Денди и Бродяга

Площадь Гриммо, 12 Сам не знаю, Гарри, чем меня так – аж до спазма в горле – зацепила немудрящая эта история. Наверное, тем, что мне как будто показали: смотри, мол, не ты один на свете наворотил херни. Не ты один оступился, не одного тебя занесло куда-то налево и вообще не туда. Можно, оказывается, и вот так: изменить, предать, бросить – а потом всё равно вернуться. Уйти как мудак – а умереть как человек. Значит, должен быть шанс всё исправить и у меня тоже, раз Эдди Дугласу удалось. Я себе пообещал, что буду стараться… Ха! Видно, старина Мерлин болт забил на все мои обещания. Толку с них вышло ноль. А магловские девчонки… Что греха таить, Гарри, и у меня с ними бывало. Но всё как-то сходило легко, без обид и без мухлежа, не то, что с Мэри МакДональд. Всегда они меня выбирали сами и сами прямо говорили, чего хотят. И я всегда предупреждал в ответ: я бродяга, я залётный, я приду и уйду, не останусь с тобой надолго... Может быть, это всё равно было нечестно – маг-не-тизм и все дела, – но прощались мы вроде всегда по-хорошему. Правда, настоящего своего имени я тоже никому в большом мире не называл: из фамилии сделал себе кличку. Но что тут попишешь, если с таким имечком, как у меня, только в цирк или на собачью выставку. Не объяснять же потом всем пацанам на тусовке, что папаша у меня Орион, а мамаша Вальбурга, прямо так и в родословной прописано… Н-да. Но после этой истории я твёрдо решил с девчонками до времени завязать. Да и некогда было. Те ещё выдались каникулы… Забота пришла, откуда мы с твоим отцом не ждали, а стоило бы ждать. Большой мир не отпускал, не давал забыть о себе, как океан не даёт о себе забыть, если живёшь на острове. Судьба опять меня, как щенка, тыкала носом в лужу: мол, решил, что у тебя горе? – Так на ж тебе, любуйся на чужое горе, похлеще твоего… …Ты думаешь, Герми первая, перед кем между выпуском из школы и уходом на войну встал этот вопрос: что делать с родителями? Нет, малыш. Не первая. Это у нас с твоим отцом не было ничего за плечами – как теперь у нас с тобой… А Рему было кого терять. Хвосту тоже, но тот всё равно дома оставаться не собирался. И всё же мать у него была магла, надо было как-то пристроить её и отчима, чтобы их не нашли, если будут искать. Хотя в том, что искать будут, Пит сомневался. У него, кстати, в семье всё было в точности по Андромединому слову: отец-волшебник женился на матери-магле прямиком со школьной скамьи, прожил с ней от силы год и растворился в воздухе. Ни его, ни алиментов до девяти лет Хвост видом не видывал, не помнил папашу ни в лицо, ни по имени. А в девять у сына случился первый стихийный выброс – и на тебе, любящий отец тут как тут. Мать приняла его: куда деваться, соломенной вдовой жить опостылело, да и выбросы у ребёнка порядком её напугали. Обрадовалась, что рядом с ними будет кто-то, кто знает, что делать. Правда, у неё к тому времени имелся ухажёр из маглов, но сыну он не нравился, Пит даже рад был, когда отец его отвадил. А тот сперва баловал сына, объяснял про магию, читал барда Биддля. Потом стал пропадать куда-то – всё чаще и чаще, дольше и дольше. Не предупреждал, когда уйдёт, а о том, где был, врал напропалую. Деньги в доме то бывали навалом, то пропадали невесть куда. Где он их берёт, куда девает – мать так и не добилась. Пожил так пару лет, вытянул из матери всю душу, заскучал и удрал с концами – на сей раз в Америку. Сперва от него что-то приходило: письма, открытки. Вроде даже деньги какие-то. Потом всё заглохло. Потом прислал вырезку из «Ньюс Мэджик» с объявлением о своей новой женитьбе и колдографию с молодой женой. И опять глухо. Мать отрыдала, плюнула на эту колдографию и вышла замуж за того самого ухажёра. Так, по словам Андрэ, чаще всего и бывает. Свои уходят к своим; разве только если и впрямь любовь… Питеру теперь даже возразить было нечего против отчима: они оба с матерью понимали, что дороги их вот-вот разойдутся с концами по двум разным мирам. Да ему, по-моему, отец так и так был ближе, чем мать: тот всё ещё изредка слал сыну открытки, и Пит его цидулками хвастался куда больше, чем материнскими письмами. Но я не о Питере сейчас хотел рассказать. Этому жмыру ушастому всегда всё