Чёртик из табакерки

В квартире у Фелла пахнет чистотой и очень тихо. Он мельтешит из комнаты в комнату, туда-сюда, туда-сюда, что-то постоянно приговаривая, ставит чайник, разогревает закуски, готовит гостевую кровать — будто хочет своими суетными шагами разрезать эту тишину на кусочки. Кроули слушает его ходьбу, сидя на диване — слушает, как один быстрый шаг сменяет другой — и думает, что лучше бы он слушал тишину. Чайник свистит — конечно, у Эзры Фелла просто не может быть электрического чайника — и вот это действительно убивает тишину наповал. Но очень ненадолго. Через несколько минут мужчина подходит к нему, и, присев рядом, протягивает кружку. — Что это? — Чай, — Эзра натянуто улыбается одними губами. — Как ты и просил. Ты же сказал чай, да? — Да? — он не помнит, чтобы что-то говорил. — А, ну да. Просил. Точно, чай. Спасибо. Он забирает кружку из рук Фелла и, даже не притронувшись к чаю, сразу ставит ее на пол. Эзра смотрит на его нелепое поведение с удивлением и жалостью, будто он неразумен или сошел с ума, но Кроули все равно: он знает, что сейчас без двадцати двенадцать, а, значит, дубль уже целый час купается в лучах любви и обожания. Он тоже хочет любви и обожания. Кроули не думает и секунды — просто приближается к мужчине одним ловким движением и, положив ладони на лацканы бежевого пиджака, целует Эзру Фелла. Может быть, он и есть неразумный — обезумевший пес, бросающийся на своего хозяина, кусающий кормящую его руку. Кроули все равно. Кроули почти уверен, что его оттолкнут в тот же момент — что это переполнит чашу терпения, и Эзра, наконец, стянет с себя искусственную бежевую нежность, обнажив лязгающий металл скелета. Кроули всё ждет чертово «нет!» — ждёт, что с него стащат ошейник, выпнут обратно на улицу — но «нет!» не наступает. Губы у него теплые и нежные, и, касаясь их своими, Кроули явно чувствует собственную обветренную грубость, сухость кровящих трещинок. Мужчина не отстраняется, но и не отвечает — только замирает, словно статуя, и, оторвавшись от него ненадолго, Кроули обнаруживает себя поразительно близко к бежевому образу. Ближе, чем когда-либо, было мягкое спокойствие, рай, розы, тихое уверенное «да» — настолько близко, что можно было даже различить светлые кончики его ресниц и собственное отражение в черноте расширившихся зрачков. Неожиданно Энтони действительно выпадает мизерный шанс на то, что сегодня можно высосать из Эзры Фелла обожание и любовь — насытится Эзрой Феллом, как десмодовые летучие мыши, обескровливающие лошадей. Кроули привычно использовать для этого людей, и если сегодня этим человеком должен стать Эзра Фелл… Кроули все равно. Кроули видит во взгляде желание, слышит желание в частом шумном дыхании, но тело мужчины неподвижно: он позволяет трогать себя, позволяет целовать, но не делает того же в ответ. «Трахни меня» — просит Энтони перед тем, как вернуться к влажным от его же слюны губам, и Фелл вздрагивает от этого шепота, ломаясь. Его человеческое терпение расходится по швам, обнажая его человеческую похоть, и, что бы это ни значило и к чему бы это ни привело, ему становится до боли необходимо осязать тонкость в своих ладонях и жар на своих губах, следовать языком за едва заметной венкой на шее, путаться в волнах волос и слышать стон всякий раз, когда поцелуи его становятся достаточно напористыми. Обхватывая льнущее к нему тело за талию и прижимая к себе, прямо сейчас он рад быть человеком. — Тише, тише, — шепчет мужчина между поцелуями, когда Кроули перекидывает ногу через его бедро, — нельзя… колено… не сгибай… —путано просит он, задыхаясь. Он осторожно подхватывает колено здоровой ноги и, скидывая с себя Энтони, нависает над ним, опираясь на локоть. Живой жар под ним змеисто извивается, и, обхватив руками за шею, прижимается так сильно, что острые ребра чувствуются даже через слои ткани. Прокладывая дорожку поцелуев по подрагивающему подбородку вниз, до ключиц, Эзра чувствует гладкость чужой кожи и пластик липнущих к языку блесток. Он хочет видеть больше и чувствовать больше: жадность, живущая в нем, знает, что поцелуи — только малая часть того, что можно получить сегодня. Наощупь найдя края толстовки, он тянет ее вверх, задирая до самой шеи. — Прекрати, — шепчет Эзра, когда руки сползают с его плеч, рефлекторно прикрывая татуировки на груди. — Прекрати, мой мальчик. Ты прекрасен. Эзра мягко закидывает эти руки обратно на себя, исследует запутанную вязь татуировок языком, следя за выцветшими изгибами колючих веток и лиан. Серая от чернил кожа на вкус неотличима от кожи подбородка и шеи, и, пройдя по основным линиям, Фелл спускается ниже, целуя выпирающие ребра. Он помнит, что рядом есть еще одна татуировка — со следами когтей — и, найдя ее, прикусывает тонкую кожу рядом, сразу же зализывая проявившийся отпечаток зубов. Что-то из этого добывает из горла Кроули сдавленный, придушенный всхлип. «Вернись», — доносится жалобный шепот откуда-то сверху, и мужчина останавливается, повинуясь ему и возвращаясь обратно к искусаным губам. — Что такое? — обеспокоенно спрашивает он после поцелуя, чувствуя на них вкус соли. — Больно? — Я так не могу… — едва различимо отвечает Кроули, зарывшись лицом в шею Фелла. — Черт, нет, не могу… только не с тобой… — Почему? Эзра скользит свободной рукой по его боку, задевая большим пальцем сосок, и чувствует, как его тело отзывается на это, всякий раз мелко