Чёртик из табакерки

После спектаклей Фелл всегда дарит ему молочно-белые розы. Очень красивые, очень нежные, очень подходящие случаю и очень сливающиеся с его пальто. Кроули любит эти цветы больше остальных подарков, хотя розы и не в его духе: он считает розы банальщиной. Но начиная практически с самого их знакомства Энтони четко разделял розы обычные и розы особенные — к последним относились все те, которых касались мягкие руки Эзры Фелла. Особенные розы — знак того, что Эзра Фелл сегодня потратил вечер, чтобы посмотреть, как танцует его дорогой премьер. Неизменная, искренняя улыбка, с которой он их дарил — знак того, что ему понравились эти танцы. Кроули обожал его банальные особенные розы. В день перед премьерой «Лабиринта» мысль о цветах вообще — и о розах в частности — успокаивала его разбушевавшиеся нервы лучше всех дыхательных практик мира. В день премьеры это уже мало помогало — он стал ужасно неуверен в себе. Это было нормально: он становился ужасно неуверен в себе, своих движениях, своем теле и своей красоте перед каждым выступлением, а если оно было премьерным, то неуверенность множилась стократно. Изгнать ее хотя бы на время можно было только после того, как исполнен был последний акт, и зал взрывался аплодисментами, а гримерная комната заполнялась букетами — так Энтони понимал, что сегодня он все еще нравится людям. Этот день не имел причин становиться исключением. Еще не успело перевалить за полдень, как костюм начал казаться Кроули дурацким (слишком открытый и слишком бронзовый для минотавра), тело тяжелым, а на пробном гриме у него ужасно чесался нос от новой пудры. К вечеру недовольство и тревога впитали все его мысли, разбухнув, как брошенная в воду губка, и, разминая стопы, Энтони пытался хотя бы подумать о кремовых розах, но у него ничего не получилось. Когда прозвенел второй звонок, он выпил три таблетки обезболивающего. Когда прозвенел третий, выпил еще одну — для верности — и продолжил нервно тянуть уже давно размятые стопы.