было трын-трава. А вот Ремус… Там, брат, вышла история похуже. Миссис Люпин была ведьма, каких у нас называют дикарками: в десятом поколении, без мужа и без прописки по нашу сторону Барьера. Говорю «миссис», но была ли она замужем за Ремовым отцом – неведомо, и уж во всяком разе фамилия эта не от него. Кто он был – вообще разговор отдельный. Вопросов я ни ей, ни сыну, ясное дело, не задавал, но думать-то не запретишь… Жила она всю жизнь среди маглов, учиться в Хогвартсе вроде бы училась, но закончила, нет ли – я не понял. Колдовала не по-нашему. Но главное – своим колдовством она на жизнь зарабатывала. Все те немногие разы, что мы бывали у них в гостях (Рем, правда, каждый раз психовал жутко), к ней постоянно стучали в дверь какие-то женщины, заходили, шептались о чём-то, плакали, просили, благодарили, совали свёртки с едой или детскую одежду… И она всех принимала безотказно. Только один раз я услышал, как она страшно кричит на просительницу: - С ума сошла? Хватай машину, вези ребёнка в больницу, дура! Ему операция нужна, а ты ко мне за травками припёрлась! Я что, по-твоему, правда чудеса творю, что ли?! Машины у той не оказалось, зато у меня была, так что в больницу мы в тот раз успели. Но каким боком это всё подходило под Статут и не рисковала ли миссис Люпин Азкабаном за своё ремесло, я так и не понял. О том, что жили они в нищете, говорить ни к чему. С чего богатеть-то? Обращались к ней всё больше те, с кого и взять было нечего. Платили, сколько сами хотели. В доме вечно было шаром покати, но её это вроде бы и не волновало. Как-то раз она умудрилась напрочь забыть, что Рем пригласил нас в гости, открыла дверь и охнула. И что ты думаешь? Только хлопнула себя по лбу, и через пять минут дом сиял чистотой, на плите шкворчал здоровенный омлет всего-то из пары яиц, а в духовке подходил шикарный пирог из горсти муки и трёх яблок. Самая заправская чистокровка бы ловчее не выкрутилась. Из-за этой ли её безалаберности Рем так нервничал перед каждым нашим визитом, или было тут что-то ещё? Иногда мне казалось, что он за неё волнуется, как взрослый за ребёнка. Если была возможность, всегда старался ей позвонить от меня или из уличного телефона. Вот только телефон у них дома вечно отключали за неуплату. А ещё она была молода. Моложе всех наших матерей. Больше тянула на старшую сестру, чем на мать такого взрослого сына. Молода и красива, и те маглы, которым она помогала, почти все смотрели на неё злобно. Даже когда приходили благодарить, улыбки у них выходили какие-то кривые. Что тут скажешь? Ведьма и есть ведьма, хоть в мантии до полу, хоть в заношенных джинсах. Они в ней чуяли чужую, как собаки чуют лисицу. В сыне она души не чаяла. Не знаю, где наскребла денег, чтобы собрать его в Хогвартс; не знаю, что ела сама и чем кормила младших в тот день, когда побаловала нас таким роскошным пирогом. Что? Да, младших. Ты не знал? Вот в них-то как раз и было всё дело… Понимаешь, Гарри… Пока мы живём, оказывается, мы почти ничего вокруг себя не видим. А видим, так не задумываемся. Иному, вроде меня, надо расшибиться носом об стену тюремной камеры, чтобы начать вспоминать и мало-мальски сопоставлять хоть какие-то факты. Мы вроде бы каждый день жили рядом с Ремом, все трое; и в то же время неведомым образом продолжали верить в то, что написано в учебнике по ЗОТС. Сказано, что ликантропия передаётся через укус – значит, передаётся. И все мы это читали, и я тоже читал, и отвечал на экзаменах, и даже в голову не приходило спросить: как же так? Сколько полнолуний за четыре года мы провели с Серым бок о бок; сколько раз мы с ним в шутку дрались, бегая по ночному лесу; сколько раз – особенно поначалу – мне приходилось удерживать его силой, когда он терял себя, и ждать, пока не опамятуется… Да я бы и подсчитать не мог, даже если бы захотел, сколько раз он мне при этом клыками компостировал шкуру. И что? Да ничего. Заживало, как на собаке. Где она, спрашивается, была, их хвалёная ликантропия? Она что, на анимагов не действует? Тогда почему в учебнике об этом ни слова? Дальше. Все знают, что оборотни живут стаей и роднятся всё больше между своими, как, в общем-то, любые живые твари, волшебные там или нет. И рождаются