Чёртик из табакерки

Мне теперь запрещено болеть. Я не могу больше болеть. Я не умею больше притворяться болью, хотя боли во мне еще предостаточно. Они больше не будут любить меня. Моя боль теперь только моя, она неделима, нерушима, с каждым днем, с каждым часом и с каждой минутой она множится. Она только множится, только растет, как опухоль, как дикий звереныш, как муравьиное гнездо — о, она только растет, потому что мне теперь запрещено отдавать ее! — и она будет расти до тех пор, пока тело мое не заполнится болью по самый рот, пока не окоченеет от боли. Безобразным подобием храма, опустевшим и искореженным — вот, чем стану я. Сгнившим цветком, обклеванной стервятниками головой, вскрытым брюхом червя — вот, чем стану я. Темной, болотистой, плотной болью. «Перед самоубийством хорошим тоном считается проверить состояние труб в Вашей квартире. Позаботьтесь о соседях — и соседи обязательно позаботятся о Вас!» Кроули ненавидел этот мир. Он хотел, чтобы этот мир умер. Умертвить целый мир было ему тоже нельзя: Кроули имел право умертвить только себя. Он подумывал воспользоваться этим правом. У него ужасно опухло вымоченное в слезах лицо, голова трещала вчерашней истерикой, а поясница болела так, будто ему снова было шестнадцать, и он снова ошибался и ошибался бесконечное количество раз за ночь. Он знал, что Эзра Фелл — бежевое спокойствие и шелест рая — кусается, как оголодавшая псина, когда втрахивает его тело в диван. Это знание не явилось к нему воспоминанием, но, далекое и сухое, походило скорее на зазубренные из учебника слова — чернильные, обезличенные, пастеризованные. Кроули не чувствовал ничего, кроме монотонной ломоты по всему телу, когда думал об этих словах. Эти слова — этот текст, вытащенный из сделанного на отъебись конспекта — явно складывались в план битвы: пункт первый, пункт второй, пункт третий, звездочкой обозначены те, к которым ниже приведено пояснение. Картой этой битвы было его тело. Путь продвижения Эзры Фелла начинался синячками на его шее, частыми, совсем небольшими и пока еще даже трогательными; плавно переходил на его ключицы и его грудь — в красноватых укусах было какое-то смутное ощущение тревоги, как перед грозой. Далее — на его болящие ребра с темными пятнами засосов на костях, и, через ломящую поясницу, доходил, наконец, до его бедер, заканчиваясь кровоподтеками, оставшимися от крепко сжимавших рук. Багровый флаг, установленный колонистом на бронзовой земле. Его собственный путь — трусливый путь изганника, пытающегося забыть, что он изгнанник — обличал всю его жалость и слабость, начинаясь и тут же заканчиваясь одной короткой фразой: «Трахни меня» В отличие от всего прошлого вечера, Кроули помнил, как говорил это — не просто знал, а именно помнил, запечатлев в памяти все до мельчайших деталей. Больничная плитка с серыми швами, пустой гулкий коридор, размножающийся тонкими дверями кабинетов, бежевый и беспокойный Эзра Фелл по привычке хочет подарить ему спокойствие, но и сам сейчас не имеет его при себе. Монотонно — постоянно, без перерыва — болит, но вместе с тем болит нестерпимо сильно, и Кроули действительно не стерпливает. «Трахни меня» Эзра Фелл молчит, и Кроули сильнее всего хочет, чтобы он ушел — и одновременно сильнее всего не хочет этого. “Снизойди до меня, хороший человек — докажи, что либо ты не такой уж хороший, либо я не такой уж плохой” Карта на его тело абсолютно точно была картой завоевания — дикого, грубого завоевания — и весь он болел, будто вчера его снова пустили по кругу мефедроновые дружки. Он думает, что, наверное, сам просил об этом, целуя Фелла в первый раз — а потом думает, что, наверное, не просил. Наверное, он просил о чем-то совершенно ином, о чем-то, чего сам не знает, потому что тогда ему казалось, что Фелл не играет знакомые Энтони сценарии. Что он сам совершенно иной, и что он не хочет — или даже попросту не может! — быть диким и грубым завоевателем. Проступающие на коже симптомы обожания не успокаивали Кроули. Они скорее казались ему чумными пятнами. С ними он чувствовал себе еще более больным. Половина кровати, на которой не спал он сам, была слишком аккуратной и холодной. Она не выглядела как чья-то половина кровати. Она не выглядела как его половина кровати. Кроули не знал, спал ли он рядом, и не смог соврать себе, что ему это неважно. Собственная глупая сентиментальность казалась ему отвратительной, и весь он, слабый, умоляющий и, как это обычно бывало в таких случаях, получивший за это по заслугам, казался себе отвратительным. Хлопковые простыни кололи своей чистотой.

