выглядят уязвимо. Вдоль нижних правых ребер тянется еще одна татуировка — что-то старое, что-то явно задумывающееся, как след от когтей, но сделанное крайне неумело: контуры смазались, черный выцвел до синевы. Ошибка молодости, одновременно и требовавшая, и молившая: «Обрати на меня внимание, ты, гад!». Уязвимая ошибка. — Ты устаешь настолько, что заснул в ванной. Ты запросто мог утонуть, Кроули… Пупок с аккуратной серьгой выглядит уязвимо. Гладкая кожа живота выглядит уязвимо. Худое бедро, усыпанное веснушками, выглядит уязвимо, несмотря даже на мышечную силу. На нем тоже есть татуировка, маленькая и блеклая, так что в этом полумраке Эзра может только предположить, что она изображает цветочек. К татуировке тянется длинный узкий шрам — он, по всей видимости, изображает стебелек. — Не неси херню. Он красив: Фелл знает это давно, Фелл видит это сейчас, но — странное дело! — его голое тело возбуждает сострадание вместо страсти и жалость вместо похоти. Его хрупкость нездорова, она звеняще болит, и смотреть на нее тоже больно, потому что Эзра хочет помочь, но не знает как. — Оденься, прошу тебя. Он не может больше видеть его уязвимость: ему режет глаза, так, как если бы Кроули сейчас сделан был не из боли и страдания, а из чистого звездного света. — А? Подумав, что расслышал неверно, он поначалу склоняет голову в вопросе, но Эзра ничего не говорит — только смотрит снизу вверх, слишком неподвижный, и в его прозрачных глазах Энтони видит то же молчание. Энтони кажется, что этим молчанием Фелл пытается скрыть свое отвращение. — Ой, да ладно… нашелся тут… нашелся, с-с-святоша! — шипит он зло. — Хочешь сказать, я тебя с-с-мущаю? Все-таки с-слишком вульгарный для тебя, да, Эзра?! Он боится, и от того становится похож на загнанную в угол кошку: то же шипение и та же отчаянная наглость. По его телу можно прочесть всю его жизнь — в этом плане оно похоже на личный дневник — и на Кроули накатывает волна страха, когда он думает о том, что милый Эзра Фелл, сидящий прямо перед ним, больше всего на свете любит читать гребанные книжки. — Ну как, по-твоему, теперь я еще похож на ангела, или уже совсем не то? — он ведет руками вдоль торса, пробегаясь от одной татуировки к другой, и останавливаясь у шрама на бедре. — Че, все? Кончилось у тебя, да? А, может, ты пишешь про шлюху, Эзра Фелл – подумай-ка?! Может быть, тебе все это время только мерещилось, а?! Кроули смотрит на него безумно. Кроули ждет: ему хочется, чтобы Фелл был зол, чтобы он кричал, чтобы он бил — чтобы он делал то, что сделало бы его таким же плохим. Таким же испорченным. Но Фелл молчит — то ли шок, то ли ожидание сделали его бездвижным — и эта непонятная тишина хуже всего. — Зря ты приехал, — шепчет Энтони, глубоко вздыхая: нервное напряжение забрало последние силы. — Не надо было. Только разочаровался. — Разве? Глупости, я совсем не разочарован. Мне не казалось — я точно знаю, о ком я пишу, мой дорогой, — он спокоен в противовес истерике Кроули, но в голосе сквозит печаль. — Тут прохладно. Судя по всему, ты очень упорно пытаешься заболеть, но я тебе не дам. Эзра встает с кровати, протягивая опешившему Кроули плед. Взгляд его, все такой же молчаливый, прикован к лицу напротив: он улавливает мельчайшие изменения в этом лице. Видит, как раскручивается вихрь злости в янтарных глазах, как ширится непонимание и растет смущение. Видит, как нервно Энтони кусает губы, добавляя к уже имеющимся ранкам пару новых. Видит, как мелко подрагивают его ресницы, когда он забывает моргать. — Ну, давай, бери, что же ты, — он разворачивает плед, накидывая его на голые плечи. — Ты сам не свой, Кроули. В тебе говорит усталость. Я понимаю. Энтони сжимает края мягкой ткани, кутаясь в нее, как в плащ. Переминается с ноги на ногу: собственная нагота никогда не смущала его — тело всегда было просто телом — но сейчас, успокаиваясь, он чувствует стыд за свою выходку. Обнажаться перед Эзрой Феллом не шло ни в какие сравнения с переодеваниями в кордебалетской гримерке или водными процедурами в общем интернатском душе, и уж точно никак не могло быть равно обнажению перед теми, с кем у Кроули после этого обнажения случался секс. — Я могу что-нибудь сделать для тебя? Энтони пожимает плечами — разве после этого Феллу все еще захочется ему помогать? — но задумывается. Наверное, он мог бы еще немного побыть, и обязательно где-нибудь рядом. Это было все, чего хотел бы Кроули — чтобы он был где-нибудь неподалеку, излучая покой. — Останься. Ну… — он не надеется, что это сработает, но все-таки тихо говорит: — просто… так, еще немножко. Пока я не усну. — Конечно. Эзра понимает его сразу. Эзра, кажется, знает, чего он хочет, едва ли не лучше его самого: когда Энтони пытается уснуть, Эзра гладит его по спине, играет с кончиками волос, легко касаясь шеи, и уже в полудреме Кроули понимает вдруг, что из его рта льется и льется на простыни черное болото. «понимаешь, я боюсь, что я не успею, мне уже тридцатник… это потому что я поздно пришел — ну, мне было сложно прийти раньше, я не виноват вообще-то, хотя хрен его знает, кто там в чем виноват, да же?.. я сижу на обезболе, потому что у меня отваливается нога… не-не, ну все норм, если что, врач в курсе… ну, типа в курсе... я хочу быть красивым на премьере — ну, знаешь, люди ведь любят красивых… и жирею блять даже от воды, по-моему, это что ли и есть старение, ну его нахуй… постоянно голова трещит, эти диеты меня с ума сводят…» Но Фелл продолжает чертить узоры на его спине, так, будто ничего не происходит — будто не слышит исповедь, будто белые руки не пачкаются о болотистую жижу — и Кроули смутно догадывается, что слова эти на самом деле звучат только в его голове. В какой-то момент, размытый во времени, он больше не слышит собственного голоса: Кроули засыпает.