у всех волчиц почему-то сплошь волчата, а не обычные дети. Или что, может, кто-то скажет, что родители их сами кусают, чтобы передать болезнь по наследству? Да ладно? Вот прямо так, да? Рем вроде бы помнил ту встречу с Сивым на пустой детской площадке. Помнил, как потянулся погладить большую собаку, а та в ответ его хватанула. Вот только шрама у него не осталось. Ладно, допустим, мог шрам исчезнуть при трансформации. Но всё равно, откуда его мать сразу догадалась, что это была за собака? Почему не потащила сына к магловскому доктору? Почему вообще она с сыном оказалась в том городе одна как перст? За что собственная мать её выгнала из дому? Рем бабку в глаза не видел, только слышал несколько раз по телефону. Вроде бы, когда появились двойняшки, та сменила гнев на милость и стала забирать внучек к себе время от времени. Но приезжала за ними, пока Рем был в школе, и на старшего внука так ни разу и не пожелала взглянуть. Что за дела, почему? Пресловутой ликантропии боялась? Но ведь не с рожденья же он ею болел? Или с рожденья? Кто он был, его отец? Вот так думаешь, думаешь и додумаешься чёрт-те до чего – аж самому становится страшно… Но говорю же, до самой тюрьмы я и вовсе не имел такой привычки – думать. Да и там не сподобился бы, если бы не… Ладно, об этом потом. В своём месте и в своё время. Я уже говорил, что сына миссис Люпин любила до беспамятства? Довольно было посмотреть, как она встречала его на платформе, чтобы в этом не сомневаться. Ни на какого мужа она его бы не променяла. А мужа привести в дом к пасынку-волчонку нечего было и думать; если она, конечно, с самого начала знала, что растит волчонка. Но знала или нет, а всё-таки она была совсем молодая, и красивая, и жила одна среди маглов… Короче, Рему было девять или десять, когда от кого-то у неё родились двойняшки. Девочки. Как говорится, сюрприз так сюрприз… Понятное дело, тут им стало совсем туго. Рем говорит – всё лето разрывались с ней вдвоём между коляской и огородом… И в довершение всех бед по осени у него случилась первая трансформация. Просто заснул дома, а очнулся в лесу милях в двадцати, измученный, ничего не помня. Чудом добрёл до ближайшей заправки, позвонил, мать примчалась в пять минут, белей простыни, обхватила его лицо руками и посмотрела почему-то первым делом на зубы. Только тут, говорит, он понял, что противный вкус у него во рту – это была кровь… Слава Мерлину, оказалось, что собачья. Двух здоровых шавок потрепал возле какого-то склада. Те сами виноваты, это ж совсем без мозгов надо быть – брехать на оборотня… Могло выйти куда хуже. Да… И вот, говорит Луни, стоят они с матерью в обнимку возле дороги, оба дрожат и не могут успокоиться. А потом наконец поднимают друг на друга глаза. И он видит, что глаза у неё чёрные от ужаса. Она-то знала, что это только начало. Видно, до тех пор всё-таки надеялась, что как-нибудь обойдётся. Ан не обошлось… И вот теперь сына надо где-то прятать. Лучше всего за железными дверьми под семью замками и тройным Коллопортусом. А у неё дом – развалюха на честном слове, ни одна дверь толком не запирается, и в спальне двое мелких в кроватках. Что творилось тогда у неё в голове – представить не берусь, моих собачьих мозгов на такое не хватит. Но сына она не бросила. Отвезла младших к матери и просидела с ним вдвоём в подполе три ночи. Говорит, сварила аконит, но поить его не решилась: этой штуковиной отравить как нечего делать, если чуть ошибёшься. Давала дышать над паром. Сама заодно с ним надышалась так, что полдня встать не могла… Да. Это тебе не леди Вальбурга с её дырками в голове и прорехами в родовом гобелене. Что может твориться на душе у настоящей матери в такую ночь, того нам с тобой, брат, знать не дано… А вот что потом творилось с её сыном, это я видел. Видел, только не задумывался. Семь лет не замечал, как парня в дугу сгибает под грузом вины и страха. Он вбил себе в голову, что перед всеми кругом виноват и всем вокруг должен за то, что он таков, какой есть: должен матери, соседям, Дамблдору, нам… Даже у Сохатого не получалось эту дурь из него вытрясти. И всю свою волчью жизнь бедняга Рем до смерти боялся. Боялся не луны – кой чёрт страшного в луне, это даже не