подрагивая. Эзра знает, что Энтони хочет его: под своим бедром он ощущает напрягшийся член. Эзра не понимает, откуда могло взяться это «не с тобой», и как оно может быть связано с «трахни меня». — Потому что ты слишком хороший. Мужчина тихо смеется, расслабившись. Это заставляет Кроули отпрянуть от него, откидываясь обратно на подушку дивана. Слезы в янтарных глазах не пугают Фелла, но он замирает, увидев их, и только на губах еще блуждает забытая полуулыбка. — Разве это смешно? — в его хриплом голосе есть одновременно и обида, и искреннее непонимание. — Нет. Совсем нет. Кроули невыносима собственная натура: он мучительно хотел быть рядом с Феллом — или, вернее, под Феллом — но, кажется, не рассчитал своих сил. Даже сегодня он не может забыть о своей болотной грязи, притвориться кем-то, кого, как думает, знает и желает Эзра Фелл. Мысль о том, что, на самом деле, Эзра Фелл до сих пор не знаком с ним по-настоящему, стучит в ушах в унисон кровяному ритму: «он хочет не тебя, не тебя, не тебя, не тебя…» — и это сводит с ума. — Я чуть не подхватил ВИЧ, когда бил вот эту, ты это знаешь? — выпаливает он зло, чтобы заглушить этот стук, и передвигает руку Фелла обратно на татуировку в форме царапин. — Конечно, не знаешь — откуда тебе знать, Эзра! Моя подружка дурачилась. Предложила че-нибудь набить, ну и как водится: одна игла на бог весть сколько долбоебов, а у кого-то ВИЧ. Естественно, он не лечился — там никто никогда ни от чего не лечился Мне просто повезло, что я бил до него, а не после. Ну и что ты думаешь, я тогда прекратил? Он смотрит на Фелла яростно, мазохистки ждет, когда ему, наконец, станет противно — ждет, что Фелла захлестнет отвращение и жалость. Но Эзра только качает головой и, отклонившись, касается губами его глупой, беспечной ошибки — трех кривых выцветших царапин. «Думаю, не прекратил», — шепчет он в ребра, ладонью оглаживая серую кожу груди, и Кроули всхлипывает, зарываясь в белые легкие волосы. «Это, по-твоему, прекрасно?» — кидает он куда-то в потолок, тихо и неразборчиво, и Фелл пользуется этой его оплошностью, оставляя вопрос без ответа. — Мне казалось, что так будет лучше, — выскакивает у Энтони само собой. — Что так будет красивее. — Ты красив в любом случае. Вне зависимости от того, что делаешь со своим телом. Его всхлипы начинают чаще прорываться через сжатые зубы, и, стоит Феллу перейти к плоскому животу, как под губами он чувствует мышечную дрожь. — Мне нравится, — признается он, останавливаясь у проколотого пупка и встречаясь взглядом с янтарными глазами. — Серьезно? — Угу, — мычит Эзра неразборчиво, спускаясь от пупка вниз, к резинке спортивных штанов. Он скользит губами по нежной коже, оглаживая твердые бока, и от вида его белых волос где-то там, внизу, около паха, Кроули хочется кричать. Энтони выгибается, желая быть еще ближе, но в голове у него все шумит «не тебя, не тебя, не тебя», и чем чаще он дышит, распаляемый видом Фелла, его губами и его руками, тем чаще бьется внутри эта мысль, уродливая, словно опухоль. — Еще я подсел на крокодила в пятнадцать. Пресс часто-часто сокращается — Фелл чувствует, как под кожей ходят мышцы — и, подняв глаза, он видит, что каждое сокращение рождает всхлип. Кроули плачет, закрыв лицо руками, и Эзра замирает на мгновение, не зная, что может сейчас успокоить его, а что — расстроить еще сильнее. Целуя худые пальцы, он чувствует, что они мокрые от слез. Он хочет сказать что-то хорошее, но те слова, что первыми приходят на ум — «Я уже догадался, Кроули» — совершенно не подходят, и Эзра просто следует мелкими поцелуями по дорожкам слез. — Я такой еб-блан, — шепчет он в ладони. — Я т-такой… — Это просто ошибка, — наконец находится Фелл, по соленым следам дойдя уже до виска. — Люди ошибаются, мой милый, и нет ничего страшного в ошибке, если ее исправить. -Ис-справить? Эзра, ты не понимаешь, — он отрывет руки от лица, наклоняя голову так, чтобы заглянуть мужчине в глаза. — Д-да ты же просто не понимаешь, о чем ты говоришь! Вот! Вот, смотри! Кроули взглядом показывает на свои исклотые у локтя вены с несколькими белесыми шрамами от иглы. Кроули кажется, что небольшие размеры никак не умаляет чудовищной уродливости этих шрамов, но Фелл смотрит на них с одним только легким недоумением. Это раздражает Энтони, потому что он не чувствует притворства, не видит его, но знает, что оно обязательно должно быть где-то здесь. Нельзя ведь, в самом деле, быть ангелом, но любить грязь и порок. — Знаешь, что я творил за дозу? — шипит что-то злое внутри него, будто Эзра Фелл был как-то повинен в его грехах. — Рассказать, сколько тогда стоило трахнуть меня?! Эзра вздрагивает. Глаза его удивленно расширяются, и, видя это удивление, Энтони замирает: ему кажется, что вот оно — притворство. Он ждет, когда удивление сползет, обнажая жалость и омерзение. Кровь стучит в ушах так сильно, что, кажется, еще немного — и она прорвет сосуды, вытекая наружу. «…не тебя, не тебя, не тебя…» — Это… это всё уже неважно, ми… — Думаешь?! Ему ненавистно, как быстро Эзра Фелл справляется со своим лицом и со своим голосом. — Или все-таки ты просто больше не можешь слушать меня, Эзра?! Давай, признайся, что тебя тошнит! Не надо притворяться — я тебя не виню, я все прекрасно понимаю! Слезы катятся по его щекам, когда Фелл легко касается шрамов губами и, кладя его руку себе на шею, поворачивается обратно. В светлых глазах