***

Возможно, именно благодаря четвертой таблетке он сумел сдержать вскрик, когда в конце первого акта что-то в его колене щелкнуло так сильно, что от боли заложило уши — и зритель не заметил, как сегодня вечером в минималистичных декорациях античного лабиринта окончательно сломался премьер Королевского балета Энтони Кроули. Убегая в тень кулисы на время антракта, он как в тумане подумал: «должно быть, это навсегда» — и от этой мысли все его существо оцепенело. Он оставался оцепеневшим, словно впавшая в анабиоз ящерка, и когда наносил на колено фрост-спрей на полу своей гримерки, и когда Адлер ворвался к нему, судорожно размахивая руками, что-то спрашивая и тут же чему-то отвечая. У Адлера были на него планы — планы нарушились — Адлер злился. Очень простая цепь. Кроули мог его понять: у Кроули тоже были на себя планы. Кроули тоже злился, даже сквозь свое оцепенение чувствуя страх, ненависть и ярость. — Я дотанцую, — кидает он отстраненно прямо куда-то в центр гнева Адлера. — …чего? — балетмейстер останавливается посреди своей тирады, недоверчиво глядя на Энтони: ему показалось, что он ослышался. — Я дотанцую, — Энтони поднимает на него пустой взгляд. — И сегодня, и вообще в этом сезоне. Не переживай. — Ты уверен? — он хмурит брови. — Я все видел. По-моему, ты травмировн, Энтони. Надо ставить замену… Адлер вынужден это признать, только потому что в этом заключается горькая истина, отрицать которую невыгодно. Его лучшая лошадь только что переломила ногу, и выпускать ее в таком виде опасно. Лошади с переломанными ногами очень некрасивы, и вызывают жалость — а его «Лабиринт» создан вызывать совсем иные чувства. — Не надо. Энтони глубоко вздыхает: он не может допустить, чтобы его порция букетов — его порция обожания — досталась сегодня кому-то другому, потому что тогда ему самому нечем будет подпитывать в себе жизнь, и мысли о собственной никчемности сожрут его остатки сегодняшней ночью. — Я в порядке. Просто небольшая неприятность. Кроули встает, перенося вес на правую ногу, и, хоть колено болит, таблетки и заморозка действуют великолепно: он может стоять, может прыгать, и может вообще пользоваться ногой почти так, как если бы она была здорова. Он делает пару легких прыжков на пробу, и, на удивление, там, внутри, больше ничего не щелкает. — Видишь? — говорит он уверенно, и заставляет себя хрипло рассмеяться. — Такой пустяк! А ты че, пересрал уже, да? Я дотанцую. Все окей. Его уверенность стоит дорого: она соперничает с оцепенением, потому что где-то внутри Кроули понимает, что это не пустяк — это конец. Что он не успел. Что у него нет больше ни десяти, ни пяти лет, ни даже одного года. Что у него, может быть, нет даже этого сезона, нет этого дня — что он сломается, как только выйдет из гримерки, и больше никогда не сможет починиться обратно. Его уверенность — чистый блеф, и Адлер смотрит на него подозрительно, испытывая эту его уверенность на прочность, как только что Кроули испытывал на прочность свое колено. Кроули знает, что выдержит — в конце концов, Адлер видит своим минотавром его, его и только его, и, хоть это никогда не говорилось вслух, Адлер любит его тело больше остальных тел. Адлер считает особенно прекрасным то, как выглядит его тело сегодня — ему нравятся медные блестки и алые мотивы кносских росписей, которыми украшена его новая, хрустальная худоба. Адлеру кажется, что никто не станцует проклятое чудовище, одновременно приносящее смерть и молящее о смерти, лучше, чем сделает это Энтони Кроули. Адлер готов дать свое согласие — фактически, он уже дал его тогда, когда вместо того, чтобы готовить дублера, побежал за Кроули в гримерку — но в дверь стучат, и выражение лица у Энтони вдруг меняется с уверенного на испуганное. Он легко узнает этот стук. Эзра Фелл точно не поймет такие жертвы. Эзра Фелл точно назовет это величайшей глупостью.