страх, это всего-навсего боггарт! Боялся себя. Боялся, что вдруг в полнолуние его опять накроет, а мать или мелкие окажутся рядом. Вот это, я скажу тебе, страх так страх… Мы-то думали, что решили для него все проблемы, когда дали ему стаю и вожака. Ха! Ни черта мы не решили. Страх уже врос ему во все потроха и пустил там корни. Он твёрдо уверовал, что проклят. И что единственный способ избавить от проклятия тех, кого любит – это избавить их от себя. Держать их подальше. Лучше всего – в другом полушарии. Что? Ага, так и есть. В точности, как и Гермиона додумалась на его месте. Только она выбрала для своих Австралию, а он – Америку. Америка, Америка, страна мечты… Чего только он не рассказывал мне про неё, Гарри, про эту Америку. И единой-то магической школы там нет, сколько общин – столько школ, замучаешься разыскивать в них двух приезжих девочек, даже если кому приспичит. И колдуют везде по-разному, и законы в разных общинах разные: на Севере, на Юге, в городах, в резервациях, в гетто… Не понравилось тебе где-то – переезжаешь в другое место, и все дела. Да ещё рядом Канада, а там уж и вовсе рай земной – леса, озёра, водопады… И никаких сокрытых земель не надо: и без них места не оберёшься. Есть штаты размером со всю Британию, а народу в них живёт меньше, чем в одном только Лондоне. Названия-то какие: Вайоминг, Айова, Мэн… Век ищи – не сыщешь. - И что твоей матери делать в том Вайоминге, Серый? Медведицам женихов привораживать, колики лечить у медвежат? - Да ну тебя, Чёрный, я серьёзно… Здесь ей оставаться нельзя, понимаешь? Тогда я, пожалуй, не понимал. Потом, через много лет, понял. А может, объяснили… Таких, как миссис Люпин, всегда травить будут первыми, при любом хреновом раскладе. Хоть с нашей, хоть с магловской стороны. Бывают, знаешь, во всяком стаде жертвы, которых первыми выцеливает любая свора. Масть у них слишком светлая или запах самый сильный… И само стадо их не принимает, вечно выпихивает на обочину. Вот она и была такой жертвой. Красивая, нищая, одинокая, не такая, как все. Ни в чём не виноватая, но кому до этого какое дело? Зато всем вокруг как бельмо в глазу её незаконная магия, неправильная жизнь, неизвестно чьи дети… Платья всего два – и те слишком коротки. Среди сушёных трав под потолком веранды вечно припрятан косячок. Церковь обходит десятой дорогой. Чужие мужья ей вслед шеи выворачивают. Что тут разбирать? Ведьма! Ату её! А навстречу с другой стороны тоже рычат: лечит без лицензии… магловские методы… несанкционированное вмешательство… нарушение Статута… Безобразие! Какой статус крови у детей? Святотатство! Предательство крови! И с обеих сторон разом: блуд! Мерзость! Дурной пример! Ату её! Ох, что-то занесло меня, малыш… И самое смешное, что мысли это как будто и не мои, и слова не мои. Я даже знаю, кто это во мне говорит. Как будто наяву слышу голос, который стрезва не услышать мне уже никогда. Да и никому больше на свете этот голос никогда ничего не скажет… А миссис Люпин… Ну да, она мне нравилась. Свойская, весёлая, славная. Сумасшедшая немного. Нахлебавшаяся горя по первое число, и всё равно весёлая. Не будь она матерью Рема, я сказал бы: девчонка первый сорт. И ни Азкабана, ни участи тёти Дореи я ей точно не желал. А ещё меньше желал увидеть когда-нибудь над их домом Чёрную Метку. Только вот почему-то выходило, что для этого надо спровадить её на край света и никогда в жизни больше не видеть. Разлучить с сыном навсегда… Вот так, малыш. Мало было нам с твоим отцом осиротеть: надо было ещё и Рему с Питом помочь заделаться сиротами при живых родителях. Отговаривать у меня язык не повернулся. Рему я сказал только одно: Серый, если возьмёшь деньги на эту затею в другом месте, не у меня, то ты мой враг навсегда. Так мы с ним иногда наедине друг друга звали для краткости: Чёрный и Серый. Он мне условие поставил: только в долг… Представляешь, потом оказалось, этот чудик все двенадцать лет моего срока деньги копил, надеялся когда-нибудь вернуть… Накопил, понятное дело, от жилетки рукава. Я всё равно ни гроша от него не взял бы… Короче, все оставшиеся каникулы мы с ним убили на эту историю. Билеты купить, найти жильё, да деньги на первое время, да машину – в Америке