***

Эзра Фелл обнаруживается в по-утреннему светлой гостинной. Он сидит за маленьким столиком, просматривая свежую газету, и весь его вид — от идеально выглаженной белой футболки и надетых для чтения очков до слегка мокрых после душа волос — выражает спокойствие и безмятежность. Он был все такой же бежевый, все такой же мягкий, и по нему совсем нельзя было сказать, что он болел хотя бы в сотую часть так же сильно, как болел Энтони. Кроули сделалось тошно. — Где здесь ванна? — подает он голос, не считая должным утруждаться приветствием. Ему хочется смыть с себя как можно больше невидимой грязи и убраться отсюда куда-нибудь подальше. «Бежать до самого Ковент-Гардена, не оглядываясь, ага» — с горечью думает он. Эзра отрывается от газеты и смотрит на него. Первые несколько мгновений на лице еще теплится улыбка, но тяжесть, которой веет от застывшего силуэта, смывает ее так же быстро, как тропический ливень смывает тропическую грязь. Мужчина видит, что худшие его опасения подтвердились, и Кроули возненавидел не только вчерашний вечер, но и вчерашнюю ночь. — Мой дорогой… — он считывает, как напрягается Энтони от этой фразы, и тут же исправляется, — Кроули, как ты себя чувствуешь? — Лучше не бывало, — отмахивается Энтони, и не может удержаться от язвительного: — если так пойдет, скоро буду в раю. Кроули ненавидит простоту его вопроса и зло скалится, когда на лице Фелла проступает испуг. «Тони…» — начинает он было, но Кроули вскидывает руку, потому что от мягкого голоса ему опять резко делается больно, и громко перебивает его: — Так где ванна? Эзра кладет газету на стол и снимает очки, полностью разворачиваясь к двери. — А ты не помнишь? Он внимательно разглядывает сгорбившуюся тонкую фигуру, шатко опирающуюся на косяк. Как и вчера, Энтони игнорирует костыль. — А я должен? — раздраженно отзывается Кроули. — Ну… На белых щеках проступает легкий румянец, но, вопреки привычке, он не пытается скрыть его, и по-прежнему не отрывает взгляда от Кроули. Его светлые глаза все еще выражают испуг. — Видимо, из-за стресса… — рассуждает он как можно спокойнее. — А ты вообще… ты помнишь, что вчера было? — осторожно спрашивает он. — Да. — Ты уверен? Кроули щурит глаза — словно смотрит на что-то очень яркое, вроде небесного сияния или ангельского нимба — но на самом деле Фелл просто начинает порядком его раздражать. — Ну конечно я уверен, что за дебильный вопрос. Я отлично уловил суть, — шипит он ядовито. — Ты подловил момент, когда мне было паршиво, воспользовался своей ангельской мордой, своими гребанными знаниями ебучих сплетен, запугал, утащил меня сюда, и чуть не втрахал в диван, как будто я тебе ебучий катамит! Он не замечает, что кричит, и что болото льется из него, и что светлое дерево двери уже совсем почернело от его тени. Эзра Фелл незримо, но ощутимо меняется. Из прозрачных глаз исчезает испуг — из них вообще исчезают эмоции, и теперь они скорее похожи на два датчика, а не на зеркала души. Они сканируют Кроули, раскладывают его на составляющие, будто он всего лишь разнородная смесь скрепленных гормонами молекул. Кроули не может понять, о чем думает мужчина, потому что лицо его опять становится непроницаемой фарфоровой маской, а внутри, кажется, работают стальные шестерни — и от этого его раздражение и его боль опять растут. — Вот значит как — подловил момент, утащил и втрахал… — наконец выдает он родным низким голосом. — И что же, только в диван? Косяк, на который опирается Энтони, вдруг шатается. Шатается и пол под его ногами. Энтони сложно устоять на месте, но Энтони справляется — лишь вопросительно наклоняет голову вбок, чтобы поймать равновесие. — В смысле? — Разве тут может быть много смыслов? — он плавно встает из-за стола и так же плавно подходит к Кроули, становясь одного с ним роста. — Ты просил, чтобы я взял тебя на диване. Требовал, чтобы я взял тебя в ванной. Ты хотел, чтобы я взял тебя в спальне. Ты не помнишь, дорогой? От этих