***

— Знаете, что я действительно видел, Адлер? Я видел, как колено вашего артиста выгнулось в другую сторону! И после этого вы мне говорите, что замены не будет?! Адлер стоит рядом, и Энтони чувствует на себе его удивленный взгляд: видимо, слухи об «особом отношении» к танцовщику Эзры Фелла каким-то чудом не долетали до балетмейстера. От его взвинченного состояния и от его взволнованного тона вся уверенность Кроули испаряется, уступая место отчаянью и злости. Не может быть, чтобы Эзра заметил — Кроули уверен, что увидеть его ошибку может только профессионал. — Травма незначительная, мистер Фелл. Энтони может продолжать. Балетмейстер терпелив перед Феллом — все знают, кто этот человек и что его деньги значат для театра. Адлер кивает в сторону танцовщика: — Он сам так сказал, мистер Фелл. — Он сказал? — мужчина кидает на Кроули яростный взгляд. — Господи, ну конечно он так скажет! Он же великий мученик! Да, Кроули? Фелл кипит, уже почти не сдерживая свою злость, хотя здесь, рядом с испуганным, но храбрящимся Энтони, ей явно нет места. — А вы и рады поверить! Стыдно, Адлер! Врача разве у вас нет? Такие вещи решают врачи! — Эй! — Кроули подает голос впервые с тех пор, как мужчина почти буквально ворвался в гримерку. — Да я правда могу! Хорош уже, а! Энтони смотрит на него с раздражением: Фелл опять понимает все слишком хорошо. Он опять прав, прав в каждом своем слове, и это бесит Кроули сильнее, чем пульсирующее колено, колкие блестки на заднице и стягивающая кожу маска грима вместе взятые. — «Хорош» будет, когда так скажет квалифицированный человек! Боже, ну разве можно так собой рисковать ради одного выступления? — Это премьера! — он зло скалится, похожий на отпугивающего собаку кота. — Ты мне сейчас предлагаешь полгода усиленной работы послать нахуй только из-за того, что тебе что-то там привиделось? Может, на башку с балкона чё-то свалилось, я теперь виноват? Говорю тебе, я здоров! — он высоко подпрыгивает в доказательство. — Видишь?! Фрост-спрей лежит рядом с диванчиком, и вокруг него — немного блесток. Они осыпались с тела, когда Кроули убавлял боль, словно она была чем-то вроде уровня громкости у телевизора. Фелл достаточно внимателен, чтобы заметить это, достаточно уверен в своих глазах, чтобы знать, что ему не показалось — он смотрел на одного только Кроули, а потому видел, что Кроули оступился после прыжка, и правая нога у него неестественно подогнулась — но, главное, он достаточно изучил повадки Энтони. Фелл чувствует, что Энтони врет, потому что боится. Он смутно осознает, чего именно, но предполагает, что это – страх потерять сегодняшние овации зала. Энтони Кроули боится не получить от своих поклонников восторженных взглядов, хоть и говорит презрительно, что почти все приходят в театр ради неправильных вещей. Его танец дарит ему ощущение нужности и востребованности, не дает потонуть в собственных страхах — только через танец он чувствует, что может быть любим. Эзра жалеет его — сумасшедшего, дикого, бронзового человека, яростно сверкающего янтарными глазами. Эзра знает, что он измучен, что нога давно его беспокоит, что он пьет болеутоляющие — Эзра выцепил это знание из сонного полубредового бормотания, когда очерчивал пальцами нездорово выпирающие позвонки. — Вижу, мой дорогой. Я все отлично вижу. Он тяжело вздыхает, аккуратно оглаживая Кроули взглядом. Наверное, он тоже поклонник — во всяком случае, он любит Энтони Кроули, и, если это обязательно должны быть связанные вещи, то, выходит, он поклонник. Может быть, он как-то незаметно для самого себя тоже стал приходить в театр не ради самого театра. Фелл точно знает, что ни за что не позволит ему калечить себя дальше. — Мистер Курт, можно вас? — Эзра отвлекается от разглядывания твердых залаченных волос, переводя взгляд на балетмейстера. — На пару слов. Шантаж — моральное преступление, и Феллу тяжело пойти на это. Он ненавидит быть таким мерзким, но иного выхода просто нет: нельзя же, в самом деле, просто запереть Кроули здесь, и не выпускать его до конца спектакля. Светская жизнь никогда не захватывала его особо сильно, но с самых первых своих выходов в свет Эзра находил ее любопытной и забавной. Он играл в нее так, как в детстве играл в автоматах — с той только разницей, что в этот раз у него чертовски хорошо получалось. Ему легко давалось непринужденно флиртовать со всеми, и это выходило настолько очаровательно, что люди влюблялись в Эзру Фелла с первой недолгой беседы. У этого были свои плюсы — люди доверяли ему, любили беседовать с ним, и потому запросто расставались с тайнами. Будто на исповеди со священником — вот только священником он не был. Прямо сейчас он мог надавить на Адлера Курта, мог заставить его поменять солиста, поставить вместо Кроули дублера, потому что и на Адлера Курта в его воображаемой картотеке отведен был небольшой ящичек. Адлер Курт изменял жене — Адлер Курт был неумерен в своих любовных интересах! — и, что еще опаснее для Адлера Курта, он неумерен был и в вопросах финансовых. Эзра Фелл знал, что он брал взятки не только телами, и что пару раз часть годового бюджета утекала в его карман. Эзра Фелл мог заставить его поменять солиста — и, скрывшись от глаз Кроули за дверью, Эзра Фелл аккуратно воспользовался этой своей возможностью.

***

— Я ставлю замену. Адлер мелькает в дверях так быстро, что Кроули не успевает даже различить выражение его лица, и сразу же убегает: от антракта осталось мало времени, а ему теперь необходимо подготовить дубль. Смысл его слов доносится до Энтони только спустя несколько секунд, и он выбегает вслед за Куртом, окидывая стоящего в дверях Фелла диким взглядом. Эзра понимает, что через несколько минут ему предстоит встретиться с отчаянием Кроули напрямую.