без этого никак! А сколько всё это стоит? Где узнать, где достать, как перевести галлеоны в доллары… Знакомых по ту сторону океана – никого, кроме Питова папаши, а тот не то что помогать нам не рвался – вообще пропал с горизонта. Вроде примкнул там к какой-то маго-мормонской общине; даже спьяну представить не могу, что это такое и с чем его едят… Короче, не знаю, как Рем рассчитывал справиться без меня. О том, чтобы перед разлукой он оторвался от матери и малявок ради какой-то поездки, даже речи не шло. Питер так, как он, заморачиваться не стал. Выкрутился проще: подделал на свою мать липовое свидетельство о смерти. Фамилию она всё равно сменила, выходя замуж, а под новым именем её никто искать бы не докумекал, кроме тех, кому положено о ней знать… Но тоже пришлось уговаривать отчима, чтобы увёз её подальше от знакомых мест. Мало ли что. Почему я тогда не догадался, Гарри? Почему не надоумил маму твою сделать то же самое? Какой сквозняк у меня гулял в голове, если я не подумал ни о ней, ни о том, что у неё тоже есть родители? Ладно, что уж теперь оправдываться. Пёс думает не башкой, а носом; ну, а твоих деда и бабку по матери я сроду в глаза не видал и нюхом не чуял. Не знал даже, что у них есть ещё одна дочь. А сам я был наглая богатая шпана, барчук, которому жизнь до недавних пор сама стелилась под ноги, и который ни о ком за пределами своей стаи заботиться не умел… …Миссис Люпин уезжать не хотела. Вернее сказать, соглашалась ехать не раньше нашего выпускного бала. Не нам с тобой объяснять, что медлить было чертовски опасно, а появляться с сыном на вручении дипломов – и того опаснее. Тот самый список кандидатов в Орден наверняка уже лежал на столе у кого-нибудь из министерских шпионов. Мы не шифровались так, как ковеновцы в своё время; нам было не до шпионских игр, люди были нужны. И что Рема, отличника и старосту, в Орден примут почти наверняка – в этом вряд ли кто сомневался. Но ей было всё равно; она хотела быть с ним рядом хотя бы в этот день, в этот его праздник, если больше уже никогда… тут у неё голос сорвался. Разговор этот случился ближе к концу каникул в очереди у американского посольства, когда Рем на минуту отошёл потолковать с клерком. Миссис Люпин всё время смотрела на него, как будто впрок хотела наглядеться – а тут вдруг сжала мою руку горячей дрожащей рукой и зашептала, глотая слёзы: - Я не могу, я не могу, ты понимаешь… Я не увижу его больше… Я во сне вижу чёрную тучу и зелёные молнии – и не говори мне, что это ничего не значит… Я гадала на воде, на свечах, на снегу – выходило одно и то же: никто из вас четверых не доживёт до сорока, может быть, только ты… У тебя одного линия жизни пресекается дважды… Я не спрашивала, что это значит… А Рем, Рем, он не проживёт долго, не будет счастлив, будет совсем один долгие годы… куда и зачем я еду? Я сына бросаю, ты слышишь, бросаю сына на смерть… Веришь ли, Гарри, меня аж в пот кинуло. Для меня это было слишком. Я не хотел знать, когда и как умру; не хотел пережить друзей, но уж если б пришлось, меньше всего хотел знать заранее, кому из нас сколько осталось. Легче с ума сойти, чем жить с этим всю жизнь. А она знала, знала, ты понимаешь? Стояла рядом со мной и предвидела смерть сына, до которой оставалось ещё двадцать лет, но для неё это было прямо сейчас. У меня будто земля пошла трещинами вдруг под ногами, такой повеяло жутью… Чёрт их забери, эти прорицания, Гарри, заодно с тем, кто всё это придумал! Сто раз уже с тех пор, как начал эту историю, слетало у меня с языка: «если б знать» и «если б я знал тогда», но правда в том, что мы хотим не знать – мы хотим предотвратить. И я спросил: - А если вы останетесь, миссис Люпин? Тогда это всё не сбудется? Она как-то вся обмякла и обернулась ко мне, словно вдруг вспомнила, кому это всё говорит. Покачала головой и улыбнулась дрожащими губами: - Тогда я буду рядом. Беда в том, Гарри, что не те это слова, которые могут остановить восемнадцатилетнего пацана. Я чего только сейчас не отдал бы, чтобы тётя Дорея была жива, но рядом в минуту опасности видеть её совсем не хотел бы. И Рем, как по мне, наверняка чувствовал так же. К тому же сорок лет – это же бог весть когда ещё, это глубокая