слов, рафинированных и строгих — ни тени эмоций, один только смысл — и от доносящегося от Фелла запаха выбеленной чистоты Кроули мутит. В висках начинает стучать, будто он только что нарабатывал фуэте. Поморщившись, он вынужден отрицательно помотать головой. — Тогда, может быть, зря ты разбрасываешься словами? Может быть, ты и не уловил сути, — Эзра улыбается одними губами, — как думаешь? Заметив краснеющие на шее укусы, он хмурится — так на лицо его возвращаются настоящие эмоции — и едва ощутимо касается их подушечками пальцев. Это нежное прикосновение обжигает Кроули изнутри. — Ох, прости, дорогой, — его голос смягчается. — Я тебя замучил? Боже, это только шея… Мне стоило быть аккуратнее, прости, — повторяет он, до омерзения простой и искренний, — я совсем потерял голову, просто с ума сошел, и мы были так увлечены, очень увлечены, но я не должен был… я виноват, Тони. Тебе больно? Сильно больно? Кроули хочет истерично смеяться, но не может пошевелиться — прикосновение мягкой ладони прибивает его к земле. Эзра отрывает взгляд от длинной шеи, возвращаясь к янтарным глазам и, все продолжая оправдываться, добавляет совсем смягчившимся голосом: — Тобой невозможно не увлечься. Он убирает чужую руку со своей шеи, надеясь, что это изгонит тошноту, вернет в него уверенность и злость. Он хочет быть злым, потому что это придает ему сил, но ничего не выходит: все, чего Кроули добился этой своей резкостью, опять принадлежит одному только Эзре Феллу, и умещается в один его короткий вздох. — Вторая дверь направо, — кивает он в сторону спальни, отходя на полшага. — Твои полотенца и щетка серые. Что ты хочешь на завтрак? — Ничего, — отлепляясь от косяка, зло шипит Энтони, — что-то меня блевать тянет. Может, я наглотался чего не того вчера, а? Не в курсе? Фелл морщится, возвращаясь на свое место. Он ничего не говорит, только утыкается в газету. Перед уходом Кроули замечает (не хочет, но все равно замечает), что он забывает надеть очки.

***

В ванной Кроули вспоминает запах. Выбранный им гель для душа пахнет так же, как тот, что он выбрал вчера — цитрусовая дрянь с нотками чего-то там, в чем он не разбирается, выгодно отличается от остальных отсутствием ванильной сладости. Потом Кроули вспоминает, что говорил какую-то колкость об этом взмокшему от пота Эзре Феллу, настороженно наблюдавшему за его попытками забраться в скользкую ванну. Эзра Фелл улыбался и отвечал: «Ты обещал больше меня так не называть». Кроули пожимал плечами: «По-моему, ты опять был слишком милым» «…слишком милым — как ангел, как падающий ангел, который уже понимает, что падает, но еще не понимает, что падет; как ангел, на которого не хватило звездной пыли, и потому его слепили из той же грязи, что и людей; как ангел, который единственный из всех менял имя на человеческое, потому что его единственного по-ни-зи-ли» Эзра Фелл придерживает его за талию — «просто чтобы ты не упал, Тони, я говорю тебе мое честное ангельское слово» — и сверху льется вода, и хорошо пахнет цитрусом. Ему нравится, что руки Фелла гуляют по его телу, растирая пену, и что он едва заметно улыбается всякий раз, когда зовет его «солнце», и что пушистые волосы легко намочить водой. Кроули зарывается мокрыми руками к корнями, вытягивает белые завитки, удивляется: выпрямленные, они оказываются неожиданно длинными. Завитки упруго возвращаются назад, стоит ему отпустить прядку, и, прибитые водой, они топорщатся, все еще похожие на птенцовый пух. Дальше Кроули не помнит — проскочившая мельком мысль о птенцах оказывается конечной, после нее идет плотная серость. Но по мере того, как он приводит себя в порядок, скользя мыльными руками по болящему телу и старательно игнорируя правое колено, он начинает вспоминать. К тому моменту, когда Энтони дочищает зубы, разрозненные куски воспоминаний в его голове довольно ясно складываются в три эпизода. Каждый из них он выстраивает по кирпичику, начиная с всплывших раньше остального обрывков фраз.