мало осталось от недавней страсти, но много появилось серьезности и печали. — Я могу тебя слушать. Я буду честен с тобой, раз ты так этого просишь: я не хочу слушать то, что ты говоришь. Это все так ужасно — то, что ты рассказываешь — и у меня от этого болит, мой дорогой, а я плохо переношу боль, но я могу слушать всё, что только ты захочешь мне рассказать. Это даже будет очень хорошо — если ты расскажешь мне, а я послушаю. Это совсем не проблема. Эзра замолкает, не зная, откуда взялась в нем вдруг эта смелость. Сегодня он больше не сомневался, что сможет принять каждый сантиметр тела Энтони Кроули и каждое смутное пятно его души. Может быть, то, как стыдился он сам своих ошибок, подарило Феллу эту уверенность. — Тебе кажется… — Нет, Кроули, — шепчет мучжина, стараясь, чтобы голос его звучал твердо. — Мне не кажется. В янтарных глазах появляется тень сомнения. Могло ли и правда оказаться так, что Эзра Фелл — нежный, редкий, исключительный человек — окажется настолько нежным, редким и исключительным, что этого хватит даже, чтобы простить каждый прожитый Энтони день? — Я… Он облизывает сухие губы, все еще прикидывая, может ли Фелл действительно слушать его, или только храбрится сегодня — и пропадет завтра, осознав все, что услышал. Кроули кажется, что ему все равно: в конце концов, недавно он ведь совсем не был против того, чтобы Фелл и правда ушел. Кроули не может признаться себе, что, думая так, лукавит. Ему не все равно. Ему мучительно хочется быть услышанным, и потому он прикидывает, сколько в Эзре от человека, а сколько — от ангела. Ведь кому, как не ангелу, под силу понять ад. — Меня зовут не Кроули, — выскакивает из него, когда он не может уже больше размышлять впустую, — и не Энтони. Это самая большая его тайна — настолько большая, что даже сам он знает ее не всю. Никогда не сказанная вслух, она не помещается в слова — он не умеет помещать ее в слова, и, по удивленному выражению Фелла, понимает, что начал как-то неправильно. Что, должно быть, это совсем не кажется ему чем-то страшным — точно не страшнее продающегося за дешевую наркоту подростка. — Ладно, — Эзра непонимающе смотрит на него, и губы его растягиваются в легкой улыбке: происходящее начинает казаться ему абсурдным. — Ладно, мой дорогой, и как же тебя зовут? — Меня… — он облизывает пересохшие губы, — Офит. Он давно не вспоминал это имя и еще дольше не произносил его вслух, и сейчас оно выкатывается из горла тихим шепотом. Эзра Фелл все еще не понимает его, хоть и видит, как тяжело даются эти слова. — Ну… интересно. И даже слишком. Понимаю, почему ты решил его сменить. Кажется, это значит змей, да? — осторожно уточняет он, припоминая лекции древнегреческого в университете. — Да-да, змей, вроде того, я не… ну, пофиг, дело не в этом вообще… ну, то есть не только в этом, имя это вообще не важно, я ч-часто менял имена, ничего в-важного нету, просто к-кличка, — он сбивчиво тараторит, будто боясь, что в следующую секунду не сможет больше говорить. — С-слушай, я вообще без семьи так-то, вырос в интернате при училище, н-но… Повисает тишина: его страх оправдывает себя, и он замолкает. Эзра ждет: он всегда знал, что тема детства была для Кроули чем-то очень больным, и потому набирается терпения, переключаясь с его глаз на его волосы и играя с ними. Рыжие пряди скользят сквозь пальцы, как остуженное пламя костра, и это успокаивает. Чувствуя под собой частые нервные вздохи, мужчина отвлеченно думает, что нельзя выпускать его пряди из рук: кто-то один просто обязан оставаться спокойным. — …я не всегда… я попал туда из детдома, Эзра, но я не родился в детдоме, понимаешь? — сбивчиво продолжает он. — Ну, то есть, понятно, что я родился где-то в больнице н-наверное, н-но… — Я понял, — мягко помогает ему Фелл, выправляя очередную прядку и тут же заправляя ее обратно. — Ты хочешь рассказать, что было до того, как ты попал туда. Так, милый? — М-м-м, — мычит Энтони, просто чтобы не дать себе замолчать сейчас. — Ну, типа, я просто… я н-не помню особо, знаешь, но… знаешь, мать была сектантк-кой. Типа офиане, но не… вроде не совсем офиане, типа как ответвление. Ч-черт его знает, я не разобрался. Боялся разбираться. Он начинает подрагивать — к нему подкатывает истерика. — Тащилась по этому Змею — вся хата была в рисунках гребанного Змея, я тебе серьезно говорю, просто змеиный пиздец прям на обоях — а я был вроде как… ну, знаешь, назвала сына в его честь — черт его знает, что она там имела в виду, меня сцапала опека в семь лет, так что… не знаю, куда и зачем они меня там готовили. А, может, и не готовили, может, просто была она, ну, знаешь, типа с ебанцой такой. — Так, — Эзра кивает, изо всех стараясь не показывать, как с каждым новым словом внутри у него все сильнее холодеет от ужаса. — Так, мой дорогой… Кроули вздыхает, не зная, как продолжить дальше. Его мать и правда была, как говорят, не в себе. Он хорошо помнил о ней вот что: она много курила, ненавидела высшее образование, иногда рифмовала какую-то бессмыслицу прямо на стенах, пуская по венам болото, и страдала трихотилломанией, всюду оставляя после себя рыжие клоки волос. Им всегда было нечего есть — бедность, порожденная сектанством. Кроули не помнил ее голоса и ее лица, и иногда ему казалось, что вся она — только плод его фантазий. Может, он выдумал всю эту историю еще в детстве, во время бесконечных тихих часов, а потом забыл о