старость, кто же в восемнадцать загадывает так далеко! Да ни один из нас, об заклад побьюсь, и не рассчитывал столько прожить. Воину старость не к лицу… Ну, разве только он вдобавок ещё и мудрец, вроде Дамблдора. И я выбросил её слова из головы, не позволил себе поверить, просто не захотел… А ей напомнил: - А как же девочки, миссис Люпин? Она сникла. Оба мы знали, и Рем знал, что, если бы не малявки, она бы с места не сдвинулась. Так и разрывалась между любовью к сыну и страхом за мелких. Если бы не они, может быть, и Серый бы сдался, не стал бы отрывать её от себя… Но они были, и в них была вся загвоздка. … И тогда она сказала мне, понизив голос, кидая отчаянные взгляды то на меня, то на Луни, – сказала очень странную вещь, Гарри: - Обещай мне, что переломишь судьбу Рема, если успеешь. Если к тому времени будешь жив и сам переломишь свою судьбу. Обещай. Я бы в тот миг что угодно пообещал ей, хоть горячий снег, хоть полуденную росу. Пёс внутри скулил и перебирал лапами от бессилия. И я кивнул ей, глядя в глаза, сам не зная, на что подписываюсь, лишь бы она перестала на меня так смотреть. И она перестала. Собралась с силами и улыбнулась. Я оглянулся – Рем уже спешил к нам, тоже улыбаясь из последних сил… Вот так я дал ещё одно невыполнимое обещание, малыш. Сколько их у меня набежало – даже сам не считал. Страшно было считать… Да… Говорю же, каникулы выдались – не дай Мерлин врагу. Пока мотались с Лунатиком по делам, я остановился в «Дырявом котле», и Сохатый со мной за компанию. Полнолуние в тот год прошло ещё до пасхи, так что в Блэкстоун мы даже не наведались ни разу. Незачем было. И к тому же… Сказать по правде, после истории Эда Дугласа как-то не тянуло меня смотреть на себя в тамошние зеркала. Тот Сириус Блэк остался позади. А новый… Новый перевернул страницу и собрался начать всё заново. Без мимолётных связей чёрт-те с кем, без приключений на стороне. Без всего такого, за что потом придётся краснеть. Так что там всё-таки маглы говорят насчёт дороги и благих намерений? Малфой-Мэнор, малый кабинет …В том марте мне предоставился случай ещё раз оценить по достоинству такт твоей матери. Она сама пригласила твоего крёстного на каникулы, воспользовавшись правом хозяйки дома. Как ни был я ему рад, но, признаться, вид его меня поразил. Разумеется, он ничего не рассказывал мне о своих личных делах: между нами, повторяю, подобное было не принято. Но я не слеп. Настолько потерянным видеть его мне ещё не доводилось. Наши общие проекты больше не увлекали его; похоже, интерес к деньгам и к собственному будущему он утратил одновременно и навсегда. Мы беседовали о книгах. По-моему, я подарил ему тогда редкое издание Джона Непера; но даже радость его от подарка казалась вымученной. Он побледнел и похудел, как после долгой болезни. Твоя мать, кажется, заметила это: во всяком случае, она приложила столько ухищрений, чтобы заставить его хоть что-нибудь проглотить за столом, что он, боюсь, принял её за образцовую наседку. Впрочем, едва ли он в тогдашнем своём состоянии способен был осознать её усилия. И опять-таки именно ей принадлежала счастливая идея пригласить кузена Эвана, чтобы разнообразить нашу компанию. Я даже обрадовался ему – свидетельство крайнего отчаяния, потому что обычно ни я, ни Северус в третьем собеседнике не нуждались. Твой дядя Эван был человек лёгкого нрава и острого ума, но наши учёные беседы наводили на него тоску; он предпочитал развлекать других и развлекаться сам, в чём и признавался неоднократно. Его появление было действительно кстати, но вот чего не предвидела наша хозяйка, так это того, что первый же вопрос Северуса к новому гостю будет: - Ты давно видел Млисс? Ситуация сложилась весьма неловкая. Твоя мать и Мелисса Паркер принадлежали к разным кругам, а в разговоре с дамой, как ты должен знать, не принято упоминать женщин не её круга. Причём вина в его промахе была целиком моя: мне следовало догадаться, что вид Розье вызовет у твоего крёстного только одну ассоциацию. Видишь ли, скрепляющим звеном всей их компании была именно Мелисса. При тебе, вероятно, так или иначе упоминалось, что твой дядя со своими неизменными спутниками – Уилкисом и Мальсибером – ещё в школе приняли