***

Антракт. “Солнце, не засыпай”. — Солнце, не засыпай. Фелл садится на корточки у дивана, лучисто глядя на Кроули поверх стакана с водой, и ерошит рыжие волосы рукой — на случай, если сон уже сковал его расслабленное тело. Энтони мычит, приоткрывая один глаз, и удивляется, что Фелл успел уже надеть вытянутые непонятно откуда домашние брюки. Энтони все еще абсолютно голый, и собственное тело кажется ему до того тяжелым, что поднять его и заставить ходить, как сделал это Эзра, просто не представляется возможным. Впрочем, ему этого и не надо. Ему и так хорошо. Он еще чувствует на себе его тепло, его вес и его запах, а по бедрам лениво стекает сперма вперемешку со смазкой. Рука Фелла гладит по гудящей после истерик голове, спускаясь на шею, на плечи, и Энтони не думает, что сейчас ему зачем-то нужна одежда. — Хочешь пить? Мужчина протягивает ему второй стакан с водой, и Кроули вдруг ощущает во рту сильную сухость — оказывается, он и правда хочет пить. Приподнимаясь на локте и делая крупные глотки, он смутно прикидывает, что, наверное, это от стонов: он много и протяжно стонал еще каких-то пять минут назад. Кроули никогда еще не хотелось так сильно пить после секса. — Если мы останемся на диване, к утру не получится разогнуть спину. Эзра легко пробегается по ребрам подушечками пальцем, и Кроули недовольно фыркает, лениво извиваясь: ему щекотно. — Пошли в кровать, Тони. Он отвечает еще одним недовольным фырканьем, и Эзра смеется. Эзра отдает ему победу, признаваясь, что не в силах больше донимать его щекоткой, и садится на край дивана, чтобы оглаживать подтянутые бока и спину. Энтони подается навстречу, утыкаясь лицом в мягкое бедро, и через тонкую ткань штанов мужчина чувствует его тихое размеренное дыхание. Едва ли не впервые он видит Кроули таким расслабленным, и впервые — таким беззащитным. Острые углы худого тела выглядят сиротливо на пустом диване, и хочется спрятать их, укрыть чем-то, хотя в этом нет особой нужды: в гостиной тепло, а собственной наготы Кроули, кажется, совсем не смущается. В полудреме он легко забыл про стыд за шрамы и татуировки, таящие в себе болотисто-мерзкие доказательства его вины: Энтони совсем не думает о том, что сейчас они видны во всем своем уродстве. Эзра Фелл, бежевый как рай, как спокойствие и как розы, сидит рядом, и от его теплого бедра пахнет стиральным порошком. Энтони хочет уснуть так, хочет спать так и проснуться так, потому что чувстувет, наконец, как вечно бушующая в нем тревога усмиряется, и внутри растекается плотный туман единообразного бежевого покоя. — Ладно, — смеется Фелл, играя: — так ты хочешь, чтобы я тебя отнес? Просто скажи «да», мой хороший. Что-то в Кроули щелкает — что-то в Кроули включается или, наоборот, что-то в Кроули выключается, и в ушах раздается тонкий писк на пределе слышимости. Покой уходит из него так же быстро, как пришел, и внутри мерзкий ком тины бьется об его внутренности, словно резиновый попрыгунчик. Энтони кажется, что там остаются синяки. — Я и сам могу дойти, — говорит он сухо, поворачивая голову и пристально глядя на Фелла. — Конечно, — Эзра косится на кинутый у дивана костыль и ругает себя. — Конечно, дорогой, я не имел в виду, что ты не можешь. Энтони считает — складывает факты, как в первом классе складывают числа — и высчитывает, что он не хотел его обидет. Это все равно бьет его изнутри. В этой бежевой ночи есть одно большое темное пятно — Кроули все никак не может до конца понять, о чем думает Эзра Фелл. Эзра утаскивает его из театра, бесконечное число раз беря на себя ответсвенность — Кроули не знает, как относится к этому, но сейчас ему кажется, что он благодарен. Эзра везет его в больницу, водит по одинаковым белым коридорам, слушает доктора, хмурится и защищает своим стальным голосом: «Ему было больно, Питер». Эзра ни на секунду не верит, что таблетки нужны были для чего-то кроме утоления боли. Эзра приводит его к себе домой. Эзра целует его. Эзра целует его нежно, как ангел, но Эзра хочет его грубо, как человек. Эзра