***

— Это ты сделал?! Он врывается обратно в гримерную, одним движением приближаясь к Феллу и нависая над ним, и от бешеного дыхания с его ребер сыпятся на бежевые брюки мелкие блестки. — Да, — он не видит смысла отпираться, когда все так очевидно. — А нахрена ты это сделал?! Ты чё блять думаешь, ты самый умный?! Эзра молчит. Вблизи он видит, как тянутся по его щекам две мокрые дорожки, разъевшие плотный тональный крем: Энтони плакал, но от быстрого бега слезы высохли. — Уговори его обратно, Эзра! — он смотрит одновременно жалобно и страшно, и требовательный крик его в момент скатывается до молящего горячечного шепота: — уговори его обратно, ну прошу тебя, ну уговори, я должен быть там, мне нужно выйти на сцену, ты не понимаешь, что это такое, что это значит, если он возьмет сейчас дубль вместо меня… Эзра молчит. Вблизи он чувствует жар его сумасшествия, лихорадочное дыхание и дрожь, пронизывающую нервно скованное тело. — … я должен выступить, это необходимо — чтобы я выступил, мне нужно, как воздух людям, как тебе — книги, я же не смогу быть здесь, это моя роль, понимаешь, моя — я же чертов минотавр, чертов минотавр, Эзра, ангел, честное слово… Эзра молчит. Вблизи его шепот кажется криком. Он красный, как текущая из натертых десен кровь, и напоминает истеричную мольбу. Эзра больше всего на свете сейчас хочет внять этой мольбе и утешить его, но не может этого сделать. Эзра понимает: ему нужно оставаться непреклонным ради самого Кроули. — Ну? Почему ты ничего не делаешь?! — он встряхивает Фелла за плечи, резко переходя с шепота обратно на крик. — Какого черта, Эзра?! Что такое ты ему сказал?! Блять, да без разницы, быстро иди и скажи это обратно! Эзра! Ты не можешь так со мной поступить! — Тебе нужно в больницу, дорогой, — единственное, что может сейчас выговорить мужчина. — Ты начинаешь хромать. Лицо Кроули искажается злобой — четкие брови Минотавра грозно нахмурены, а янтарь его глаз холодно блестит, окруженный густой чернотой теней. Он отталкивает Фелла от себя — ужасного Фелла, мерзкого Фелла, падшего Фелла — и кричит, взбешенный его упрямством, о том, как сильно ненавидит его, и как умрет прямо здесь, если дублю дадут ход. Фелл боится его истерики: медно-рыжий, он похож на мечущийся огонь, готовый в любой момент вырваться из тесноты гримерки и, разгоревшись еще жарче, и вправду потухнуть навсегда. — Ну, прошу тебя, успокойся, — он протягивает руки к пламени. — Давай поедем в больницу. Ты же понимаешь, что так будет правильно. — Не трогай меня! Кроули отскакивает от него, едва не упав. Эффект заморозки несколько спал, и он действительно рефлекторно начал прихрамывать, чтобы не тревожить резкую боль в колене. Если бы не стоявший за его спиной столик, он наверняка встретил бы лицом холодный пол гримерки. — Ненавижу тебя, с-с-сука — вырывается по-змеиному злое шипение, прежде чем Энтони срывается на рыдания. — Как ты мог?! Уйди! Уйди, я не хочу тебя видеть! Уйди! Уйди!.. Его истерика перетекает на пол — сначала он, словно подбитый, медленно сползает по стене, а после ложится ничком, прикрывая голову руками. Он что-то говорит, но Эзра не может различить слов — в судорожных всхлипах все мешается, и речь становится единым нечленораздельным бормотанием. Фелл не уверен, что сейчас правильно: внять его безумию и уйти, или противиться — и остаться рядом с его безумием. Подходя ближе к содрогающемуся телу, он думает, что, может быть, правильного здесь и вовсе нет, но Кроули решает за него, хлестко отбивая руку, когда Эзра пытается дотронуться до разметавшихся по полу волос. «Прости меня, мой дорогой» — шепчет он, прежде чем выйти за дверь, неуверенный, что Энтони вообще слышит сейчас что-то.