выдумке, но история осталась. Может ведь? Во плоти его мать держала ненависть. Кроули не мог придумать тех шрамов, что она оставила на нем. Круглые рубцы сигаретных ожогов, уже совсем незаметные за давностью лет, тонкие порезы, глубокие настолько, что даже спустя почти всю его жизнь некоторые из них белесо выделялись на коже. И самое главное, самое внушительное доказательство реальности этого образа — огромное, неумело вырезанное на его бедре изображение Змея. Из детства он не вынес ни единого цельного воспоминания — одни только образы — но чем-то похожим на воспоминание была вереница событий: безликая мать с огромным гвоздем в руке, пятно крови на серых простынях, тянущая боль в ноге, температура, опека, горький вкус антибиотиков. — З-знаешь, я… Он не знает, как передать все это словами — упаковывать свои мысли в слова всегда было проблематично. Кроули связывал это со своим мизерным книжным багажом, но, на самом деле, он просто не имел привычки рассказывать другим что-то о себе. Руки Эзры Фелла заняты: одна поддерживает его в горизонтальном положении, а второй он играется с волосами, отделяя пряди одну за другой и возвращая их обратно. Кроули думает, что вторая рука только притворяется занятой, и он вполне может одолжить ее на время. Обхватив кисть Фелла за запястье, он выпутывает ее из своих волос и ведет вниз, вдоль тела, забираясь под резинку штанов и игнорируя вновь появившееся на мягком лице удивление. Скоро он все поймет. Его шрам и правда огромен. Его шрам извивается, занимая почти всю поверхность правого бедра, и потому Кроули никогда не мог танцевать в чем-то короче колена. Костюмеры ругались: шрамированный змей казался им безумной блажью, навеянной какими-то молодежными субкультурами. Они не замечали корявого скелета этого змея — Энтони потратил большую часть первого крупного заработка на то, чтобы перекрыть уродливые полосы детского шрама настоящей работой профессионала, и с тех пор все его бедро покрыто было тонким, изящным шрамированием. Только если присмотреться, заметны становились и первичные бугристые направляющие, от которых приходилось отталкиваться мастеру. Кроули кладет его руку именно на эти старые шрамы. Мужчина меняется в лице и, приподнявшись, пытается разглядеть то, что чувствует рукой. «Не надо, не смотри, пожалуйста», — просят его, придерживая за подбородок и не позволяя опустить взгляд, и Эзра хмурится: ему не нравится эта просьба, не нравится молящий, стыдливый тон, но он не может не повиноваться. Кроули водит его руку по чему-то рельефному, словно нога его была медью с тонким выгравированным узором, и Эзре не хочется верить в то, что все это действительно шрамы, но он слишком хорошо знает, как ощущаются шрамы от порезов на коже. Эта бугристость все тянется и тянется, сначала вдоль бедра, а после — поперек его, переходя с внутренней части на внешнюю, а затем — назад, и снова вдоль, и снова поперек… Сделав пол-оборота, Кроули отпускает его руку, и мужчина продолжает самостоятельно изучать сложный рисунок, следуя за ним вокруг ноги. Закрученный спиралью, он тянется и тянется вниз, и тонкие, ощутимые только самыми подушечками пальцев, линии, сменяются бугристыми рубцами, а после — обратно. Эзру пронзает догадка: — Это же змея, — утверждает он шепотом. — Офит, — Кроули медленно кивает. — Искуситель. — Можно мне посмотреть? — Нет. — Почему? — Он стремный, как… ну, как офит. Не знаю, может, она меня просто ненавидела, а, может, это какая-то ритуальная штука. Или перепутала с тыквой, — он заставляет себя выдать смешок, чтобы скинуть парализующие тело стыд и страх. — Чувак, который это перекрыл, мастер конечно, но не волшебник, так что… — Перестань, — шепчет Фелл, всё следуя по нескончаемым змеиным кольцам. — Ты прекрасен, я же знаю. Как тебя может испортить какой-то шрам? Кроули долго смотрит на него — на светлые глаза, на белые волосы, на мягкое лицо — и думает, что, может, построив весь свой бежевый образ на серо-грязном фундаменте отцовского воспитания, он все-таки понимает что-то об Энтони — об Офите — гораздо больше всех остальных людей. — Ладно, — соглашается Кроули. — Но если ты после этого съебешься — я тебя предупреждал, Эзра Фелл. «Какая глупость» — мягко журит его мужчина, целуя в уголок губ, и Кроули не может понять — сказал он «глупость» или «грубость». Этот вопрос отчего-то очень занимает его — во всяком случае, Кроули старательно притворяется, что это именно так, чтобы думать только об этом, пока Фелл тянет вниз спортивные штаны. Широкий змей обвивает бедро, словно ветку, и поначалу совсем нельзя разобрать, где у него голова, а где хвост, потому что видно одно только тело — длинное, кольцующееся тело, испещренное чешуйками. Каждая чешуйка — крохотный шрам. Каждый шрам — глубокая рана. Феллу невыносимо осознавать, что он не увидел бы этого, не узнал бы об этом, не случись сегодня у Кроули конца света. Сегодня, когда он больше не надеется ни на что, он готов быть открытым. Думает, что нельзя любить его открытого — нельзя любить его без искусственного света сцены, без напускной дерзости, без одежды. Это неправда: Фелл знает наверняка, что это неправда, потому что он любит. Он находит змеиную голову у колена, ближе к внутренней части, и, следуя за пальцами, касается ее губами, поднимаясь по змеиному телу вверх. Губы хорошо чувствуют даже самые крохотные чешуйки — тысячи чешуек, плотно прилегающие одна