целует его так, как еще покладистые волны целуют берег в самом начале шторма. На Эзру выливается болото, пропитывая белую рубашку и въедаясь запахом в белые волосы, как сигаретный дым — но Эзра все равно остается белым, и волосы его пахнут чистыми хлопковыми простынями. Эзра знает его имя. Эзра целует его имя. Губы скользят по бугристой чешуее старого уродливого Змея. Эзра берет его — или, вернее сказать, Эзра отдает ему себя. Он делает то, чего хочет Кроули, хоть Кроули и сам смутно осознает, чего хочет. Пальцы Эзры теплые и дрожат. Лицо его холодное и фарфоровое. Эзра чего-то боится. Энтони не может точно назвать его мотивов с самого начала, с той минуты, как он ворвался в гримерку, споря с Адлером Куртом. Глядя теперь в светлые глаза, он не понимает, как когда-то мог обманываться, будто за их прозрачностью легко видны неприкрытые словами мысли. — Ты что…? — он хмурится: ему кажется, что только что до него дошел этот смысл, но он не может облечь его в слова. — Ты что, меня… Он запинается, не уверенный, что должно идти после этих слов. Всё, что он знает — «хочешь», «боишься», «обожаешь» — кажется, может подходить само по себе, но до уродливости однобоко, и совсем не отражает всей картины. Энтони лихорадочно перебирает другие слова, ища среди них то самое. Энтони не замечает, как на лице Фелла замирает трусливая тень. Наконец, ему кажется, что он нашел — мерзкое слово, оно всегда крутилось где-то рядом, но он все никак не мог набратся мужества, чтобы поймать его, потому что оно жглось, как только что спеченная картошка. Кроули больно от него, и потому он спешит выплюнуть его наружу: — Ты что, меня жалеешь? Фелл улыбается: он испытывает позорное облегчение вперемешку с недоумением. — Что? — удивленно спрашивает он. — Решил, что сейчас самое время меня трахнуть? — Но ты же сам… Эзра осекается, и только смотрит на него сочувствующе — ему странно, невозможно понять, какими дорогами идут мысли Кроули, и как это так получается, что из одних предпосылок приходят к ним в головы совершенно разные выводы. Те, что делает Кроули, напоминают мужчине выводы сумасшедшего. Он шумно вздыхает, а после прячет лицо в руках, растирая пальцами глаза. «Боже…» — тихо шепчет он в ладони, едва сдержавшись, чтобы не сказать полностью: «Боже, как с тобой сложно» Потом он напоминает себе, что Энтони Кроули сегодня сломался, и не только физически. — Ты просто устал и придумываешь глупости, Тони, — тихо утверждает он, по-прежнему прячась в ладонях. — А ты бы вообще хотел меня, не будь я жалким? — Перестань, — Эзра тянется к его лицу, чтобы убрать упавшую на глаза прядку, — ты не жалкий. — Да что ты?! Обида — на себя, на мир и отчего-то на Фелла — жгет его изнутри, вырываясь вместе со словами. Эзра убирает руки от лица и, наклонив голову, смотрит на Кроули снизу вверх. Потускневшие глаза его полны печали: он чувствует себя втянутым в трагикомедию. — Значит, ты думаешь, что у меня просто встает на костыль? — с грустной улыбкой спрашивает он. — Я думаю, у тебя встает на жалость. Они смотрят друг на друга несколько долгих секунд. Улыбка совсем сползает с мягкого лица, оставляя на нем только грусть. — Ты устал, мой милый. Очень устал. Поговорим, когда ты отдохнешь немного, хорошо? — Эзра наклоняется вперед, целуя острую коленку. — Всё! Пошли в кровать. «Пожалуйста» — добавляет он моляще спустя несколько секунд полной тишины. — Мне нужно в душ, — холодно отвечает Энтони. «Ты же только что всего меня измазал, разве не помнишь?» —договаривает его колючий взгляд. — О… — Эзра кивает, краснея. — Да, конечно. Прямо по коридору, вторая дверь направо. — Ага. Спасибо. Я дойду сам. Акт II. …так что оставлю на полотенцесушителе. — …так что оставлю на полотенцесушителе. Он расправляет серое полотенце, вешает его на теплую трубу. Чувствует затылком взгляд янтарных глаз. Силуэт Кроули, мутный и длинный, отражается в плитке ванной комнаты. Силуэт Кроули полностью голый, кособоко опирающийся на тумбочку. Силуэт Кроули в тысячу раз прекраснее тех