в своё содружество твоего крёстного, и что дружба эта продлилась до самой смерти троих из верной четвёрки. На самом деле всё обстояло несколько иначе. И Уилкис, и Мальсибер, и Эван – все они были свитой Млисс Паркер, её друзьями и подданными едва ли не с первого курса. Она была главой их ковена и вожаком стаи. Они шли туда, куда вела она, играли в игры, придуманные ею, смеялись её остротам и восхищались её выходками. Никто из них не был в неё влюблён – или, во всяком случае, не сознавал этого, – но двое из троих незадолго до смерти успели жениться… Так вот, жена Уилкиса оказалась кудрявой миниатюрной брюнеткой, похожей на Мелиссу, как бледная копия на оригинал. Говорю тебе, Млисс была для них больше, чем предметом первой влюблённости: она была их вождём и пророком. Она свела их вместе. И она же в конце концов – далеко не сразу – заставила их принять в свой кружок Северуса. К слову сказать, труппа в их балаганчике подобралась на редкость разношёрстная. Розье – почти уайльдовский типаж: светский денди, остроумный и немного сентиментальный; Мальсибер – дуэлянт и задира с грубоватыми замашками шекспировского Пистоля; Уилкис – тому скорее импонировала классическая «трагедия мести» с её мрачными масками, бунтарями и заговорами. У них было мало общего между собой и ещё меньше – с нелюдимым и желчным книжником младше их на два года. Но Млисс затащила их всех в дуэльный клуб, Млисс увлекла их за собой в бесконечный мир магических войн и магических тайн, и её стараниями Мальсибер, впервые побитый Северусом в честном бою, наконец пожал ему руку, а Уилкис, покорённый интересом слушателя, извлек для него на свет весь длиннейший свод своих семейных преданий. De mortuis aut bene, aut nihil, но обоих вышеупомянутых персонажей я, признаться, всегда с трудом переносил. Однако детская дружба неразборчива: твоему крёстному льстило, что его приняли в их круг, причём приняли как равного, без всякого пренебрежения его летами, бедностью или статусом. По правде сказать, пренебрегать было некому: по развитию он далеко опережал их всех, богат никто из них, кроме Эвана, не был, ну а заикаться о статусах и чистоте крови в присутствии их атаманши не стал бы даже последний глупец. Млисс заставила своих подданных принять новичка, научила ценить его ум, а уж признать и уважать свою смелость он их вынудил сам. Знаком ответного доверия с его стороны стала тайна его истинной фамилии. До этих троих только мне и Мелиссе даровано было право называть его «Принс». Сближение Северуса с троицей друзей пришлось в основном на годы после моего выпуска, так что в школе я мало наблюдал их вместе. Но почему, собственно, уклад их маленького клуба должен был измениться ради новичка? Помнится, до его появления они не могли пробыть и пяти минут втроём, не заскучав и не отправившись на поиски атаманши. Она была стержнем, на котором держался их совместный день, и до поры до времени они отчаянно ревновали её к новому приятелю. Одним словом, в тот день у меня в гостях Северус повёл себя ровно так же, как все они вели себя в школе. Однако тут, увы, вступили в силу законы взрослого мира: школьная дружба может не признавать общественных различий, но тем жесточе они ударят по ней после выпуска. Дружба мальчишек из разных слоёв и сословий может распасться, а может и сохраниться на многие годы, но дружба мальчишек с девчонкой встретит куда больше препятствий, когда они превратятся в молодых людей и девушку на выданье. Твой дядя Эван вполне мог – и не замедлил это сделать – ввести своего друга в дома, где бывал сам. Но привести с собой даже в собственный дом незнакомую девушку, не представив её как свою невесту, в то время было так же невозможно, как и теперь. А больше половины наших знакомых, увы, Мелиссу не принимали. В этом не было ничего личного – вопрос приличий и не более того. Для всех, кто был связан родством или близким знакомством с покойной леди Паркер, оскорбление её памяти заключалось уже в самом существовании Мелиссы. Избежать их осуждения, притворившись, что не знаешь о происхождении девушки, было нельзя: она носила фамилию деда. Впрочем, без этой фамилии она была бы и вовсе никем, и доступ в общество ей так или иначе был бы