к другой, монотонно повторяющиеся, тянутся вверх, и Эзра пытается запомнить их, как запомнил вязь татуировки на груди, но быстро бросает это дело из-за его сложности, продолжая просто исследовать шрамированное бедро. Когда он находит хвост почти у самой тазобедренной кости, Кроули не может больше сдерживать своих рыданий. — Разве это честно? — шепчет он между всхлипами, закрыв лицо руками от стыда. — Разве это было честно, Эзра? Или сегодня… почему всё должно быть так? Я что, виноват? — Конечно, ты не виноват, что за чушь, — мужчина ложится рядом, прижимая его к груди. — Ну в чем тебе быть виноватым? — Не знаю, — тело его сотрясает новая волна рыданий, более мощная, чем предыдущая. — Не знаю, но не может же это все быть просто так — должен быть какой-то смысл, разве нет? Может, я провинился в том, что вообще родился. Может… может, мне нельзя было рождаться, Эзра? Я чувствую, что я какой-то лишний. Не понимаю, ну все же и правда не должно быть так… Эзра обнимает его сильнее, целуя в лоб и шепча: «Какие глупости ты говоришь, мой дорогой». Он прячется за этими словами, потому что нечего больше сказать и нечем больше успокоить. Единственное, что мог бы сейчас предложить мужчина в качестве утешения — свою жалость. Жалости у него сполна. Но показывать ее Кроули нельзя — это оскорбит его — и Феллу приходится прятатать свои слезы. Потому ему ничего больше не остается кроме этих скупых, слабых слов. Кто-то должен оставаться спокойным. Или хотя бы делать вид. Энтони действительно больше не говорит: он попросту не может. Всхлипы рвутся из него один за другим, и судороги не дают сделать нормальный вдох. Эзра все гладит его по спине, и белая его рубашка вскоре насквозь промокает от слез. Перед тем, как беспокойно задремать, Кроули смутно, как в бреду, думает, что черное пятно, оставшееся от вытекшей из его глаз грязи, нельзя уже будет ничем выстирать, и что за ночь болото наверняка успеет пройти через кожу Эзры Фелла, добравшись до его кровяного русла. Засыпая, он надеется, что странному, нечеловеческому организму Эзры Фелла можно будет как-то справиться с этой заразой.

***

Любить скинувшего с себя дремоту Энтони Кроули вблизи было прекрасно, но прекрасно через боль — Энтони Кроули был живым примером мировой несправедливости, несовершенства общего порядка, и, всякий раз целуя его подрагивающее тело, Фелл ощущал вперемешку с желанием сострадание и печаль. В постели Энтони словно забывал слова: он не мог ответить, чего хочет, не мог ответить, что ему нравится, а что — нет, и только тихо стонал, когда ластился к мужчине, увлекая его в рваные поцелуи. Наощупь расстегивая пуговицы рубашки, путаясь в собственных пальцах, он был словно зачарованный или сильно пьяный человек, и Фелл хотел даже перестать целовать его, хотел не касаться его еще хотя бы эту сумасшедшую ночь, остановившись на одних только объятиях, но стоило ему приподняться, чтобы съехать обратно на бок — и цепкие руки тотчас крепко обхватили поперек спины. «Останься, — просил горячечный шепот где-то в районе груди, подкрепляя свою мольбу мокрыми поцелуями, — останься, пожалуйста, не уходи, не уходи от меня сегодня, я этого не вынесу». И он остался. Полностью обнаженное тело пугало худобой и почти неестественной гибкостью, как если бы всё оно принадлежало не настоящему человеку, а только очень хорошо вылитой из бронзы стауэтке человека, накаленной докрасна и оттого текучей. Он все не может найти себе места, и ерзает, переливаясь в своей змеиной тонкости, а Эзра целует его наугад всюду, докуда получается достать, переманивая на свои губы налипшие на кожу еще в театре блестки. — Тише, мой дорогой, — просит мужчина, придавив его грудь руками, чтобы немного успокоить это ерзанье и спуститься быстрой дорожкой поцелуев вниз. В темных своих фантазиях Эзра Фелл представлял, как берет его сзади — как острые лопатки обломанными крыльями выглядывают из-под огненного водопада волос, а податливое тело бесстыдно отвечает на каждый толчок, и как кругом сыпятся хриплые грязные ругательства. Реальность оказывается далека от фантазий. Кроули неожиданно робок, боится разжимать кольцо объятий, а частые стоны его звучат шелестяще тихо. Все это случилось так спонтанно, что Феллу очевидно: он не готов принять в себя член, и совершенно нелепо будет просить его подготовиться сейчас. Эзре плевать на свои темные фантазии. Следуя языком по часто вздымающемуся животу вниз, к чужому напряженному возбуждению, он думает, что готов был бы променять всю их совокупность на минуту той реальности, что происходила с ним прямо сейчас. Обхватив член губами, он, наконец, слышит громкий протяжный стон — это словно окончательно пробуждает Кроули от полусознательной дремоты — а в следующий момент чувствует, как длинные пальцы зарываются в его волосы, поощряя продолжать. Эзра никогда не умел делать головокружительных минетов, но, судя по все продолжающимся стонам, он думает, что его Тони — его дорогого, его друга и его любовника — устраивает неторопливый ритмичный темп, прерываемый изредка долгим протяжным движением языка вдоль всего члена. Когда Эзра ускоряет ритм, все реже останавливаясь для передышки и наугад скользя по дрожащему телу широкими движениями, Энтони дарит ему еще один громкий стон, и, выгнувшись, с силой сжимает светлые кудри в руках. "Погоди, погоди... — хрипло выдыхает он, — блять! Эзра, х-хватит, или я