фигур, что он изображал на сцене, замирая изящной статуэткой. — И одежда, — говорит он в стену, скрывая нервную дрожь в голосе. — Я принесу тебе твою сумку, так что не закрывай дверь. Эзра заканчивает с полотенцем и быстро идет к выходу, стараясь не смотреть на самого Кроули. Настоящий Кроули так же обнажен, как и его искривленное отражение, но только он еще в тысячу раз прекрасней. Даже его искривленное отражение возбуждает Фелла чересчур сильно. — Стой. Его хриплый голос раздается за спиной, и Эзра тут же послушно останавливается, не поворачивая головы. По плиточному двойнику он видит, что Энтони пришел в движение. — Что такое? — он заставляет себя развернуться, скользнув по обнаженному телу лишь мельком. Эзра думает, что должен угадать, как помочь ему. Кроули отрицает костыль. Эзра может понять его. Когда отец сломал ему правую руку, он научился писать левой. Не уметь ходить самостоятельно для Кроули так же мучительно, как для Эзры забыть буквы. Эзра догадывается, что в душе скользко. — Можем набрать ванну, если хочешь… — Да-да-да, наберем, — кивает Энтони. — Иди сюда. Он медлит мгновение — собирается с духом, перед тем как подойти. Одно короткое мгновение. Оно выдает Эзру с потрохами, и Кроули не может сдержать хищную улыбку. — Ч… Не успевает договорить — Кроули целует его, обвивая руками за шею и прижимаясь. Мужчина мягко отвечает, придерживая нашедшее в нем опору тело в районе лопаток. Пальцы пробегаются с его шеи на его плечи, ненадолго останавливаются там, сжимая, а после, мельком оглаживая хлопок футболки, соскальзывают к резинке штанов. Эзра разрывает поцелуй, утыкаясь в длинную шею — так, чтобы нельзя было увидеть выражение его лица. — Тише, — шепчет мужчина, перехватывая тонкие запястья и слегка сжимая их. — Поговорим, когда ты отдохнешь, хорошо?Тебе нужно придти в себя, солнце. — Нет, это тебе нужно придти в меня. Он пьяно хихикает, целуя короткие белые волосы на виске, и легко выворачивает руки из ослабевшего захвата, сам обхватывая мягкие ладони и направляя их на свои бедра. — Ты же хочешь, — шепчет он, изгибаясь и прижимаясь к нему так, чтобы Феллу очевидно стало, что он чувствует его возбуждение. — О, и еще как хочешь! Он льстится, слетевший со своих катушек из спрессованного страха, будто и не был всего несколько минут назад обижен. Предлагает себя, как товар, и Эзра Фелл опять не знает правильного выбора — должен он сейчас взять его, путая уже запутанное, убеждая Кроули одновременно и в собственной жалости, и в собственном великолепии, или должен отказаться, убеждая, будто не хочет его. Он всего лишь человек, и то, куда приведут его дороги его же решений, остается для него непостижимым. Эзра оглаживает подушечками пальцев аккуратные длинные мышцы, не обращая внимания на бугристого змея, и под еще один довольный смешок дорожкой поцелуев перемещается к выемке между ключицами. Он мучительно размышляет, что хуже — внять его пьяной просьбе или не сделать этого. Сдаваясь, он думает, что, если честно, может быть и не способен на второе. Когда он пытается встать перед Энтони на колени, тот останавливает его, не давая опуститься. — Мы же уже это проходили, ангел. Его шепот обжигает мочку уха, и, повернув голову, Фелл видит, как в янтарных глазах пляшут искры. Кроули знает, как его злит это имя, а сейчас «ангел» из его уст звучит и вовсе издевательством. Он знает, прекрасно знает, и подхлестывает его этим ангелом, как бандерильер во второй части корриды, вонзающий в холку быка копье. Кроули горит внутри, и оттого плавится, и оттого тело его вновь становится змеисто гибким, призывно извивающимся, текучим — и оттого расплавляет Эзру. Мужчина с силой сжимает его бока, налегая своим весом и сквозь зубы цедя: — Я не… — Мне что, надо просить тебя снова? — усмехается он, и прежде, чем Фелл успевает ответить «нет», шепчет ему на ухо: — да трахни ты меня уже наконец, чего ты такой замороченный, ангел? Когда он, не выдержав, подхватывает Кроули под бедра, прижимая к стене, Кроули вновь смеется, запрокидывая