***

Эзра ждет недолго. Когда оркестр начинает играть второй акт, и до театрального закулисья доносится приглушенная музыка, в гримерке слышится протяжный стон. Это лишает мужчину терпения: он просто не может больше не видеть Кроули прямо перед собой, пусть даже тот будет бросаться на него с кулаками, или наоборот — отталкивать снова и снова. Но когда Эзра открывает дверь, Энтони не делает ни того, ни другого; он просто лежит. Он не сопротивляется, когда Эзра осторожно садится на пол, не сопротивляется, когда кладет руку на еще влажную от пота спину. Кроули, кажется, и вовсе не понимает ничего из того, что происходит сейчас вокруг него: не чувствует успокаивающих поглаживаний, не слышит печальных вздохов Фелла. Он уже не плачет — только едва слышно скулит куда-то в пол. Они сидят так какое-то время, и для Эзры время это тянется бесконечно долго, но, взглянув на часы, мужчина с удивлением отмечает, что от конца антракта прошло каких-то пятнадцать минут. Фелл все равно отчего-то боится, что танцовщик останется на этом полу навсегда, вростет в него, как корни врастают в почву, и он мотает головой, пытаясь изгнать из себя этот глупый страх. — Кроули? — осмеливается тихо позвать он, останавливая руку между острых лопаток. — Мой дорогой? Энтони медленно поворачивает голову, и мужчина видит его покрасневшее лицо, все расчерченное черными полосами потекшей туши. Взгляд янтарных глаз блуждает по фигуре Фелла, скользит по рукам, по бежевому пиджаку — бежевому, как мягкое спокойствие, как рай и как розы — и фокусируется на прозрачных глазах, как если бы Энтони только сейчас увидел, кто сидит перед ним. Он больше не отталкивает Эзру — он чувствует, что, потерявший танец, музыку и аплодисменты, может теперь цепляться только за этот бежевый образ. Вместо этого Кроули тянется к нему, и Эзра мгновенно прижимает к себе тонкое тело, обхватывая за поясницу одной рукой и зарываясь в волны волос другой. — Ну, что ты? — шепчет он, чувствуя на своей шее теплое сбивчивое дыхание. — Что ты, мой милый, мой хороший, бывают неудачи. Зачем ты так… зачем так убиваешься? Не нужно, правда… Кроули сотрясает новая волна рыданий: он думает, что даже Эзра Фелл не понимает, что на самом деле происходит с ним и что он теряет прямо сейчас. Но лежать в его объятиях все равно в тысячи тысяч раз легче, чем лежать на полу гримерки: обхватывающие его руки придают жесткость размякшему скелету, встают вместо родного позвоночника. — Давай уедем отсюда? Эзра осторожно касается губами виска, ощущая химический вкус лака. Он уверен, что нужно увезти Кроули куда-нибудь подальше. Куда-нибудь туда, где не будет слышно оркестр. — Я… я… — он рефлекторно всхлипывает, еще душимый спазмами истерики. — Д-да, д-давай. Я с-схожу в д-душ. Его осипший голос слаб, а за теплыми лопатками Эзра чувствует судорогу, но он говорит — и это уже больше, чем то, на что надеялся Фелл. Проходит еще десяток минут, прежде чем Энтони набирается сил, чтобы встать и действительно пойти смывать с себя грим, пот, лак и блестки. Он делает это на автомате, как очень уставший человек. Можно было бы сказать, что он чувствует себя выжатым, как лимон, но это будет не совсем верно — гораздо точнее будет сказать, что Энтони не чувствует себя вообще.