к-кончу…" Фелл нехотя слушается, останавливаясь и вопросительно глядя снизу вверх. Кроули не отвечает — только нетерпеливо тянет его на себя за волосы, и мужчина, морщась от боли, внимает его грубой молчаливой просьбе, вновь нависая над гибким телом. Эзра сжимает тонкое запястье своей рукой, заставляя выпустить волосы из захвата. — Ты чего? — шепчет он в красные от слез глаза, целуя оставшуюся в руке ладонь. — Возьми меня, — сбивчиво просит Энтони, торопливо оглаживая его щеку и царапая кожу длинными ногтями. — Хочу, чтобы ты взял меня. Мужчина хмурится: он тоже хочет этого, безумно хочет, сдерживая похоть только благодаря извечной привычке сидеть на коротком поводке, но разум подсказывает ему, что это не может быть хорошей идеей. Энтони этим вечером явно не в себе; Фелл считает правильным думать за двоих — или хотя бы пытаться думать за двоих — и по всему выходит, что тело его вряд ли готово к тому, о чем он просит. — Нет, дорогой, — он примирительно целует Кроули в шею, и, не сдержавшись, вновь начинает спускаться поцелуями вниз, приглушенно поясняя: — сейчас не самое подходящее вре... — Нет, не правда, все будет хорошо, — перебивает он. — Эзра, ну пожалуйста! В голосе его проступают вдруг капризные нотки: ими Кроули, сам того не ожидая, пытается прикрыть свою жалкую панику, нарастающую где-то глубоко внутри. Он глупо боится, что Эзра Фелл вовсе не выбрал его сегодня. Что это все, начиная с больницы, было одно только большое одолжение, продиктованное его дурацким желанием спасать утопающих, и что, на самом деле, он вовсе не хочет сейчас быть здесь, а только притворяется, ведомый жалостью. — Но ты же не готов для… — мужчина останавливается, удивленный его плаксивым тоном, и смотрит в янтарные глаза, положив голову на впалый живот, — ну, знаешь… — Все будет хорошо, — повторяет он уперто, и после недолгого молчания Эзра Фелл сдается. Разум Эзры Фелла медленно теряется в дыме, исходящем от раскаленного тела под ним. В тумбочке спальни, на верхней полке, лежит смазка. Выпутавшись из объятий длинных рук, мужчина идет за ней, и комнаты кажутся вдруг необычайно большими, словно квартиру планировали гиганты, а коридор — длинным, как дорожки плавательных бассейнов. Лишенный объятий, он будто бы идет целую вечность, увязая в слишком плотном и слишком холодном воздухе. Когда он возвращается, Кроули полусидит на диване, зябко обняв себя за плечи: ему тоже стало холодно. Правая нога у него выпрямлена вдоль спинки, хоть сейчас пульсация в колене почти забыта. Энтони просто не может беспокоиться о нем больше, не сейчас, когда светлая фигура Эзры Фелла приближается к нему, аккуратно устраиваясь между ног. Эзра Фелл пьянит, добавляя уже гудящей голове еще дурости, и Кроули улыбается чему-то непонятному, прогибаясь и шире разводя ноги, когда мужчина вновь нависает над ним. Когда Эзра хочет войти в его неподготовленное тело, оно ожидаемо сопротивляется, напрягаясь и на медлительную осторожность, и на большое количество смазки. — Не обращай внимания, — просит Энтони, цепляясь за его круглые плечи и подаваясь навстречу твердому члену. — Просто, ну… забей. Эзра удивленно поднимает брови: — Так это и есть твой план? Забить? Кроули вымучено смеется — он пьян, совершенно точно пьян, хоть и не пил сегодня ничего, кроме воды. Фелл смотрит на него все так же серьезно, потому что не видит в этом ничего забавного, и смех Кроули обрывается, умирая в застывшей на губах улыбке. — Так не пойдет, — Эзра поднимается, садясь на пятки. — Тебе же будет больно. Кроули недовольно стонет, не чувствуя больше его на себе. «Не-не-не, не, ну подожди, подожди, чтоб тебя…» — шепчет он разочаровано, давя на плечи руками и призывая вернуться. Кроули знает свое тело: оно нервное, все состоит из зажимов, заковано мышечными спазмами, и потому ему всегда нужно до неприличия много времени, чтобы расслабиться. Ему кажется, что время этой ночи на исходе — что его уже почти совсем не осталось — и что Эзра Фелл не захочет брать его при свете дня, когда вокруг опять закрутится его интересная и непонятная Кроули жизнь. Ему кажется, что время вытекло по его вине, истратилось на его глупые слезы, на ненужные разговоры, на запоздалое прижигание давным-давно загноившихся ран. Ему кажется, что Эзра Фелл, нежный и терпеливый человек, вытерпел уже сверх меры, и что вот сейчас он все-таки уйдет. — Да забей ты, — канючит он, притягивая мужчину обратно к себе. — Говорю тебе, ерунда. Эзра качает головой, аккуратно снимая со своих плеч его руки и перенося их на грудь, так, что подушечками пальцев Кроули чувствует гул его быстро бьющегося сердца. Сейчас меньше всего на свете он хотел бы причинить боль Энтони Кроули — сломавшемуся премьеру Королевского балета, сироте, безфамильному Офиту — и то, что тот отчего-то так легко упрашивает мучить себя, в очередной раз добавляет любви Фелла горечи. Располагая его удобнее — он опять сполз в своей вечно подвижной манере — Эзра сгибает здоровую ногу, оставив руку на бедре, и мимолетно целует острое колено. Аккуратно вводя в него палец, Фелл тихо удивляется тому, какой он узкий и напряженный. Энтони прекращает нервно оглаживать грудь — стук сердца больше не может отвлечь его — и замирает, спрятав лицо в спинку дивана. По его подрагивающему нервно животу и медленно обмякающему члену Эзра понимает, что делает что-то не так. «Может быть, он хочет боли, и специально