заказан. Сейчас, по крайней мере, Джосайя Паркер мог ввести её в те дома, с которыми был связан лично, а не через жену. К несчастью, таких домов было не так уж много, и Блэки к их числу отнюдь не принадлежали. Твоя мать не вольна была пригласить к себе Млисс Паркер, даже если бы захотела. Всё, что она могла сделать в тот момент – это найти предлог нас ненадолго покинуть, чтобы дать нам время без неё обсудить щекотливый вопрос. В ту неделю Северус, Эван и Мелисса дважды или трижды где-то встречались втроём, а возможно, и все впятером. Позвать с собой меня, не позвав мою жену, они, как ты понимаешь, не могли. Но отныне и над ними довлел груз приличий: молодые люди не имели больше права афишировать свою дружбу с барышней, так что для общества их компания превратилась из союза пяти в союз четверых. Их спутница словно обрела невидимость. Ни упоминать, ни замечать её при встрече среди повзрослевших общих знакомых больше не было принято. К тому же ей самой негде было принимать гостей, а приятели в свой черёд не могли пригласить её ни к себе, ни с собой. Проводить время вместе у них была возможность только за Барьером. Должно быть, Северусу в те дни и месяцы отчаянно не хватало её поддержки, и эти надуманные препятствия выводили его из себя. Терпением он никогда не отличался. Не это ли стало одной из последних причин несчастья? Полагаю, что со своей подругой Северус был откровеннее, чем со мной; однако это не более, чем догадки. Обстоятельства вновь сложились так, что из их общения я был исключён. Возможно, это была его ошибка, возможно, моя. Так или иначе, в ту весну и лето он отдалился от меня и сблизился с нею. Без спора, я должен был проявить настойчивость, должен был предвидеть, что восемнадцатилетние юнцы в его состоянии склонны к непредсказуемым поступкам… Легко говорить это сейчас. А тогда гордость моя была уязвлена, в мозгу отравленной занозой засели слова твоего деда о человеческой благодарности, и в довершение бедствий со дна собственной души на меня глядело «чудовище с зелёными глазами», как известно, способное даже из блондина в одночасье сделать венецианского мавра. Ревность – худший советчик из всех возможных, даже если это ревность друга, а не любовника. Вместо того, чтобы настоять на откровенном разговоре с твоим крёстным, я встал в дурацкую позу. На его отчуждение я ответил отчуждением, хотя должен был бы показать себя старше и умнее… К несчастью, превосходство его интеллекта на сей раз сослужило дурную службу нам обоим. Я не сделал ему скидку на возраст. А давить на него, чего-нибудь добиваясь, я никогда не умел… Итак, я дулся на него, как мальчишка, а он, как выяснилось гораздо позже, попросту робел перед новым мной – солидным и женатым. Может статься, и с его стороны в нашу глупую размолвку тоже закралась ревность; или картина чужой счастливой семьи так больно резала ему глаза, что все усилия твоей матери падали на неблагодарную почву. Ему показалось, что я изменился – а Млисс осталась прежней Млисс, единственным теперь человеком на свете, который знал к нему подход и которому он мог довериться до конца. И то, что в наперсники своей беды он избрал не меня, а её – безрассудную и азартную – как нельзя лучше говорит о его собственном безрассудстве. Наше с ним взаимное валяние дурака продолжалось более полугода. Полгода мы сохраняли деловые отношения и обходились друг с другом преувеличенно вежливо, как два обиженных подростка. Слава Мерлину, хотя бы страсть к книгам примиряла нас время от времени; иначе дело, боюсь, дошло бы до окончательного разрыва. И каждый из нас при этом не имел ни малейшего представления, за что ему такая немилость; и ни один не подозревал о том, какие демоны одолевают другого. Осознали собственную глупость мы оба, когда было уже слишком поздно. Полгода спустя две новости, подобно грому, грянули почти одновременно. Первой было замужество мисс Эванс. Второй – официальное появление на свет очередного дамблдоровского детища. Феникс уже в который раз вылупился из пепла, чтобы снова заявить о себе миру. И в ту же неделю, когда это произошло, на торжественном собрании Упивающихся под белым капюшоном одного из неофитов я, к вящему ужасу своему, узнал Северуса.