***

В больнице его принимают очень быстро — какой-то очередной хороший знакомый Фелла оказывается здесь главным врачом, и ему быстро фиксируют колено, тут же отправляя делать снимки, но Кроули не понимает всего этого, просто всюду следуя за Эзрой. Он потерял счет времени сразу после того, как очутился в машине, и теперь не смог бы точно сказать, прошло ли между двумя этими событиями десять минут или десять дней. Кроули смутно осознает, что значат произносимые врачом слова — они доносятся приглушенными, будто из поломанных динамиков. «Вам повезло, еще немного — и порвали бы связку». Кроули не может толком рассмотреть разложенные на столе снимки его колена, и только кивает болванчиком, часто ко времени, но иногда совершенно невпопад. Вместо него слушает и смотрит Эзра Фелл. Кроули цепляется за его бежевый образ. Он точно знает, что делает сегодня у врача Эзра Фелл: хмурит светлые брови, что-то записывает в блокнот, качает головой и отчего-то горестно вздыхает. Пару раз растирает лицо руками. Один раз — повышает голос, что-то доказывая врачу. В память Кроули врезается его посеревшее от злости лицо и стальное: «Ради забавы? Это что, шутка такая? Ему было больно, Питер» Кроули не нужно слушать и смотреть — он вообще мог не приходить, и все равно знал бы наверняка, что скажет этот Пит в белом халате. Это же проще пареной репы: связка убита, сустав изношен, необходимо оперативное вмешательство, после пациенту предстоит долгая реабилитация, а чрезмерные нагрузки будут строго противопоказаны с сего числа сего месяца и до тех пор, пока черти не засунут пациента в котел. Когда действо подходит к концу, Кроули чувствует, что Пит в белом халате просит подождать в коридоре — Пит должен подготовить все свои докторские бумажки, подбить к ним снимки его уродливого колена, сложить это в папочку и вручить пациенту в руки список рекомендаций. Кроули выходит в коридор, стуча непривычным костылем о кафель пола. Он не обращает на этот звук внимания — только следует за бежевым затылком Эзры Фелла и его шелестящими речами. В них все — о чем-то неважном, чем-то будничном, что могло бы отвлечь Энтони, если бы он хотел отвлечься. Ему действительно нравится слушать, хоть он и не понимает смысла, потому что далеко не все слова пробиваются к его сознанию. Слова просто звучат успокаивающе — как журчание воды или белый шум. Но в какой-то момент слова прекращаются. Эзра замолкает, а после выжидающе смотрит на него несколько долгих секунд и, вздохнув, попадает наконец в сознание Кроули почти на сто процентов: — … ну, ладно, забудем, видимо, не так уж это и важно. Знаешь, тебе ведь необязательно танцевать, мой дорогой. Ты можешь быть педагогом. Ты так хорошо ладишь с детьми! Уверен, из тебя выйдет заме… Дальше слова опять сливаются в единое полотно. Энтони видит, как он говорит, но не слышит этого, и только по тому, что Фелл смыкает губы, решает, что теперь мужчина закончил. — Мне нельзя преподавать, — говорит он отвлеченно, ковыряя резиновой набивкой костыля затирку плиточных швов. — Я же их всех возненавижу. — Но почему? — возражает мужчина, искренне не понимая сути. — Мне кажется, ты слишком критичен к себе, дорогой… И Фелл опять говорит, и Кроули опять не слышит ни единого слова, потому что думает, как же это странно — что Фелл, такой умный, эмпатичный, прекрасный Фелл, не понимает. Разве не очевидно, что ему нужно самому получать обезличенную любовь толпы, а не год за годом смотреть, как она достается всем, кроме него? Глаза у Кроули мокреют, а в горле встает ком. — Да, да, да-да-да, — тараторит он, перебивая Эзру на полуслове. — Слушай, ты прав, прав, как всегда прав, — он поворачивает к мужчине голову, встречаясь с удивленным взглядом. — Я тебе нравлюсь? Фелл моргает, и теперь удивление как-то болезненно серьезно. Энтони кажется, что в морщинках мягкого лица прячется вина. Его молчание тянется секунда за секундой, но вина никуда не уходит: она, напротив, становится более явной, светясь теперь за прозрачной серостью глаз. Кроули не знает, откуда она там взялась, но сейчас ему нельзя об этом думать — ему все равно и на вину Эзры Фелла, и на его нервное молчание, и вообще на все в этом мире. Ему все равно на «нет» — он хотел бы только услышать это «нет», чтобы больше и вовсе не иметь никаких надежд в жизни. Тогда можно было бы со спокойной душой перестать существовать. Когда Эзра тихо, но четко говорит «да», Кроули замирает. Он надеется, что почувствует что-то сравнимое с тем, что хотел чувствовать сегодня вечером, но действие таблеток прошло, и колено под эластичным бинтом пульсирует болью, как ежесекундное напоминание об его потере. В другой день его «да» послало бы Кроули на небо, но сегодня его «да» достаточно только для легкой мимолетной улыбки. Когда он говорит что-то еще — уже не так спокойно, как до этого, уже сбивчиво, тихо, спотыкаясь на каждом слове — Кроули не слышит этого. Кроули цепляется за его бежевый образ — как рай, как спокойствие, как розы, как тихое четкое «да» — но, сколько ни старается, все равно не может заставить себя ожить. Ему нужны букеты. Гребанные букеты — вся гримерка, устланная букетами, сваленными один на другой, так, чтобы цветочный запах въелся в штукатурку стен. Кажется, всего пару часов назад он надеялся, что уже сегодня вечером его будут любить сильнее, чем когда-либо в этом году. — Тогда трахни меня. Он кидает это прямо посреди сбивчивых слов Эзры Фелла, одинаково готовый на любой ответ — или, вернее, одинаково не готовый ни к одному из них. Ему хочется надеяться, что Эзра Фелл мгновенно закипит от такой вульгарности, и, крикнув что-то вроде: «Боже, ну что ты за человек, Кроули!», он все-таки выдаст это пресловутое «нет!» Но Эзра Фелл не кричит — только смотрит ошарашено, и краснеет до кончиков ушей. Он все-таки хочет что-то сказать — во всяком случае, рот у него открывается, хоть и почти сразу закрывается обратно — но тут из кабинета выходит Пит в белом халате, и Эзра тотчас срывается с места, почти подбегая к доктору. Кроули видит, как они о чем-то беседуют, и как Эзре передают тонкую папку. А после того, как дверь за Питом закрывается, видит, как он медлит, прежде чем развернуться и нарочито будничным тоном произнести: — Ну, вот и закончили, мой дорогой. Питер считает, госпитализировать тебя не нужно, пока можно попробовать обойтись только консервативными методами лечения. Он сказал, что связка хоть и в плохом состоянии, но, во всяком случае, не разорвана, и очень даже может быть, что со временем она восстановится сама. Не полностью, но… Он не договаривает: попросту не находит, что можно поставить после этого «но». Делает несколько маленьких шагов к Кроули, но так и не подходит близко. — Поехали. Я отвезу тебя домой.