голову, но этот его смех, теплый и гортанный, не звучит пьяно. Это его редкий искренний смех, он значит, что прямо здесь и прямо сейчас Кроули счастлив. Он расплаляет неожиданно сильно — сильнее и безумных поцелуев, и тихих несмелых стонов, и громких криков. — И прекрати быть таким милым со мной, — шепчет он между рваными поцелуями, и, пока толчки еще не стали глубокими настолько, чтобы выбить из него все слова, мокро добавляет: — или ты хочешь, чтобы я звал тебя еще и милашкой? На бис. Ты пробовал химсекс?! — Ты пробовал химсекс?! Эзра улыбается в рыжую макушку, тихо посмеиваясь. — А почему тебя это так удивляет? — шепчет он, продолжая гладить Кроули по спине. — Я не всегда был таким старым. — Ну, потому что… — голос его полон неуверенности. — Ну, это же… это же ты! С этими твоими белыми волосами, и бежевым костюмчиком, и… ну… ну ты! — Я пытаюсь сказать тебе об этом с самого… Он поворачивается — рука Фелла слетает с его спины — и встречается с Эзрой глазами. Эзра замолкает, едва сдерживая улыбку: ему становится интересно, как хорошо Кроули умеет гадать по лицам. Кроули долго разглядывает его, прежде чем уверенно заявить: — Ясно. Пиздишь. — О, ну ты признаешь, что я способен хотя бы на это? — лукаво щурится Фелл, оглаживая освободившейся рукой его скулу. — Я должен быть благодарен? — Да, — спустя пару секунд соглашается Кроули с первой частью, не заметив вторую. — Ты способен, но только во благо. — Это было на первом курсе, — начинает мужчина, убирая упавшую на лицо рыжую прядку. — Чей-то день рождения, кажется. Мой парень достал откуда-то экс… — Тшшш, — он морщится, закрывая рот Фелла ладонью, — фу, Эзра. Я сейчас не хочу ничего слышать про твоих парней. Мужчина согласно моргает, чувствуя по его капризному тону, что зря продолжил этот разговор, и в извинение целует центр ладони мокрыми губами. Кроули едва заметно улыбается и убирает руку на его грудь. Кожа там еще влажная после душа, и Энтони собирает пальцем мельчайшие капельки воды, чертя зигзагами вниз до солнечного сплетения и вырисовывая там узоры. Это все неважно. Его мимолетная глупая грусть неважна, его болящие уже сейчас бедра и поясница неважны, хотя бы потому что сегодня Эзра Фелл выбрал не тех парней — с экстази и высшим образованием, а его — с разбитым корытом и дохлой золотой рыбкой. Через идущую кругом голову Кроули чувствовал себя удовлетворенным. Настолько удовлетворенным, что даже доверху забитая цветами гримерка, поджидающие на служебной лестнице поклонники и гордый вид Адлера Курта не смогли бы подарить ему столько довольства. Оно складывалось из гремучего коктейля, в основе которого было неожиданно сильное, обнаженное сегодня полностью желание Фелла обладать им, приправленное тем странным и сложным, что Кроули испытывал к нему. Энтони не мог объяснить этого, но чувствовал, что прежде никогда не знал человека, способного за один только вечер изгнать из него столько болотистой тревоги и тоски. Перебегая от родинки к родинке, он отстраненно прикидывал, было ли ему когда-либо хотя бы вполовину так же спокойно, как прямо сейчас. — Тони, ты чего? — тихим голосом зовет его мужчина. — Ты расстроился из-за этой глупости? Милый, брось… на самом деле, я и правда соврал, — он тянется вперед, нежно касаясь губами лба Кроули. — Пизди-и-ишь, — тянет он, широко улыбаясь, и Эзра только осторожно улыбается в ответ. На животе тоже есть родинки. Их две — побольше и поменьше. Если взять за третью точку пупок, можно прочертить почти прямоугольный треугольник, и, кладя голову на его грудь, Кроули лениво петляет подушечкой пальца вокруг вообраажемых почти-катетов, прочерчивая одним долгим движением почти-гипотенузу. В наступившей тишине это гипнотизирует его, и в полутрансе он выводит и выводит узоры, иногда отходя от периметра или вверх — к груди, или вниз — к скрытому одеялом паху. Из транса Кроули выводит тихий прерывистый вздох, доносящийся откуда-то сверху. Оказывается, что уже какое-то время Эзра Фелл мелко подрагивает от накатывающего возбуждения — Энтони понимает это, переведя взгляд ниже, на красноречиво бугрящееся одеяло. Кроули отклоняется и, опираясь на локоть, удивленно смотрит в его лицо. Мягкая бледность стремительно покрывается румянцем настолько сильно, что это становится заметно даже в деликатном свете лампы. — А вы темный тип, мистер Фелл, — ухмыляется он. — Я даже немного завидую. — Что? Ты о чем? — шепчет он, крепко прижимая узкую ладонь к своей груди. — Давай спать. И, верный своей привычке, он пытается скрыть румянец, занявшись какой-то деланно важной глупостью — тянется через Кроули к включенной прикроватной лампе. Кроули считает это его ошибкой, его стратегическим просчетом. Он выпутывает свою руку из тесноты между тел и запускает пальцы в мягкие волосы, притягивая мужчину к себе, чтобы мокро поцеловать в губы. Рука Фелла, так и не дойдя до тумблера выключения, опускается рядом с разметавшимися по подушке рыжими волнами, принимая на себя часть его веса, и, разрывая поцелуй, чтобы надышаться, Энтони прижимается к синей венке на запястье. Губами он чувствует, как часто она пульсирует, и это вызывает у него очередную глупую улыбку. — Давай еще раз, — скорее утверждая, чем спрашивая, говорит он этой венке. — Хватит, — Эзра мягко целует его в лоб. — Отдохни. Я никуда не денусь. — Пиздишь, — смеется Кроули неискренним, надрывным смехом; Эзра смотрит на него ласково и печально. — Нет, — он отрицательно качает головой, от чего еще влажные кудри колышутся. — Я обещаю. Если ты захочешь, я буду рядом. Кроули слегка выгибается и разводит ноги, прижимаясь пахом к его возбужденному члену. Кроули не верит этому обещанию. Кроули верит, что может получить его только сегодня, и, значит, должен получить как можно больше. Кроули верит, что Эзра умеет врать во благо, а благо никогда не было особенно расположено к нему. — А сейчас, ангел? Он двигает тазом, вызывая еще один судорожный вздох. — Если я захочу сейчас? Эзра замирает. Он уже понял, что не может отказывать Кроули, что готов был бы исполнить любую его прихоть. Абсолютно любую, пусть даже это шло вразрез с его собственными идеями — он хотел бы только, чтобы Энтони Кроули чувствовал себя настолько хорошо, насколько это вообще возможно. Все странное, мазохистическое коварство заключалось в том, что прихоти Кроули не заботились о Кроули. В центре прихотей Кроули Эзра Фелл раз за разом обнаруживал себя. — Но ты же не хочешь сейчас, — напоминает ему Фелл. — И ты совсем не обязан… — Мой член не хочет, — перебивает Кроули, оглаживая свободной рукой мягкие бока и живот. — Не слушай его, он придурок. Я хочу. Его удерживают какие-то невидимые силы. Они слабые — Кроули устал, в нем больше нет энергии, которая могла бы гореть и змеисто извиваться — и весь трюк в том, что он, Эзра, еще слабее. Он сдерживал себя слишком долго, притворяясь кем-то, кем на самом деле не являлся, и теперь вырвавшаяся на волю человеческая натура устроила вакханалию на руинах деланного благочестия. Он не может сопротивляться его обнаженности, трепетной и нежной в мягких теплых полутенях, его улыбке, его смеху и его искристым уставшим глазам. — О, я понял, — Кроули понимающе кивает, — понял-понял-понял, я помню правила. Прижавшись головой к запястью и заглядывая Феллу в глаза, он одними губами просит: «Трахни меня». — Зачем ты это делаешь? — непонимающе шепчет Эзра, все еще заставляя себя не касаться его. — Потому что мне никогда не было так хорошо, — признается Энтони неожиданно для самого себя. Эзра целует его в шею, вздрагивая от тихого, полного довольства стона. — И ты не возненавидишь меня? — спрашивает он, отмахиваясь от того, что сейчас в ответе Кроули может быть как и очень много правды, так и совсем не быть ее. — Завтра, когда проснешься? «Когда твой мир больше не будет кончаться там, где кончается спальня, а опять станет большим, сложным и мерзким» Энтони смеется — устало, хрипло, искренне — и, оторвавшись от длинной шеи, Эзра видит, как в уголках его глаз собираются слезы. — Ты тоже придурок, — обессилено говорит он.