попросил…», — проскакивает в голове догадка, но Фелл тотчас отметает ее: за сегодня он уже успел понять, как сильно Кроули нравится ласка и нежность, так что это просто не могло быть правдой. «Ну что ты, мой дорогой? Что ты, милый, не зажимайся…», — шепчет Эзра, опираясь на локоть и вновь устраиваясь между разведенных ног, так, чтобы уткнуться лицом в сгиб длинной шеи. Он продолжает нашептывать ласковые слова, и руки Кроули сразу смыкаются на широкой спине, а телом он прижимается к мужчине, рвано вдыхая. На выдохе Эзра проскальзывает внутрь сразу на фалангу — и понимает, чего Энтони просил на самом деле всё это время. Ему нужно принадлежать. Ему нужно быть рядом. Ему нужен тесный контакт — кожа к коже, чужое тепло на себе, придавливающий сверху вес. Ему нужно чувствовать, что постоянные змеистые мельтешения не помогут выскочить из-под этого тепла и из-под этого веса. Что убежать непросто — здесь его крепко держат, потому что хотят его, хотят быть с ним, хотят быть в нем. Ему нужно принадлежать — но именно Эзре Феллу, только ему одному — целиком и полностью принадлежать, вот только он не может попросить этого еще раз и не может попросить этого более явно, иначе мысль о собственной никчемности разъест изнутри. Ему нужно прятать глаза — он теряется, когда нужно смотреть в прозрачные глаза, полные желания и нежности. Он боится выглядеть глупо, потому что собственные глаза, покрасневшие от рыданий, неспособны выражать ничего, кроме ненавистного ему самому страха быть брошенным, и, как ни старается, он не может скрыть этот страх за напускной страстью. Эзра льет на него свою нежность, складывая в слова всё то, что думает о его теле и о его душе, и чувствует, как он постепенно теряет свою напряженность, как мышцы расслабляются, позволяя добавить еще один палец, хоть внутри него все остается великолепно тесным. Кроули тихо стонет в мягкую обивку дивана. Даже два пальца для него пока многовато, и его попытка заняться сексом без подготовки кажется мужчине всё более отвратительной. — Ты же тоже не любишь, когда тебе больно, — с легкой укоризной шепчет на ухо Фелл, прикусывая чувствительную мочку. — Зачем тогда было уговаривать меня, солнце? — Не знаю… я думал, ты не захочешь… у-уйдешь… — он прерывается, не в силах контролировать ни рвущиеся из него стоны, ни льющиеся черной правдой слова, и рвано просит на выдохе: — ты только… только не останавливайся, прошу… Эзра тяжело вздыхает: он и не думал останавливаться. Он не остановился бы, даже если сейчас загремел где-то конец света — и он говорит это прямо, оставляя засос на аккуратной мышце плеча — но знает наверняка, что Кроули ему не верит. Это будоражит едва улегшуюся жалость, и мужчина старается потопить ее в страсти, скользя губами по разгоряченной коже и зарываясь во влажные от пота рыжие волосы у шеи. Разрабатывая его осторожными поступательными движениями, чувствуя его жар, его податливость и его узость, Эзра надеется, что это только начало. Кроули закидывает левую ногу на его спину и, выгибаясь еще сильнее, громко вскрикивает от удовольствия: пальцы задевают чувствительную точку внутри одновременно с несдержанным укусом Фелла, и вкупе с ощущением именно его тонкой кожи на своих ладонях и именно его легких волос на своей шее это дарит Энтони новое, неизвестное прежде удовольствие. «Ты можешь… уже можешь… я хочу…», — в исступлении шепчет он между стонами, когда два пальца легко скользят внутри, но этого еще недостаточно, и Фелл, рвано посмеиваясь над его несдержанностью, дразнит: — Ты ведь говорил, что потерпишь, любовь моя. И что же теперь, разве ты терпелив? Энтони душно, и он хочет ответить ему — поначалу какое-нибудь ругательство, а потом, осознав вдруг, как Фелл только что назвал его, как-то по-другому, как-то похоже, как-то в такт, в ритм, в цель, но к двум пальцам добавляется третий, а нежные губы все продолжают целовать шею, и слоги совсем перестают собираться в слова. — Я... я... ох… — неразборчиво вырывается из него на выдохе. — Ты чудо, — шепчет Эзра Фелл в изгиб длинной шеи. — Настоящий ангел. Любить Эзру Фелла — что издалека, что вблизи — было несложно: Эзра Фелл был нежный, исключительно приятный человек. И люди любили его — и Кроули любил его, первого и единственного за всю жизнь — но все никак не мог понять этого, потому что Кроули вообще плохо понимал, что такое любовь. Он знал, что нежность Эзры Фелла творит с ним странные вещи, что его крики вовсе не кажутся злыми, и что рядом с ним хочется принадлежать скорее ему, чем себе — но никак не мог связать это с тем, что на простые движения Эзры Фелла тело его отзывалось такой дрожью. Он был хорошим любовником — внимательным, чутким и неторопливым — но не самым опытным и не самым умелым из всех, с кем спал Кроули, и тем более непонятным казался Энтони тот неизвестный прежде внутренний трепет, что сопровождал каждый его поцелуй, каждое его объятие и каждое из сказанных им ласковых слов. Кожа его спины, белая и чистая — ни шрамов, ни синяков, ни татуировок — осязалась теплым бархатом, и скользящему по ней ладонями Кроули мерещилось, что она похожа на дорогую бумагу для рукописных текстов, сложенную стопкой в ящик стола книжного магазинчика. На ней чернильными точками рассыпаны родинки — пятна контраста на чистом полотне — и когда мужчина плотно прижимает его к себе, Энтони может разглядеть их неупорядоченные созвездия сквозь тонкие