***

В машине у Фелла пахнет табаком и очень тихо. Кроули считает огни фонарных столбов, отвернувшись к окну, и сбивается всякий раз, когда доходит до пятого десятка. Ему кажется, что даже такие ошибки гулко звенят в этой бездыханной тишине. Эзра первый нарушает ее по-настоящему: — Ты хочешь… — он напряженно смотрит на Энтони через зеркало. — Хочешь, чтобы мы заехали к тебе? Наверное, тебе надо что-то взять, да? Какие-нибудь вещи… Кроули отвлекается от столбов, поворачиваясь к водителю. — В каком смысле — заехали ко мне? Тогда куда мы вообще едем? — Домой, я же сказал, — подрагивающий голос выдает его волнение. — Тебе нужно как можно больше лежать. Нужен покой, и кто-то, кто мог бы тебе его обеспечить, хотя бы на первых порах. У меня есть гостевая комната, и… я не хочу оставлять тебя одного, Кроули. Только не начинай артачиться, пожалуйста. Сегодня я не принимаю возражений. — М, — понимающе мычит Энтони, возвращаясь обратно к счету. — Хорошо. Не буду. Не надо, не заезжай. Он и не думал возражать. Сменные вещи должны были лежать в спортивной сумке, которую Эзра, кажется, забирал из его гримерки. Или не забирал. Это все равно. Ему абсолютно плевать, где и в чем он будет ночевать сегодня.