легкие кудри. Все его тело, белое, чистое, бумажно-бархатистое, и весь он — как рай, как спокойствие, как розы, как тихое четкое «да» — до щемящего восторга реальны: Кроули чувствует его собой каждый момент времени, ни на секунду не проваливаясь в холодным потом липкое одиночество. Этим абсолютно реальный и осязаемый Эзра Фелл выигрывает с невероятным отрывом и у безликого аплодирующего зала, и у витающего в гримерке цветочного запаха. Когда он отстраняется, успокаивающе приговаривая «не волнуйся, солнце, я здесь, здесь», Кроули напрягается, но заставляет себя послушаться и не следовать за ним руками, молча наблюдая за аккуратными его движениями. Когда он выдавливает на пальцы смазку, Кроули с удивлением замечает, что руки его дрожат. Всё это время Кроули не замечал, что он волнуется. От этого у Кроули тонко звенит в ушах. Сегодня нервы Эзры Фелла тоже напряжены до предела. Сегодня всё в нем то замирает, то, наоборот, панически спешит куда-то, отдаваясь стуком крови в висках, но он старательно подавляет рвущиеся на свободу чувства, каждую секунду времени напоминая себе, что необходимо делать все правильно. Кто-то ведь должен оставаться спокойным… ну, или хотя бы делать вид. Эзра Фелл, с виду нежный, исключительно приятный человек, умеет притворяться исключительно хорошо. Эзра Фелл знает, что дать волю накопившейся похоти, спустить ее с цепи, нельзя: она грубая и дикая, она велит кусать вместо поцелуев, сжимать до синяков, втрахивать в диван податливое тело, нахально пользуясь горячей гибкостью и прижимая колени к груди, чтобы входить до предела. Ей нет места рядом с Кроули. Пусть даже он без сомнения позволил бы творить с собой всё, что вздумается. Рядом с Кроули он попросту обязан быть нежным — во имя собственных идеалов и во имя своей любви, ночь эту необходимо было сделать принадлежащей его дорогому Тони. Эзра меньше всего хотел, чтобы, очнувшись от своего безумия, он ощущал себя так, будто им воспользовались в момент наибольшей слабости. Когда он, шумно дыша, удобнее устраивается между разведенных ног и распределяет смазку по члену, Кроули бессознательно тянется к его лицу: ему кажется вдруг, что вместо лица у мужчины маска, и что, коснувшись его щеки, можно ощутить холод фарфора вместо бархатистого тепла. Но щека у Эзры оказывается обычной человеческой щекой, сделанной из кожи. Он кидает на Энтони быстрый обеспокоенный взгляд, оставляя в центре ладони мокрый поцелуй. — Все хорошо? — на всякий случай уточняет он, и Кроули мелко кивает, смутившись своей глупой мысли и соскальзывая ладонью на часто вздымающуюся грудь. Когда он входит, медленно скользя в обилие смазки, Кроули не чувствует боли — Эзра хорошо растянул его, и теперь все в нем есть одно сплошное «хорошо», одно сплошное удовольствие. Мужчина внимательно следит за ним, начиная осторожно двигаться и успокаивающе придавливая грудь руками. На красивом лице он не видит и тени страдальческого выражения, и, выдыхая, следует за молчаливым зовом Энтони, вновь перекатываясь на локти и утыкаясь в изгиб шеи — так, чтобы Кроули удобно было обхватить его за спину, прижимаясь сильнее. С каждым толчком входя все глубже, Эзра пытается, как может, делать все правильно и думать за двоих, но от его податливости и влажной узости, от его полустонов-полувскриков думать даже за самого себя получается все хуже. Кроули двигается навстечу, приподнимая стройные бедра, выгибается, целуя его шею, плечи и грудь, требовательно добирается до губ, чтобы получить нежный поцелуй, оглаживает ищущими руками спину, зарывается пальцами в волосы, ероша их легкость — Кроули горит, медно-рыжий проклятый зверь, и сухая осторожность Эзры Фелла, брошенная в самый центр этого огня, перенимает на себя его пламя. Размеренный темп все ускоряется, подхлестываемый жаром, до тех пор, пока мужчина не срывается на беспорядочные глубокие толчки: его хрупкое напускное спокойствие сгорает, обнажая то, что все время было под ним. Похоть. В отличие от спокойствия, его похоть прочна, ее не расплавить так просто, и от змеистых движений Кроули она только раскаляется еще сильнее, обжигая Фелла изнутри. С силой сжимая в руках твердые худые бедра, скользкие от смазки, Эзра оставляет на них красные метки, из которых позже вырастут синяки — но не замечает этого; целуя его ключицы и грудь, он то и дело кусает нежную кожу — но не замечает этого; отрывая от своих тонких волос до боли цепкие руки, он глухо рычит от злости — но не замечает этого, и тянет его руки наверх, соединяя запястья и придавливая сверху, так, чтобы обездвижить его. Кроули не сопротивляется, и Фелл не чувствует, как жестокая его природа рвется на волю, потому что внутри у него все уже обоженно похотью и попросту неспособно чувствовать. Он помнит только, что должен быть нежным — что он, на самом деле, хочет быть нежным — и это бережет его от того, чтобы заставить Кроули перевернуться на живот, заставить его опереться на колени, наплевав на травму, и заставить его прогнуться в пояснице, показывая свои острые лопатки, похожие на обломки вырванных крыльев. В темных своих фантазиях Эзра Фелл представлял, как берет его сзади. В реальности оказывается, что Эзре Феллу необходимо видеть его лицо, чтобы кончить — просто чтобы знать, что он не страдал всё это время, кривясь от боли, и что его участившиеся стоны — признак приближающейся разрядки, а не спрятанный от самого себя крик.